От ненависти до любви

Глава 33 - Ильт! - Ири стоял на пороге комнаты Эргета, глядя на него воспалёнными измученными глазами, под которыми залегли глубокие синие круги. Эргет захлопнул рот и без слов посторонился, пропуская юношу внутрь и не спрашивая, что ему понадобилось в начале первого ночи, тем более что из-за учёбы спать студиозы обычно ложились в одиннадцать. Герен Бренеж ввёл жёсткий режим, и занятия начинались в половине восьмого утра. Так что, пока не пройдёт неделя выпускных экзаменов, чтобы быть в форме, Ильт предпочитал ложиться пораньше. Алес, щедро проклиная тупоумие Бренежа, оказался вынужден перекочевать к себе в комнату, и теперь, проводя ночи в одиночестве, Ильт был вынужден признать, что это не так уж и плохо. По крайней мере, он высыпался. Ири, словно в прострации, прошёл внутрь и почти упал на разобранную, ещё тёплую кровать, потеряно обхватив голову ладонями. Ильт несколько мгновений смотрел на него с состраданием, а потом, порывшись в комоде, вытащил припасённую на праздники бутылку и без слов разлил коллекционное вино по бокалам, стоявшим тут же, рядом с изящным графином и громоздкими часами с танцующими пастушками, которые подарил ему Алес, чтобы Эргет не опаздывал. Набросил на плечи халат и, не стесняясь своих голых ног, сел рядом, сунув один из бокалов в руки Ири. Ири проглотил залпом, почти не чувствуя вкуса, хотя вино считалось безумно редким и весьма дорогим. Ильт вздохнул, понимая, что переводит напиток совершенно впустую – что-нибудь попроще в данном случае подошло бы гораздо лучше, но ничуть не сожалея, наполнил бокал друга заново, ожидая, когда Ири немного придёт в себя и сможет говорить. Судя по подавленному моральному состоянию, Ару требовалось выговориться, причём очень срочно, и было просто удивительно, что Ири продержался так долго, прежде чем прийти... Куда? Внезапно Ильту сделалось неуютно, словно по комнате прошёл морозный сквозняк, коснувшийся позвоночника липкими пальцами понимания. Стылого понимания, что ему, этому солнечному мальчику, принимающему абсолютно всех и каждого, некуда пойти. Вечный балагур Ири Ар. На секунду под ногами словно приоткрылась чужая бездна, зияющая дыра абсолютного одиночества, прикрытая сверху хлипким мостиком из наспех набросанной солнечной соломки. И вот Ири, жизнерадостный, смеющийся Ар, у которого никогда не было и не будет никаких проблем, в отличие от всех них, вечно чем-то обеспокоенных, погрязших в собственных переживаниях и заботах, которые они, совершенно не задумываясь и не стесняясь, вываливали на него. Потому что он всегда подставлял плечо, всегда приходил на помощь, готовый отдать всё, вплоть до последней рубахи... Беспечный компанейский Ар всё это время... был один? Ильт поспешил отвернуться и заново наполнить бокалы. Словно подглядел чужую, тщательно оберегаемую тайну, которую он не хотел знать, а Ар не предлагал делиться. Боги не могут иметь изъянов, и больно понимать, что иногда они оказываются удивительно слабы и человечны, вот только ты им ничем не сможешь помочь. И лучше не знать и сделать вид, что не увидел этого – дыры, слабости, желания прикорнуть на чужом плече. А может быть, к чёрту это понимание? Для чего нужны друзья? Для того и нужны, чтобы не воротить морду и оказаться рядом в трудный момент, послужить жилеткой для слёз, сказать пару слов. Даже если богам не нужны слова, и живут они по своим, совершенно непонятным солнечным законам, иногда приходится быть мудрее. Ири молчал довольно долго, рассеяно глядя перед собой. А затем Ильт, устав ждать, подошёл и крепко обнял его обеими руками, притянув к своей груди и гладя по волосам, как частенько проделывал с ним Алес. Правда, Алесу это действо доставляло куда больше удовольствия, чем самому Ильту. Но что-то подсказывало Эргету, что Ири сейчас нуждается именно в такой ласке. Ири вздохнул прерывисто, а затем... затрясся и заплакал навзрыд. Долго, мучительно, тяжело. И всё это время Эргет только крепче сжимал его плечи, впиваясь пальцами, пытаясь укачивать и понимая, что ещё никогда в жизни он не испытывал такого горячего желания придушить Мистраля... Мистраля? А может быть, обматерить злобно всю эту суку-жизнь. Так глупо всё получилось. Дебильно, идиотски, невероятно глупо. А не переступить через себя, не перешагнуть. Вот так вот. Жизнь гораздо сложнее и многограннее, чем кажется на первый взгляд, ничто в ней не бывает просто, иногда всё простое оказывается вывернутым наизнанку, удивительно сложным. Живи и ни о чём не думай, да? - Брехня собачья. Когда болит, оно болит, и ничего с этим нельзя сделать. Даже когда разумом всё удивительно хорошо и просто понимается. - Ильт... Я не могу. Не могу выносить это... - Ири давился, пытаясь успокоиться, и не в силах сделать это самостоятельно. Слишком долго боль копилась внутри, требуя выхода, и вот теперь прорвалась через плотину наводнением. Ар отчаянно хватал Ильта за рукава, вряд ли понимая, зачем это делает, сминая крепкую ткань, словно утопающий соломину в надежде выплыть на спасительный берег, вытрясти нечто, что могло дать ответ, решить разом все проблемы. - Почему так больно, Ильт? Почему? Почему оказалось так больно? И что ответить? "Это любовь, мальчик. Не больно получить в спину нож, Ири, больно получить его от любимого человека, от того, кому верил. Ошибка, заблуждение, стечение обстоятельств – оправдать можно, чем угодно, признать, что виноват сам... Но да, это больно, Ири. Что тебе сказать, Ар? Крепись? Живи? Делай выводы? – Смешно. Здесь нечего сказать, только молчать, бессильно стискивая зубы. Каждый человек обретает свой собственный опыт, своё понимание. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Ири Ар. В эту реальную, сука, взрослую жизнь…" Ар бормотал что-то бессвязное, плакал и ругался, вряд ли нуждаясь в советах Ильта. Всё он прекрасно понимал сам. Слишком хорошо понимал... Нечего и сказать. В том и дело, что сказать нечего. Всегда понимал. Золотой мальчик. Талантливая голова. Зачем же ты залез в это, Ар, если понимал, какого же ежа полез? Согласился. Верил, что выберешься? Верил, что окажешься сильнее Мистраля? Сумеешь устоять перед ним, не превратиться в одного из бесчисленных прилипал? Или так сильно любил, что не мог думать совершенно ни о чём? Вот и получил последствия. И бесполезно объяснять, тысячу раз повторять, что это было случайностью, и Мистраль действительно не виноват. Да пари было, но он не принял в нём участия... но допустил. В том-то и дело, что пари случилось именно с его негласного одобрения, потому что он не пресёк, не запретил. А почему должен был? Ведь вы ссорились постоянно, каждый день. С какой радости Мистралю вступаться за тебя... Но не объяснить. Не доказать. Ар упёрся рогом, и сам же страдал от того, что упёрся... Чего он хотел? Признания Мистраля? Чёрта с два, Ири! Мистраль никогда и никому не скажет этих слов, и непонятно зачем тебе нужны слова. Что за идиотизм, что за тупое, чудовищное упрямство требовать признания, непременной росписи кровью на договоре души, подтверждающей личный статус?! Признание, что большими буквами написано на лице Мистраля. Читается каждый день. Но Ири не видит. Нет, ему не нужно это негласное подтверждение. Разумеется, любви просто так не существует. Разумеется, она требует жертв, обязательно масштабных, и остаётся радоваться, что у них с Алесом не так, по-нормальному, по-человечески. Когда нет этого непонимания, когда не надо непременно что-то кому-то доказывать. "Любовь не доказывают, Ири. Она или есть, или её нет. И не удержишь, не создашь насильно и искусственно. Надо быть сильнее, уметь принять достойно. Но вы с Мистралем два слабака. Смешно и нелепо понять, как слабы бывают столь сильные личности, не боясь встать лицом к лицу перед настоящей опасностью, но позорно и трусливо сбегающие от собственных чувств. Поистине велик и загадочен мир и странны люди, его населяющие". Постепенно рыдания Ири становились менее бурными. Он начал затихать, всхлипывая и успокаиваясь, к тому же сказалось действие вина, а Ильт по собственному опыту знал, каким эффектом оно обладает. С одного бокала можно было опьянеть, а Ири выпил их несколько, неудивительно, что его развезло. Ильт осторожно уложил друга на кровать и, укрыв одеялом, лёг рядом, обнимая одной рукой, словно ребёнка, перебирая светлые волосы и думая о том, что впервые в жизни зол на Мистраля. По-настоящему зол, не имея вроде бы повода, но почти до бешеной ненависти. Ему с самого начала не нравилась эти отношения. Сила Мистраля, его авторитарная властность, непреклонность и желание подчинить весь мир ранили свободолюбивого, похожего на золотистого мотылька Ири. И временами становилось откровенно непонятно, как обладая столь разными характерами, они вообще сумели найти общий язык? Полюбить так, что эта любовь вывернула обоих наизнанку. Но в то же время, злясь на Мистраля, Ильт не мог не признать, что в этой затянувшейся войне нет победителей. Равнодушный Мистраль страдал, так же сильно, как и маленький Ири. А быть может гораздо сильнее, ведь во всём случившемся он откровенно винил себя. А Ири… Ири не мог простить, и у него были основания. Понимание подобных вещей способно здорово вывалять в дерьме, да только испачкало не Ири, а их – уродов, не сообразивших, насколько мерзко подобное пари, не придавших значения. А оно состоялось, пролетело по всей Академии гнилью, и никому в голову не пришло осознать эту гниль, пока на стол не была поставлена корзина с шампанским. Мерзкое понимание, мерзкая сцена, что и говорить. Ар – раздавленный, прибитый, словно пыльным мешком. Историю пытались замять, но не удержишь сплетню руками – слушки ползли, мерзкие, гадкие. Такова суть человеческой натуры. Нам кажется, что мы хорошие, и, разумеется, все мы хорошие до поры, пока не приходит время посмотреть на себя со стороны чужими глазами. Тут-то и вылезает неприглядная правда о грехах и пороках, которые сами же и порождаем, не считая, что это важно. Глупость. Просто обычная глупость жестоких подростков. Все и всегда смеются над кем-нибудь, кого-то травят, над кем-то издеваются, мало кому приходит в голову задуматься о чувствах, включить некоторую осознанность за собственное поведение и вот... результат. Нарвались, осознали, нажрались дерьма, все разом. Уж Мистраль позаботился об этом в полной мере, устроив на мосту влюблённых откровенную резню. Реам погиб, а несколько человек, решивших сохранить лицо, признать вину и проявить благородство, в надежде, что их извинения примут, оказались покалечены. Были ли они виноваты? Настолько виноваты? Нет, пытались проявить порядочность – а вот чем всё закончилось. И Мистралю это сошло с рук... чудовищно. Вызывает содрогание понимание собственной беспомощности перед жизнью, когда она бывает вот такой – странной, непредсказуемой, с абсолютно непонятными правилами. Тебе кажется, что ты всё контролируешь, но внезапно всё летит к чёрту, расползается по швам, и не удержать, и не собрать. Жутко. После случившегося в Академии царили траур и тишина, продолжающаяся до сих пор. Студиозы ходили по коридору только что не на цыпочках. Раньше Грандина Мистраля боготворили – теперь, теперь его боялись и ненавидели. Самое лучшее, что он мог сделать, - это убраться ко всем чертям, но не уберётся, пока здесь есть Ири – центр его вселенной. Две вселенных не могут существовать рядом. Им не поместиться на одной территории. - Ненавижу его... И люблю... И люблю, и ненавижу. Вот как такое может быть, Ильт? - прошептал Ири и по-детски шмыгнул носом. Ильт вздохнул, не зная, что тут ответить. Он никогда не испытывал подобных чувств – или любил, или ненавидел. Всё было просто и понятно. Есть друзья, а есть враги. В тонких материях Эргет ничего не понимал и не смыслил. Посоветовать ничего не мог, не мог даже слова подобрать, подходящие для ситуации. Ар вскинул голову, оказавшись неожиданно близко, и дальше Эргет и сам не понял, что именно произошло, но поддавшись внезапному необъяснимому порыву, он наклонился и поцеловал чужие заплаканные ресницы, собирая солёные капельки. Лизнул бархатистую кожу, пробуя на вкус. От Ири исходил запах клубники и ванили, а мягкие полураскрытые губы оказались сладкими, хранящими терпкий вкус вина и шоколада. В последнее время Ар пристрастился к этому горьковатому, но такому восхитительному лакомству. Восхитительный, божественный вкус, такой сладкий, податливый, желанный. Ильт остановился, лишь ощутив удар по спине, увидел перепуганные ошарашенные глаза Ири, пьяные, но не настолько, чтобы совсем ничего не соображать. В эту секунду Эргет душу бы продал, чтобы Ар был пьян в стельку и ничего не понимал, не сопротивлялся, не останавливал его. А затем, до Ильрана с запозданием дошло, что именно он делает, о чём думает, и чего желает... - Ири!!! - Ильт вскочил, поспешно отстраняясь и чувствуя, что заливается багровой краской стыда. Заполыхали даже уши. Было дико неловко. Хуже того – стыдно. Вот так вот и вскрываются наши тайные намерения. Поступки. Хорош дружочек – нечего сказать! Переспать с Ири Аром мечтала вся Академия, слишком велико искушение, но это не значит, что Эргету пришло бы в голову осуществить подобное, он и думать не смел, запрещал себе. И вот на тебе – вино и близость Ара сыграли дурную шутку. - Прости, - пробормотал Эргет, заикаясь, - прости. Чёрт, Ири, сам не знаю, что на меня вдруг нашло. Хотел тебя поддержать. Извини. Он растерялся, судорожно обдумывая, как перевести случившееся в шутку. Ар моргал несколько секунд, а затем, выбравшись из-под одеяла, виновато посмотрел на Ильрана, не отводя взгляда от его губ и покраснев ещё сильнее, чем Эргет, прошептал испуганно: - Ильт, а ты... ты не мог бы сделать так ещё? Я хочу понять. Просто мне надо это... понять. Он запнулся, и они замерли, не отрываясь глядя друг на друга. - Ири! - сердце Ильта колотилось так, что ему казалось, ещё секунда – и оно выпрыгнет и убежит, ошалев от собственной трусости и того, что ему предлагают. Предлагают то, о чём он даже грезить не позволял, пресекая фантазии в заданном направлении – слишком недостижимой и несбыточной казалась подобная мечта. - Сними рубашку, - попросил он хрипло, не сводя с Ара потемневших глаз. Сглотнул, всё ещё не в силах поверить собственным ушам, и добавил почти умоляюще, боясь, что он передумает, - пожалуйста. Ири кивнул и потянулся к завязкам, немного смущаясь и робея и в то же время желая узнать правду о себе. Вино придало смелости и капельку безрассудства. Окажись он трезвее, ему и в голову бы не пришло экспериментировать, но сейчас что-то словно изменилось внутри, хотелось понять, сравнить ощущения, убедиться. Ильт незаметно приблизился к нему, помогая стянуть одежду, попутно сбрасывая с себя халат и сорочку, одновременно заползая к Ару под одеяло, прежде чем до Ири дойдёт, что Ильт обнажён. Почему-то Эргет был на сто процентов уверен, что увидев его голым, Ири опомнится, испугается того, что именно они сейчас делают, и удерёт прежде, чем Ильт успеет прикоснуться к нему по-настоящему, воспользоваться единственным выпавшим в жизни шансом дотронуться до своего обожаемого кумира. Сейчас Ильт не мог думать ни о чём, кроме этих солёных от слёз и, одновременно, сладких полураскрытых губ, добровольно подставляющихся под его поцелуи. Он так давно желал этого. Но разве можно мечтать о том, что самому кажется святотатством? И всё что остаётся – это обожать издалека, поставить на пьедестал и преклоняться, желая, чтобы он был счастлив. Не с ним, разумеется. Кто такой Ильт? Так – пылинка, пешка под ногами таких богов, как Ири и Мистраль. Да и не нужны ему боги, у него есть Алес... Но отказаться от возможности узнать, как же это? Прикоснуться пальцами к своей святыне, понять, что эта живая плоть всего лишь на мгновение может принадлежать ему. Ильт и не жаждал большего – просто поцеловать. Оказаться вором в чужой сокровищнице, утянув украдкой одну-единственную золотую монетку на память. Монетку, которую не продаст и не разменяет впоследствии, и может быть, не покажет никому. Кто же в здравом уме и твёрдой памяти откажется от возможности посетить сокровищницу? Но верно говорят, человек алчен и всегда не довольствуется тем, что имеет, желая большего. Вот и Ильт, не в силах остановиться, зарылся пальцами в золотистые волосы, такие пушистые и мягкие, что хотелось постоянно трогать их, так же, как и нежную кожу, необычно смуглую, но такую бархатистую и гладкую. Ар только испуганно вздохнул, осознав, что Ильт неожиданно уверенно увлекает его на подушки, и в следующее мгновение проворный юркий язычок ласково заскользил вдоль полураскрытых губ, осторожно проникая в рот робкой змейкой. Это было приятно. Так же, как и деликатные руки, осторожно поглаживающие тело. Трепетные, нежные, но в то же время судорожно нетерпеливые, суетливые, столь непохожие на уверенные неторопливые ласки Мистраля, приносящие чувство абсолютной защищённости и вселенский покой. Ильт оторвался на одно мгновение, заглянул Ири в глаза, проверяя реакцию и даря лёгкий поцелуй в аккуратный детский носик, с трудом удержавшись от желания укусить. Ар вызывал у него странное желание. Как аппетитное пирожное, которое безумно хочется съесть, потому что иначе оно может достаться кому-то ещё. - Тебе приятно? - спросил он почти с испугом. Ири кивнул: - Да. Очень. На лице Ильрана отразилось облегчение, и в следующее мгновение он припал к шее Ири, вылизывая её и покрывая поцелуями, спускаясь вниз, дразня языком маленькие напряжённые камешки сосков, которые тянуло прикусить, чтобы услышать жалобный лёгкий вскрик. Протянув руку, забираясь в штаны, чтобы найти желанное напряжение внизу этого великолепного живота, или создать его, чтобы Ар уже не пожелал уходить. И кто знает, может быть, ему перепадёт не только одна монетка. Осознав, к чему плавно подводит Ильран, становясь всё настойчивее и настойчивее, Ири мягко попытался его отстранить. Ему хотелось ласк, но не таких откровенных. Да и не собирался он заходить в экспериментах настолько далеко. И одного поцелуя хватило понять, что для него, как это ни печально принять, в мире существует только один человек – Грандин Мистраль, а всё остальное на его фоне воспринимается жалким, пресным, чужим, абсолютно чужим подобием. - Ильт, - жалобно и виновато проговорил он, - прости. Я... не могу... с тобой. - Почему? - Ильт остановился, тяжело дыша, глядя на Ара потемневшими пьяными глазами, его пальцы, не останавливаясь, судорожно дёргали застёжку чужого пояса, высвобождая пояс, ослабляя завязки. - У тебя есть Александр. И... - он вскрикнул, ощутив, что Ильт расправившись с ремнём, решительно снимает с него штаны, схватился руками, притормаживая чужую активность. - Ири, зачем ты так? - почти простонал Ильт. - Ты что не понимаешь, как я тебя хочу?! С ума схожу. Пожалуйста, малыш. Тебе будет хорошо со мной, тебе сейчас это необходимо. Давай. Не надо отказываться. Я буду нежен. Тебе понравится. Он рывком откинул одеяло и, подхватив Ири под колени, стянул с него брюки, не обращая внимания на протесты. Несмотря на кажущуюся хрупкость, Ильт обладал стальными мускулами, и Ар с внезапным страхом осознал, что не может справиться с чужим напором. К тому же от вина у него кружилась голова, и от образовавшейся в теле слабости он просто не мог сопротивляться по-настоящему. Сил хватило по-детски уворачиваться и прикрываться руками, надеясь на благоразумие Ильта и понимая, что в этой ситуации полностью виноват сам. Ему не следовало приходить к Ильрану и не стоило поддаваться минутному порыву ощутить себя любимым и нужным. Ощутить уверенность и заботу чужих рук и тепло, которое, уходя, навсегда забрал с собой Грандин. Смогу ли я быть счастлив когда-нибудь, испытав тот океан нежности, в котором он утопил меня? - Ильт, правда... перестань. Я... Не надо, - он тщетно пытался спихнуть с себя разгорячённое гибкое тело. Гранатовые волосы падали ему на лицо и грудь, а яркие зелёные глаза буквально пронзали насквозь. - Ири, пожалуйста, милый мой... - несмотря на своё желание, которое Ар ощущал самым недвусмысленным образом, Ильт не пытался войти в него. Уговаривал, гладил, растирая телом, упрашивал, целовал, ловя ускользающие губы, но тем не менее чётко удерживал определённую недозволенную границу. Осознав это, Ири расслабился, с облегчением поняв, что как бы далеко Ильран не зашёл в своих действиях, изнасилование ему не грозит. - Я же вижу, что с тобой происходит, - шепнул Ильт с напряжённым ожиданием, уткнувшись лбом в его плечо, - как ты страдаешь. Ты совершенно измучился, Ири. Пора остановиться. Не желаешь простить и хочешь забыть – перестань изводить себя. Я не знаю, что сделал с тобой Мистраль и чем он так околдовал тебя, но, Ири, клянусь богом, я не позволю тебе остаться в подобном состоянии. Даже если мне сейчас придется принудить тебя, я заставлю тебя забыть этого чёртова ублюдка. Словно приняв решение, он снова приник к юноше, почти насильно раздвигая его ноги и просовывая ладонь между бёдер, чтобы заставить Ара пробудиться. Ему это удалось, потому что, несмотря на протестующие возгласы, плоть Ири начала оживать под его настойчивыми пальцами, поддаваясь чисто физическим рефлексам, чувственной игре соблазна. Однако сам Ар не хотел принимать поражения, и стоило Ильту расслабиться и отвлечься, как юноша, оттолкнув его, проворно соскользнул с кровати и, подхватив штаны, ринулся к дверям, но оказался слишком пьян, и координация движений подвела. Ильт подхватил его на полпути, помогая избегнуть падения, обнял за талию и почти без усилий увлёк обратно на кровать, ощущая, что ещё никогда не был так фантастически возбуждён. Один взгляд на соблазнительное светловолосое совершенство лишал рассудка, заставляя мысли вылететь из головы. Он уже не думал о том, что Ири продолжает сопротивляться. Просто не мог думать. Опомнился Эргет, лишь ощутив, что его отрывают от Ара самым безжалостным образом, а затем сильный удар по лицу окончательно привёл его в чувство. Алес возвышался над ним грозной башней, больно сдавив любовника за шею и занеся ладонь для оплеухи. - Спятил?! - почти рявкнул он, и, видя, что Ильт не в состоянии опомниться, ударил снова, зло и беспощадно. Решив проведать рыжую бестию, он никак не ожидал, что застанет подобную картину. Если бы Ильт просто изменил ему, это куда ни шло. Несмотря на свою демонстративную ревность, Алес относился к числу тех людей, которые смотрели на подобные шалости сквозь пальцы, воспринимая их совершенно спокойно, с мудрым пониманием. Если его мальчику хотелось разнообразия, Александр не буйствовал, считая глупым удерживать друг друга на привязи в возрасте, созданном исключительно для того, чтобы нагуляться, как следует. Они были настолько прочной парой, что их отношения не могли омрачить никакие случайные связи и мелкие интрижки, их любовь родилась и сложилась с детских лет. Они самозабвенно мутузили друг друга совочками в песочнице и на свидания ходили пешком под стол, держась за ручки и целуясь с детской искренней непосредственностью малышей, осознавших радостное желание чмокать то, что желанно. Им даже в голову не приходило, что у них что-то неправильно, не так. Эти чувства были естественны, легки, постоянны, в них возможно даже не было порога влюблённости, они просто любили всегда, мешая одновременно понятия лучших друзей и любовников. Александру и в голову бы не пришло ревновать. Ревнуют от неуверенности и отсутствия доверия, а у них с этим проблем никогда возникало. Но то, что предстало его глазам, выходило за всякие рамки понимания: Ильт, его драгоценный Ильт, пытался изнасиловать Ири Ара, который не кричал и не звал на помощь, но так отчаянно и упорно сопротивлялся, что становилось ясно – Ильт явно переоценил возможности собственного обаяния. - Приди в себя! Немедленно! Жить надоело? Алес отвесил Ильту ещё несколько хлёстких пощёчин. Бросил короткий взгляд на распростёртое на скомканных простынях тело и отвёл глаза, сглотнув и стараясь выкинуть из головы увиденное. Ири полулежал, облокотившись на руки, тяжело дыша, глядя на Алеса огромными испуганными глазами. Удивительно прекрасный и желанный в какой-то детской порочной невинности, абсолютно не осознающей собственной ауры соблазна. Наконец Ири выпрямился гибким естественным движением, торопливо натягивая на себя одеяло, чтобы прикрыться, и ища глазами одежду, понимая, что если от Алеса достанется и ему заодно, то избиение будет заслуженным, просто не хотелось бы оказаться в этот момент унизительно голым. - Не могу... Он меня с ума сводит, - простонал Ильт, задыхаясь и позволяя Алесу удержать себя. - Я всего лишь хотел... немного... Он почти машинально вытянул руки, желая заключить отпрянувшего юношу в объятья. Алес снова замахнулся, но его остановил окрик Ири: - Алес, нет! Не надо. Это... это моя вина! - он, прикрываясь одеялом, опустил голову. - Я попросил Ильта поцеловать себя. Я не знаю, зачем. Правда, не знаю... Прости. Если хочешь кого-то избить, то избей меня, я это заслужил, - пробормотал он, стыдясь поднять глаза. Выглядел он при этом так жалобно, что сердиться на него оказалось попросту невозможно. - Я... я сейчас уйду... Он, скорчившись, обхватил себя за плечи, не замечая, что одеяло сползло вниз, и что от увиденного даже хладнокровный Алес застыл, лишившись дара речи, не в силах отвезти глаз от беззащитного пушистого затылка, нежной шеи, немного выступающих ключиц, совершенных линий тела, изящного и хрупкого, с плавными изгибами бёдер, тонкой талией и плоским животом с кубиками пресса. Ар не выглядел хрупким, скорее поразительно ладным, компактным, идеально сложенным и в меру мускулистым из-за постоянных тренировок с Грандином. Но каждая мышца, перекатывающаяся под бархатистой кожей, казалась поразительно гладкой и настолько влекущей, что хотелось припасть губами и обрисовать языком, повторяя выступающий соблазнительный рельеф. Не понимая, что с ним творится, и куда летит рассудок, очевидно в том же направлении, куда до этого благополучно отправились мозги Ильрана, Алес, выпустив Ильта, опустился на кровать за спиной Ири, решительно обнимая за плечи вздрогнувшего юношу, не совсем понимающего подобной дружеской реакции. Поймал затуманенный взгляд Ильта. В эту секунду он разделял его мысли как никогда. - Боже, ну разве можно быть таким наивным, Ири, - прошептал Алес в маленькое нежное ушко и, одной рукой продолжая обнимать Ара, отобрал у него одеяло, отбросив на пол, и давая Ильту возможность продолжать начатое. - Ты хоть немного представляешь, насколько ты красив, малыш? И как легко из-за тебя потерять голову? Ар испуганно охнул, осознав, что Ильт раздвигает его колени, а Алес, обняв поперёк груди, припадает к шее, одновременно поглаживая пресс. - Не надо никуда уходить. Если хочешь забыть Мистраля, сейчас самое время попытаться это сделать. Избить тебя? Дурашка. Тебя не избить, за тебя драться надо. А теперь расслабься и просто получай удовольствие. Выкинь мысли из головы. Всё. Просто чувствуй. Ири откровенно растерялся, а когда попытался ответить, губы Алеса накрыли его рот, а язык проник в бархатистую пещерку рта. Ар задёргался, не зная, куда ему податься: то ли вперёд, то ли назад, продолжать бессмысленное сопротивление или последовать совету Алеса. Но в это мгновение руки Ильта подхватили его за ягодицы, приподнимая, а проворный язычок коснулся внезапно пробудившейся очень сильной эрекции, тогда как один из пальцев, очень осторожно и аккуратно проскользнул внутрь, уверенно отыскивая самое чувствительное местечко. - Алес, там всё очень узкое, - непонятно зачем сообщил Ильт и почти простонал, вновь обхватывая его плоть, - бог мой, такой горячий, восхитительный! Малыш... Не сжимай так... глупенький, ты же хочешь этого. Ар пытался бороться из последних сил, но то, что вытворяли с его телом эти двое, было невероятно. Водопад ласки в четыре руки, Ири буквально утонул, захлебнулся в нём, растворяясь в ощущениях и перестав различать, кому принадлежат те или иные прикосновения, слившиеся в непрерывный ряд движений двух опытных любовников, взявшихся за него всерьёз с целью заставить выбросить из головы Грандина Мистраля. Алекс целовал его, не давая разбить поцелуй и высказать протест до того, как ему совершенно не захочется протестовать. Сравниться с Мистралем в искусстве любви представлялось сложным, но двое против одного – вполне уравнивало шансы. Ири почти задыхался, понимая, что ему не хватает воздуха, ибо уже буквально через минуту, он стонал во весь голос, потому что своим проворным языком Ильт вытворял нечто немыслимое. То втягивал целиком, почти прикусывая, то нежно скользил по венкам, обрисовывая их, как художник рисующий кистью, не забывая ласкать яички и чувствительную кожаную перемычку на границе света и тьмы, которые сейчас мелькали и кружились перед глазами. Алес на мгновение оторвался от него, не переставая растирать ладонями, совмещая ласки с поцелуями, покрывая шею, плечи и грудь. Атаковал нежное ушко лёгкими, но удивительно чувствительными укусами. Это было странно и, одновременно, слишком здорово. Настолько здорово, что от острого мучительного наслаждения хотелось кричать, а когда Ильт, посмеиваясь, разжал губы, выпуская его окаменевшую плоть на свободу, Ири разочарованно всхлипнул, подаваясь бёдрами ему навстречу, насаживаясь на его пальцы, которых каким-то образом оказалось уже два, беззвучно умоляя продолжать и в то же время стыдясь этого продолжения. - Не бойся, тебе понравится, - пообещал Алес, останавливаясь, чтобы сбросить с себя рубашку, и снова принимаясь ласкать, переходя на грудь, слегка выкручивая и пощипывая соски, достаточно умело и технично, чтобы это не причиняло боли, а будоражило, раззадоривая удовольствие. - Давай же, милый... не закрывайся, - недовольно пробормотал Ильт, видя, что Ар тщетно пытается ускользнуть от его пальцев, - тебе ведь это нравится. Ах, так! - Ири почти закричал от пронзительного наслаждения, когда Ильт, мстительно усмехнувшись, вновь втянул его в себя и принялся двигать внутри него пальцами, раздвигая их, работая ими более интенсивно, чтобы, выбрав момент, ввести уже три пальца. - Вот тебе, непослушный мальчик, - пробормотал он удовлетворённо. Ар вскрикнул, готовый кончить, и застонал от разочарования, осознав, что садист Ильт отпускает его на свободу и перестаёт двигаться. Он рванулся ему навстречу, изо всех сил желая получить облегчение, но жестокость Ильта, похоже, не знала границ. - Я... ннеее... - Расслабься, Ири. Не захочешь - ничего не произойдёт. Принуждать тебя никто не будет. Но, похоже, ты не против, - Алес снова приник к его губам, вызвав судорожный прерывистый стон и не давая Ири продолжить. - Совершенно не против, - подтвердил Ильт, с удовольствием наблюдая за результатом своих действий. Ири бешено двигал бёдрами, беззвучно умоляя, извивался в неудовлетворенной истоме. Но Ильт, неумолимо бросив его в секунде от рая, неторопливо двинулся выше, вызывая желание придушить его за подобную подлость. Ар протестующее вскинул руки, желая вернуть гадского Ильта на место. Алес мягко перехватил его ладони, сплетая пальцы со своими и покрывая его запястья лёгкими, как бабочка, поцелуями, одновременно запуская пальцы в шевелюру Ильта и лаская своего любовника, методично вылизывающего живот Ири. Через несколько минут Ири перестал понимать, откуда приходят прикосновения, они просто вспыхивали повсюду. Он полностью растворился в них, покорно и податливо отдаваясь во власть чужих рук и губ, отвечая на эти ласки и щедро даря свои, даже не пытаясь контролировать процесс разумом, а полностью положившись на волю ощущений и инстинктов. Лишь на одно мгновение он протестующее сжался, ощутив вновь проникающие в себя неожиданно уверенные и сильные пальцы – Алес. В это время член Ильта начал методично и настойчиво толкаться к нему в рот и заполнил его целиком. Ильт, уговаривая, придерживал его за волосы, ласково поглаживая спину и ритмично двигая бёдрами, вбиваясь до самого горла, в то время как Алес, не забывая ублажать, растягивал его пальцами. Ощутив болезненное проникновение, Ири застонал, пытаясь освободиться, но ему не позволили, уверенно фиксируя одновременно с двух сторон. Алес оказался слишком большим, заполняя собой до самого основания, и Ири казалось, что он сейчас не выдержит. Было неудивительно, что они так долго готовили его к вторжению, ибо принять Алеса в себя оказалось достаточно проблематично. Ар протестующее мычал, двигая ягодицами, и в итоге сжимал Алеса так плотно, что тот буквально зарычал сквозь сжатые зубы, понимая, что Ири своими поспешными действиями лишает его всяческого удовольствия, и он не сможет сдержаться и кончит, так и не успев войти во вкус. Размахнувшись, он со всего размаха шлёпнул Ара по ягодицам, оставляя на его попке алый след. Ири вскрикнул, и в тот же миг всё внутри него сжалось короткими неистовыми судорогами наступившего оргазма, заставив Алеса взорваться феерическим стоном удовольствия от убийственно возбуждающего зрелища и, одновременно, от обхвативших его ствол тугих горячих стенок. В глазах замелькали точки. С другой стороны со стоном кончил Ильт. - Нет, Ири! Не смей! Проглоти всё до конца, - услышал он умоляюще-приказное. – Да, милый. Вот так. Ты чудо. Умница. Ильт нежно и благодарно обхватил лицо, Ири целуя его. Алес обессилено привалился к его спине, прижимая к своему телу и не покидая этого блаженного уютного рая, зная, что через несколько минут он подарит ему ещё одно, гораздо более долгое удовольствие, целуя Ара и начиная возбуждаться снова. Остановился, лишь услышав внезапный мучительный стон, и понял, что стон этот не принадлежит никому из них. Вскинул глаза и замер, похолодев на мгновение, встретившись взглядом с белым, как простыня, Грандином Мистралем. Ради чего он пришёл сюда... Что ему могло понадобиться в комнате Эргета, и почему он вошёл без спроса и без стука – не имело значения. Главное было в том, что он увидел. А Ири и Ильт, увлечённые друг другом, не замечали никого и ничего вокруг. Целовались и тёрлись носами, напоминая ласкающихся котят, нашедших соратника в желании дурить и нежиться на пару. Они не заметили внезапного напряжения Алеса, всё ещё прижимающего Ири к своей груди. Прижимающего и не желающего выпускать, даже если бы в дверях сейчас стояла тысяча Мистралей, и ясно дающего это понять вошедшему. Мистраль стоял, закусив ладонь, и судя по алой струйке, стекающей по белоснежному манжету, увиденное смогло выбить его из колеи, а затем он повернулся и так же тихо вышел, навсегда пробив барьер эмоционального порога Алеса взглядом. Жутким взглядом абсолютно пустых глаз. Глава 34 Ири не искал причин для оправдания собственного безрассудства, не испытывал вины, разве что мимолётную горечь от того, что пошёл на это, поддавшись животному инстинкту получить немного тепла, любви, заботы – всего того, в чём он раньше не нуждался. Но вот, открыв для него берега этого бесконечного моря, Мистраль исчез из его жизни... И там, на том месте, где он был, осталась дыра. Дыра, которую оказалось невозможно заполнить – лишь обмануть себя иллюзией облегчающего боль заблуждения. Нет, он не сожалел. Случившееся не вызвало никаких эмоций, кроме осознания собственной душевной пустоты, вакуума, страшного, затягивающего, бездонного в остром понимании, что им не повернуть назад... Никак. Никогда. Предательство встало между ними непреодолимой стеной, и странно и удивительно оказалось, что пытаясь всё понять и осознать умом, сердцем Ири не мог простить. Он бы желал, но ощущение случившейся мерзости вызывало острую тошноту и непреодолимый отвратный спазм. Не видеть Мистраля было мучительно, но ещё мучительнее было видеть его, соприкасаться каждый день в жутком цепенящем понимании, что Мистраль... Всё это время Мистраль просто использовал его, развлекаясь с ним в угоду собственной прихоти, не считая для себя возможным сказать трёх слов, которые могли бы их спасти... Но, в понимании Мистраля, Ири оказался попросту не достоин их... ...Бутылка шампанского – вот и вся цена этой несуществующей любви. Кому ты поверил, Ири? Кому же ты поверил, глупец... Бутылка шампанского... Мистраль переплатил за тебя, Ири! Несмотря на то, что Ильт и Алес, готовые щедро поделиться собственным чувством, отчаянно пытались растормошить его всеми силами, Ири внезапно понял, что восхитительная безумная ночь была первой и последней. Он ушёл. Безумно благодарный обоим за то, что они смогли вытянуть его из чёрной бездонной ямы, на некоторую более-менее устойчивую поверхность безразличия и собственного существования. Теперь ему почти не было больно. Было просто никак, и с этим "никак" оказалось можно жить. К тому же, Мистраль перестал появляться в Академии. Ири не мог понять, куда он внезапно исчез, но в то же время испытывал облегчение от возможности не пересекаться с ним. Это помогало держаться и как-то начать оживать и даже шутить. Вряд ли он мог стать прежним. Спустя время он снова смеялся, и те, кто не знал его близко, пожалуй, могли бы утверждать, что Ири полностью оправился от нанесённой раны. Но не Ильт, не Алес и не Грандин Мистраль. ****** Алес и Грандин стояли напротив друг друга на пронзительном речном ветру. Секундантов не было, да Алесу и не пришло бы в голову пытаться пригласить их. Он сам назначил Мистралю встречу здесь, вдалеке от людских глаз, зная, что Грандин придёт. Придёт, чтобы убить его. Алес не боялся смерти, он боялся лишь за Ильта. И теперь ради него оказался готов умереть, чтобы своей смертью отвратить кару от него и искупить грех, который они совершили, - они посягнули на то, что принадлежало Мистралю. В каких бы отношениях ни находились сейчас он и Ири, то, что сделали Алес и Ильт, не могло пройти бесследно, не могло быть оправдано в его глазах. Подставляя лицо стылому ветру, с безразличием рассматривая серое небо, из которого накрапывал мелкий холодный дождик, Алес мысленно прогонял перед собой свою жизнь, и раз за разом приходил к выводу, что ему не о чем сожалеть. Скандал в Академии разгорится нешуточный. Всё-таки, в отличие от Реама, он был из очень благородной семьи. Говорили, что Грандин убил Андреаса в честном поединке. Но какой это, к дьяволу, честный поединок, если Мистраль на голову выше всех владеет шпагой, и если, кто и может противостоять ему, то это Ар?! Но идти к Ири после того, что было между ними? Да Алес бы и не унизился никогда до подобного. Единственное, о чём он сожалел сейчас, - о том, что не смог попрощаться с Ильтом, потому что не мог сказать. Эргет бы попытался остановить, не отпустил, но, защищая жизнь любимого, Алес не мог не пойти. Написал прощальное письмо, которое, возможно, найдут в его комнате. Письмо, в котором впервые не сказал рыжеволосой язве, что любит его. Зачем слова? Зачем Ильрану знать причину? Винить себя, ненавидеть Ири и Мистраля. Возможно, дуэль удастся скрыть. Мист никогда не болтал языком, и смерть Алеса останется загадкой для окружающих. А Ильран... Рано или поздно Ильран утешится, сможет это пережить. Может быть рядом будет Ири – единственный, кого Алес мог представить с ним, не испытывая волны ревности и боли. Правда, имеет ли это значение теперь? Ещё Александр сожалел о том, что в ту ночь увидел выражение глаз Мистраля. Взгляд, который невозможно забыть или стереть из памяти. Словно удар под дых острым ножом. Может быть, смерть станет желанным избавлением от пожирающего чувства вины, которое можно рационализировать, оправдать, но… оно грызло изнутри, как ни верти. Теперь этот взгляд не позволял ему испытывать ненависти. И хотя Алес пытался себя накрутить перед предстоящим поединком, не желая исполнять роль покорной жертвы на заклании, накрутить не удавалось. На душе было погано, пусто и удивительно гадко. Винить оказалось некого. Абсолютно некого. Как же странно, смешно и нелепо способна сложиться жизнь, выбросив пустые карты в колоде абсурда. Когда не существует причин и следствий, просто неудачное стечение обстоятельств. И ты вроде бы всё ещё можешь сыграть и попытаться изменить этот расклад, но понимаешь, что уже проиграл и выхода действительно не существует, разве что сбежать, бросив всё. Но есть такие поступки и действия, которые мужчине невозможно совершить даже ради спасения собственной жизни, потому что настоящий мужчина должен понимать, что значит слово "честь". Всего лишь слово. Слово, ради которого он шёл на откровенное самоубийство, потому что никогда не смог бы жить, презирая и не уважая самого себя. Вспоминая ту ночь, полную сумасшествия, Алес с горькой ухмылкой констатировал факт, что повторись всё это снова, вряд ли бы его выбор стал другим. Мистраль, сломавший то, что оказалось нельзя ломать, свершивший святотатство в храме, загасивший извечный огонь, согревающий людей... Винить ли Прометея в том, что его тронули человеческие страдания, и он пошёл наперекор воле Зевса, украв у него собственность? Хотелось надеяться, что они сумели "вытащить" Ири. Может он и не стал счастлив, но в одном Алес был твёрдо уверен: в том, что после случившегося, юноше стало гораздо легче, как бы это не звучало, не выглядело и не воспринималось со стороны. Вряд ли они сумели бы по-настоящему исцелить его. Исцелить Ара мог только Мистраль. Но Грандин отныне умер в его глазах, а трупы души не обладают чудодейственной силой. Будь у нас больше времени, - Алес поморщился от стылого ветра, с безразличием констатируя, что абсолютно равнодушно воспринимает собственную будущую смерть, позволив себе размышлять о вещах, совершенно далёких от подготовки души к вечному. Неприятно ощущать себя подлецом в глазах бывшего друга. И бесполезно оправдываться, просто не за что. Все они стали жертвой собственных обстоятельств. Глупо. Но случившееся произошло. Его не отменить. Пришла пора платить по счетам. В том, что всё закончится здесь, Александр даже не сомневался. Взгляд Мистраля в дверях – маленькая личная смерть, откровенный приговор. Оправится ли он от увиденного, сможет ли простить – не имело значения, этот взгляд дал ясно понять одно: Мистраль не оставит в живых никого, кто посмел прикоснуться к его возлюбленному. Ири Ар... Может правильно ты сделал, что ушёл от него. Ведь каждый раз при взгляде на тебя в глазах Грандина читалась лишь одна надпись: "Собственность Мистраля". Ты всё правильно понял, малыш. Абсолютно всё правильно понял. Для Грандина ты не более чем игрушка. Личная вещь. Прихоть эгоизма и самолюбия. Но возможно ли быть настолько одержимым вещью? Прихотью без любви? Алес грустно усмехнулся. Он единственный, кому на краткий миг болезненного прозрения была открыта очевидная истина, и теперь он унесёт эту тайну с собой в могилу. Слабость Мистраля. Ири Ар, будет ли тебе когда-нибудь дано понимание, что же ты сотворил с ним? Александр посмотрел на часы. "Ожидание смерти хуже самой смерти" – вот уж великая истина, которую теперь не донести до потомков. Но он сам виноват, что пришёл на место встречи раньше, и теперь мёрз в одиночестве у реки, созерцая унылый пейзаж, постепенно приходя в состояние раздражения, нетерпения и почти сарказма от мысли, что сдохнуть окажется не самым худшим вариантом альтеративе мокнуть под дождём. Он искренне надеялся, что Мистраль проявит благородство не отказать в "последней просьбе" и удовлетворится одной жертвой. В собственных глазах Александр не считал себя подлецом или подонком, а мнение самого Мистраля вряд ли может служить единственно показательным. До всего случившегося они считались почти друзьями, если только в лексиконе Грандина Мистраля вообще существует понятие "друзья". Я ни о чём не сожалею. Мне не за что винить себя, - подумал Алес с внезапно проснувшейся злостью и почти улыбнулся, когда увидел остановившуюся карету и выходящего из неё Мистраля. Грандин велел кучеру подождать. Вот как?! Надеется управиться быстро? - с неприятным раздражением Алес откинул плащ и положил руку на эфес шпаги, демонстрируя полнейшее понимание собственных и чужих намерений. - Что же, вынужден тебя разочаровать, ледяной принц, может я и подохну, но не так скоро, как ты надеешься. Не одному тебе приходилось тренировался с Ири. Хоть это и было до тебя. А потом появился ты и забрал его себе. Присвоил, чтобы сломать, погасить его свет. Пожалуй, за это тебя стоит ненавидеть. Вот только... не получается. До чего же паскудно осознавать себя винтиком, угодившим в жернова чужих разборок. Грандин подошёл небрежной походкой. Ветер трепал роскошные волосы, тщательно собранные в хвост, безуспешно пытался сорвать длинный плащ, демонстрируя великолепный камзол и шпагу, придерживаемую, чтобы не била по бедру. Тёмные прищуренные глаза созерцали Алеса в нехорошей задумчивости, но в них не было ни капли неуверенности и сомнения, а лишь окончательное принятое решение. Жребий брошен. Осталось перейти реку судьбы. Мистраль остановился напротив, слегка кивнув в знак приветствия – скорее дань приличиям, чем желание общаться с противником. Лишь теперь Алес разглядел глубокие синие круги, залёгшие под глазами Грандина, неестественную мертвенную бледность лица и глубокую, ранее не замеченную горькую складку в области губ, морщину, которая вряд ли сможет разгладиться. Говорят, люди стареют от горя, и сейчас перед ним стоял яркий живой пример. Но даже невыспавшийся и измученный, столь ясно отмеченный печатью страдания, Мистраль оставался прекрасен как божество, что, наверное, невозможно было у него отнять. Сейчас он казался даже более притягательным, чем раньше. С его лица впервые исчезли надменность и высокомерие и та почти неуловимая мина брезгливости, которая удерживала желающих преклониться перед ним людей на тонкой, едва ощутимой грани, позволяя им сохранять собственное достоинство перед откровенной демонстрацией того, что они не более чем пыль под ногами Мистраля, никчемный человеческий мусор, на который ему было откровенно плевать. А вот сейчас, сейчас перед Александром стоял обычный человек, такой же, как и все, простой смертный, знающий горе и страдание, понимающий, что он ничем не лучше остальных, разве что более удачлив, познавший, что значит боль падения, увидевший меру собственной души. Но за этим человеком, вот за таким вот новым Мистралем Алес, не задумываясь, мог бы последовать на край света, отдать свою жизнь... Но нужна ли ему моя жизнь? – пришла внезапная мысль. Смутное, начинающее просыпаться осмысление, вызванное печатью страшной бесконечной усталости, лежащей на лице Мистраля, прямого как струна. Но какой же ценой давались ему эти прямота и естественность? Грандин стоял ровно, небрежно, но одновременно горбился, потому что ноша, тянувшая его к земле, оказалась слишком тяжела. - Будем драться? - спросил Алес севшим голосом, мысленно ругая себя за неожиданную слабость голосовых связок, но вдруг чётко понял: как только Мистраль достанет шпагу, Александр без колебаний даст себя убить. Хотя бы ради того, чтобы никогда и никому на свете не рассказать, что однажды увидел этого ангела павшим. Мистраля Грандина больше не существовало. Он был мёртв. Ходячий живой труп. Такой же абсолютно безжизненный, как и тот другой, светловолосый раздавленный бог, чью веру осквернили, а алтари разбили в прах, переплавив статуи в золотые монеты, чтобы отметить учинённое разорение шампанским. Смутная тень того, кого он видел всего лишь несколько часов назад. Да есть ли в этом смысл? Алесу захотелось кричать. Сказать что-нибудь, схватить Мистраля за плечи, трясти, в кровь измочалить прекрасное, лишённое выражения лицо, чтобы вложить в него понимание, смысл, смутный проблеск сознания. Ну сделай же что-нибудь!!!!! Сделай хоть что-нибудь, Мистраль. Останови это безумие!!! Неужели на свете не существует вещей более важных и ценных, чем ваше неуёмное тщеславие. Ты же всегда был честен, Мистраль, неужели сейчас станешь лгать в очевидном. Вы же убиваете друг друга... Глупцы... Слепые безумные глупцы. Но Алес молчал, не в силах произнести ни слова. Словно, решившись издать первую фразу, его горло оцепенело, перехваченное спазмом отчаяния и раздирающего душу осознания. Всё кончено. Бесполезно. Вряд ли Мистраль пожелает выслушать его, а если и пожелает, воспримет эти слова, как попытку оправдаться и избежать неизбежного. Александр молчал, отчаянно кусая губы. Вот иногда, бывают такие моменты, когда приходиться постигать цену собственных мыслей и поступков. Он безумно желал заговорить, но... Собственная гордость не позволяла ему совершить этот порыв. Его убьют через несколько минут, а всё, о чём он способен думать, - не о сохранении своей жизни, а о том, чтобы остаться достойным уважения в глазах собственного палача. Вот она – правда человеческой натуры, закалённой в горниле упрямства и характера, когда разум становится настолько совершенным, что преодолевает любые животные инстинкты самосохранения. У дураков хотя бы есть оправдание, они идут на смерть ради высоких идей. Ради чего здесь стоит он, Алес? Почему могущий спастись упорно молчит? Грандин смотрел на Александра с удивлённым, слегка рассеянным недоумением, словно этот внутренний монолог отпечатался на лице Алеса, а может быть, всё было гораздо прозаичнее, и Мистраль, погружённый в собственные мысли, попросту вспомнил о его существовании, озадачившись тем, что рядом с ним есть посторонние. На мгновение Алесу захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что он не спит и это не кошмарный сон, пробудиться от которого юноша оказался не в состоянии, пойманный в плен жуткой властью магнетических, лишённых души глаз Грандина – зрелищем невыносимым, словно видишь перед собой покойника или существо из потустороннего мира. И вряд ли Мистраль сам понимал, насколько чудовищным он воспринимается сейчас. Грандин, не замечая его реакции, безразлично покачал головой и спросил до тошнотворного просто, так просто, что у Александра подкосились ноги: - Зачем? Усталость, безумная, опустошающая, почти высасывающая душу, в каждом жесте, в каждом слове, затягивающая за собой всех, кто рискнул приблизиться к этой бездне. Мистраль, что тебе сказать? Сможешь ли ты понять и простить... Хотя бы... понять. - Действительно... зачем? - повторил Алес, некрасиво кривя рот. А потом, опомнившись, сделал то, что хотел и должен был сделать давным-давно. Подлетел к Мистралю и схватил его за плечи, ударив по лицу наотмашь, заорал, сотрясая за отвороты плаща, пытаясь стереть это страшное безразличие ударом кулака. - Действительно, зачем? Зачем… Это же не я трахал Ара! Не я засаживал ему по самое горло... Не… Слова исчезли, оборванные короткой тусклой молнией стального взгляда. Но ничего не произошло, только ладонь Мистраля жёстко и болезненно перехватила его кулак, останавливая, но не мешая ему говорить. - Продолжай, - сказал Мистраль спокойно и равнодушно, - только не размахивай кулаками. Мне бы всё-таки не хотелось убивать тебя. - Что? - Алес растерялся, не понимая, что здесь происходит. Он специально провоцирует Грандина, но вместо этого.... Лицо Мистраля внезапно исказила болезненная судорожная гримаса, из горла едва не вырвался задавленный в зародыше всхлип, но справившись со слабостью, ледяной принц, взял себя в руки, оставляя гадать: было или показалось. - Всё кончено, Алес, - бесцветно сообщил он, - между мной и Ири всё кончено. Больше не существует ничего, что можно разрушить, - прибавил он с каким-то мазохистским сарказмом. - Мистраль... Я не смог остановиться... Мне больше нечего сказать, - с горечью отозвался Алес, медленно опуская руки и высвобождая его одежду. Грандин кивнул, автоматически убирая ладонь. - Но извиняться я не стану, единственное сожаление ко... - Избавь от подробностей, - Мистраль пренебрежительно фыркнул, обрывая монолог, на мгновение являя себя прежнего, и прибавил, снова исчезнув под маской нового уставшего Мистраля. - Тебе не нужно передо мной оправдываться. Ты только за этим меня вызвал? - Но... я думал... - Алес снова поплыл, испытывая головокружение и острую неуверенность в происходящем, потому что всё происходило совершенно иначе, чем должно было быть. - Я думал, мы... будем драться. Разве ты не собирался... убить меня? - окончание далось с трудом, но Алес заставил вытолкнуть из себя последнюю часть фразы. -Тебя?! - в глазах Мистраля снова отразилась вся агония мира. - За что? За то, что ты сумел сделать то, что не сумел сделать я? - он судорожно, неестественно расхохотался и резко оборвал смех, слишком похожий на истерику. - Позаботься о нём, Алес. Грандин повернулся и пошёл, не оборачиваясь. - Перекладываешь свою ответственность на других? Как я смогу позаботиться о нём теперь? - хотел ответить Алес, догнать, крикнуть. Но Александр ничего не сказал, поднимая голову к небу и радуясь, что полил дождь, ливень, хлынувший стеной, и что Мистраль не смотрит на него, а он не видит в эту секунду выражения лица Мистраля. Благословенный дождь, милосердный, господний дождь, позволяющий мужчинам плакать, не боясь позора собственной слабости. Глава Эргет нашёл Ири после время завтрака. Ар собирал чемоданы и готовился к отъезду, разложив вещи на кровати и размышляя, что имеет смысл взять, а что разумнее будет оставить. Роскошный гардероб занимал много места и не всегда мог пригодиться. Позавчера в Академию прибыл посыльный от министра Лана и, наверное, даже он был смущён откровенным облегчением, промелькнувшим в глазах юноши при известии о том, что министр желает видеть его незамедлительно. - Ты как? - Эргет зашёл в комнату, прикрывая за собой дверь и осторожно обходя царивший разгром – книги, учебники и прочие полезные и не очень мелочи и безделушки, что составляли нехитрое вещественное бытие каждого студента. Ири рассеяно улыбнулся и кивнул на единственный свободный стул, продолжая складывать вещи. Эргет, преодолев комнату тремя шагами, обнял его, притягивая к себе спиной. Неестественная застывшая поза Ара с рубашкой в руках сообщила ему гораздо больше, чем слова. Юноша отстранился и потерянно сел на краешек кровати, преданно заглядывая Ири в глаза: - Малыш... мы совершили ошибку? Ты почти не разговариваешь со мной после... той ночи. Ар повернул голову, наградив его слегка удивлённым взглядом, и с неуловимым вздохом, отложив багаж в сторону, присел рядом. - Я ни о чём не сожалею, Ильт, не бери в голову, - твёрдо ответил он, - вы с Алесом – единственное, о чём я вообще никогда не стану сожалеть. - Тогда... почему? - в отличие от Мистраля или того же Алеса, Ильт был очень осторожен в соблюдении дистанции и сейчас мучительно гадал: можно ли ему обнять Ири, взять за руку, и как он поведёт себя. Если оттолкнёт, это будет очень больно. Словно осознав чужие сомнения, Ири первый накрыл его пальцы ладонью: - Ильт, не надумывай. В наших отношениях ничего не изменилось. И по-хорошему, я вам сильно благодарен, даже если за подобные вещи не принято благодарить, но... вы мне помогли, это так. Просто сейчас обстоятельства изменились. Мне стоит уехать. И я думаю, ты сам понимаешь, как жестоко пытаться меня здесь удерживать. Ильт грустно кивнул. - Ты прав. Но и не прав. Ири, нам было бы неплохо вместе. Тебе было бы неплохо с нами, поверь, мы могли бы... - Прости, но я так не считаю, - Ар вздохнул, проведя ладонью по лицу, пытаясь содрать с себя любое упоминание слова "поверь", отозвавшееся в груди болезненной резью. Ильт с внезапным страхом осознал, что Ири повзрослел. Очень повзрослел и изменился, жутко, почти до неузнаваемости. Сидящий рядом мальчик, внезапно показался совершенно чужим и далёким. - Третий – лишний, Ильран. Иначе и быть не может, - губы Ири тронула странная гримаса, почти неуловимая игра света и тени. Он снова взялся за рубаху, машинально складывая рукава, как если бы это могло успокоить или отвлечь, придав вид бездумной деятельности в тяготящих разговорах, к которым не то чтобы не был готов – просто не видел в них смысла и не понимал, зачем Ильт вообще затрагивает эту тему в её кажущейся очевидности. - Но только не ТЫ!! - пылко воскликнул Ильт и смутился, внезапно осознав, что даже после всего того, что было, вряд ли Алес спокойно примет его стремительное увлечение Ири Аром. Они вместе, и Ар прав – невозможно принять, что у одного из них может появиться кто-то другой, даже если этот другой – Ири, мысль об этом окажется непростой для понимания. И это сейчас кажется лёгким и простым, но вполне возможно, что в дальнейшем станет сложным и мучительным, потому что Ири Ар не из тех, с кем можно просто завести интрижку. Да и не ассоциировалось с ним это низменное плебейское слово. - Даже я! - непреклонно возразил Ар, словно заглядывая куда-то далеко вперёд, куда пока ещё не мог заглянуть восторжённо-влюблённый Эргет, до которого только начинал доходить смысл этих слов, рождая понимание, насколько же Ири мудр в эту секунду. - Ильт... Прошу, не будем спорить. Мы вернёмся к этому разговору, после возвращения, - словно разрешая сомнения, Ири поднялся. - Но сейчас... Мне нужно время осмыслить всё. Просто немного времени. Понимаешь? - Понимаю. Но когда приедешь, дашь ответ? - спросил Ильт с надеждой и внезапно понял, что... бессмысленно. Словно прочитав в его глазах, Ар перегнулся и поцеловал Ильта в щёку, отодвинув в сторону прядь переливающихся гранатовых волос. - А он тебе нужен, Ильт? - шепнул юноша на ухо, и Эргет внезапно ощутил себя жалким и потерянным. Там, где раньше струился бесконечный свет любви ко всему миру и мерцали нежные всполохи солнечного тепла, теперь воздвиглись холодные и обледеневшие стены отчуждения. Словно Ири закрылся от всего мира, огородился от него плотным непроницаемым щитом. Надпись на котором была высечена кровью его сердца. "Теперь мне ничто не сможет сделать больно", - гласила она. - Так будет лучше для всех, - прибавил Ири, отстраняясь, и снова начиная паковать вещи, словно давая Эргету понять, что разговор подошёл к концу. – Не обижай... - Ири не договорил, потому что Ильт внезапно протянув руки, изо всех сил сжал его в объятиях, прижав к себе. - Малыш, - простонал он с глухим отчаянным стоном, уткнувшись лицом в его спину и непроизвольно укачивая, - бедный мой, маленький, Ири... Что же мы все с тобой сделали? Глава 35 В роскошном особняке герена Лана было... роскошно – это единственное определение, которое Ири смог подобрать. Министр Лан не отличался художественным вкусом, и аляповатость обстановки немного действовала на нервы, временами вызывая внутренний смешок при обозрении очередного приобретённого за баснословную сумму шедевра, именовать который иначе, чем безвкусицей, язык не поворачивался. Ар отличался тактом и толерантностью к чужим причудам, просто иногда ... Иногда сдавали нервы. "Если бы Мистраль оказался здесь, он бы сошёл с ума через полчаса", - внезапно подумал Ири и понял, что улыбается. Его бывший любовник, являющийся тонким ценителем прекрасного и обладающий безупречным вкусом эстета, вряд ли смог выдержать в этом доме больше пары часов. Воспоминание отдавало горечью полыни, и Ири отогнал его, понимая, что нет никакого смысла травить себя теперь – только забыть. Тысячи болезненных отвергнутых и задавленных на корню воспоминаний. Но здесь, вдали от Академии, оказалось гораздо легче переживать случившееся, чем там, где каждый предмет, каждый метр пространства напоминал о Мистрале, где сама атмосфера воспринималась пропитанной исключительно его присутствием, запахом, в котором так хотелось забыться и утонуть, что теперь было решительно невозможным. Чудесные дни, минуты, заполненные существованием друг друга, причиняли раздирающую боль. Ар и не подозревал, насколько сильной она может быть... боль предательства. Когда на душе становится мерзко и невыносимо, а от отчаяния хочется кричать, потому что разум отказывается верить, сердце протестует, но ничего нельзя сделать с голыми фактами, ничего нельзя противопоставить неумолимой истине, в которую Грандин безжалостно ткнул его носом. Он не стал ублюдком и подонком, он не превратился в это жуткое безжалостное существо, вытирающее ноги о чувства других людей – он изначально был таким, всегда прячущийся за показными стенами благодушия и фальшивой добродетели. Но Ири поверил ему. Не желая верить, всё прекрасно видя и понимая, великолепно осведомлённый о чужой репутации, поверил, сознательно закрыв глаза на явное несоответствие картинки, добровольно запустив паука лжи в дом собственной души, и вот теперь... Расплачивался за глупость. Человеку, добровольно сунувшему руку под нож, в надежде, что случится чудо и удара не будет, смешно жаловаться на то, что рана болит. Сожалел ли он о произошедшем? О том, что доверял? О том, что любил? - Нет. Единственное, о чём он сожалел, - о том, что не в состоянии оказался не испытывать боли. Он никого не винил и не обвинял... За что? За свою глупость? Боль раздирала его в клочья, пожирая душу, заставляя разум кипеть, а мысли плавиться от невидимой, направленной на самого себя ненависти. Ненависти понимания, что даже после содеянного он оказался не в состоянии перешагнуть через Мистраля, продолжая любить. И ненавидеть, не в силах простить и принять. И это было самой худшей из всех пыток. Понимание, что любишь человека, которого не уважаешь, которому неспособен подать руки, потому что он не заслуживает её, твою руку. Самое худшее из унижений, разъедающая отрава – любить того, кого сам же глубоко и откровенно презираешь, но ничего не можешь сделать с этим чувством, только корчишься и задыхаешься, мечась в бесконечной градации от любви до ненависти, от ненависти до любви. Человеческое сердце – величайшая загадка, господа. Маленький комок плоти, в котором одновременно способно умещаться множество противоречивых эмоций, заставляющих страдать, радоваться, любить, совершать безрассудства или благородные поступки, неподвластные логике и разуму, сокрытые веяния души, сотни тончайших оттенков, нюансов и красок, сомнений и переживаний... Совершенное несовершенство. Парадокс, делающий нас людьми. Но иногда... Всё зная и понимая, задыхаясь по ночам от боли и мучительно кусая собственные руки, чтобы удержать рвущийся наружу стон, изгрызая костяшки пальцев, потому что боль без Мистраля воспринималась почти физически ощутимой, Ири думал о том, что многое бы отдал, чтобы перестать страдать, истекая бессмысленной сердечной кровью. Даже если бы это означало стать бездушным подонком и величайшим безразличным мерзавцем на земле. Но как это много значило сейчас – не испытывать боли, не испытывать ненависти, не испытывать ничего! Лучше молчание и равнодушие, чем этот бессмысленный непрекращающийся крик в никуда. Крик, обращённый к господу, но бог оставил его без ответа, не желая слушать откровенно греховную мольбу, но давая увидеть всю глубину собственного падения. Ири не молился. Он не видел смысла молиться тому, в кого никогда не верил, считая, что человеку подвластно всё, в том числе быть хозяином своей собственной жизни и судьбы, и вот теперь расплачивался за свою самонадеянность, выбаливая Мистралем день за днём, выбаливая каждую минуту, каждый миг, каждый час... Считая дни и боясь смотреть на календарь, безжалостно высмеивающий его страдания невыносимо медленным отсчетом времени, когда казалось, что прошли месяцы, а может быть даже годы, но оказывалось, что с трудом миновало всего лишь несколько дней. Странно и страшно было смотреть на это безумие, понимая собственную одержимость, когда ты превратился в заложника самого себя, и собственная душа стала единственной тюрьмой, сбежать из которой не представлялось возможным. Только болеть, бесконечно долго болеть, благословляя каждый новый день – кирпич в стене, выстраиваемой между ним и чувствами к Мистралю. Ожидая того момента, когда она достроится до конца, и Грандин Мистраль уже не сможет её сломать, оставшись по ту сторону, безразличным, ничего не значащим чужаком, посторонним, который не вызовет ни единого эмоционального оклика, разве что удивление от понимания, что этот незнакомец позволяет себе на что-то претендовать. ******* Ири жил у Лана вторую неделю на правах почётного гостя, стоически сопровождал патрона повсюду и выдерживал бесконечные, мучительные пытки общением, от которого больше всего на свете хотел сбежать. Но именно эти разговоры, люди, новая среда, помогали ему отвлечься и забыть, являясь горьким, но совершенно необходимым лекарством, закаляя волю и выдержку. Происходящее не нравилось ему, но, тем не менее, Ири Ар с радостью ухватился за возможность сменить декорации жизни и дать отдых глазам, душе, мыслям. Бесконечные разъезды, участие в предвыборной агитации, чтобы заручиться поддержкой народа, бесконечная физическая и эмоциональная усталость сделали своё благотворное дело, постепенно возвращая юноше уверенность и твёрдость – те качества, которые, уходя, забрал Мистраль. К сожалению, помимо плюсов, в кампании были и существенные минусы. Слишком поспешно и откровенно навязанное покровительство, регулярные намёки на плохое самочувствие, за которыми скрывался весьма жирный подтекст, начали откровенно тяготить юношу. Стало очевидным, что министр не просто планировал, что Ири займёт его пост, но создавал для этого благоприятные условия, подготавливая почву будущего преемничества, которое являлось единственно возможным вариантом развития событий. У Ара не возникло желания возражать. Он полностью смирился с этой мыслью, приняв её с безразличным, равнодушным спокойствием, той меланхоличной апатией, в которой пребывал в последние дни. Ири вдумчиво и терпеливо изучал документы, разбирал назначенные домашние задания, предназначенные для скорейшего понимания предмета и вхождения в политику. Разумеется, никто не бросал его управлять кабинетом немедленно, но Лан планировал поднатаскать юношу весьма тщательно, чтобы, в случае непредвиденных обстоятельств, Ар смог бы продержаться на плаву, сохранив позиции влияния, а также не наломать дров по неопытности. Одно из таких обстоятельств в виде болезни министра, на которую он жаловался всюду и везде, уже высвечивалось на горизонте, тревожа юношу скорейшим приближением неизбежного. Да и не только его. В какой-то момент слухи о том, что Лан серьёзно болен и срочно нуждается в замене, откровенно наводнили столицу, заставив короля прилюдно поинтересоваться здоровьем своего почтенного подданного. На что подданный ответил, что готов держаться по мере сил и просто не может уйти в отпуск в тот момент, когда ситуация нуждается в его руководстве, даже несмотря на то, что полностью доверяет своему преемнику и даже не побоялся бы оставить дела на него, но не будем загадывать, как говорится, поживём – увидим. ****** - Когда я был в твоём возрасте, моё положение оказалось совершенно безнадёжным, - временами Лан любил пускаться в ностальгические воспоминания юности, иногда полезные в свете передачи опыта, но порой совершенно невыносимые по причине многократного повторения в различных вариациях. Единственное, что забавляло Ири в этой ситуации, - истории каждый раз обрастали новыми подробностями, вызывая подозрение, что многие из них не просто преувеличены, а изрядно искажены причудливой фантазией, - мой патрон неожиданно скончался от сердечного приступа, и мне в двадцать лет пришлось возглавить кабинет. И могу со всей ответственностью заявить: я оказался абсолютно не готов. Возможно, сейчас ты мыслишь точно так же, но поверь, всё не так сложно, как воспринимается со стороны. Открою секрет, который ты, мальчик, услышишь от меня один раз и забудешь, потому что я этого никогда не говорил: министром может стать любой бродяга с улицы, достаточно повариться на этой кухне пару месяцев и не быть совсем уж кретином от рождения. Этот пост – высокое звание, лишённое той самой бездны дел, о которых все, не переставая, судачат. Но, разумеется, не в наших интересах разубеждать окружающих. Король платит за результат, ответственность за него придётся нести тебе, и поверь, это стоит каждой монеты назначенного жалования. Поэтому с самых первых дней ты должен научиться распределять обязанности и требовать отчёта по поводу выполнения своих приказов. Главное правило управления: успех – это целиком заслуга твоей работы, что касается неудач – придётся научиться находить виноватых, всегда. Ты честный мальчик, и это хорошее качество, но стоит также понимать, что политика – это одна большая выгребная яма, вечная ложь. Лгать будут все. Любые отношения с тобой станут основываться на выгоде, и если ты обладаешь достаточным умом – а ты им обладаешь, иначе мы бы здесь сейчас не беседовали – тебе придётся строить отношения так, чтобы улавливать людей в свои сети, но при этом не попадаться самому. Доверять нельзя никому, даже самым близким людям, поэтому всё, что касается тебя и твоих дел, для окружающих должно оставаться тайной за семью печатями. На кабинет Рандо работает целая агентурная сеть. Нужно ли говорить, что точно такая же сеть имеется и у нас, но как это бывает, половина шпионов, служащих Рандо, перекуплена мной, и я не тешу себя надеждой, что в моём кабинете нет парочки его крыс. Лан вздохнул. - На шпионаж уходит куча денег из казны, и порой источники дохода придётся научиться изыскивать самостоятельно, как и вообще озадачиться финансовыми вопросами. Король не любит забивать себе голову подобными вещами, и очень недоволен теми, кто пытается ему об этом напоминать. Казна давным-давно находится в критическом состоянии, большая часть средств расходуется на содержание двора. К сожалению, мне пока не удаётся продвинуть закон о налогах, применимых к аристократии. Народ кормит кучку никчемных бездельников, обладающих землями и людьми, получающих ежемесячный сбор средств со своих подданных, но не желающих ни золотого потратить в пользу казны. А ведь это значительно могло бы поправить положение дел. Но всё, что слышит король и мы как его доверенные лица, - это бесконечное: "Дай, дай, дай..." Король разбрасывается должностями, назначает содержания, ренты и пенсии. Если бы ты увидел лицо казначея, когда ему приносят приказы, подписанные Его Величеством, оно бы тебя позабавило своей почти комичной скорбностью, но в этом нет ничего смешного на самом деле. Ситуация откровенно печальна. И если я пытаюсь провернуть реформу мирным и бескровным путём нахождения компромисса, за что меня изрядно не любят в нашей среде, Рандо пытается добыть средства за счёт войны, на которой он, разумеется, в первую очередь наживётся сам. Вот только казна и народ будут окончательно обескровлены. Это давно известный ход, помогает найти виновных и выплеснуть гнев простонародья на другие причины, помимо недовольства монаршим правлением, не говоря уже о том, сколько выгод способна принести победа для заинтересованных лиц. Но народ глуп, невежествен и безграмотен, а если добавить к этому парочку показательных выступлений с бесплатной раздачей хлеба... Это печально – смотреть, как люди радуются тому, что их откровенно обворовывают, покорно принимают собственное бесправие, это чудовищно. Чудовищно наблюдать маскарад под названием жизнь, но приходится мириться, не просто мириться, мой мальчик, - самому принимать в этом участие, ибо, что можно сделать против отработанной системы? Да ничего. Только принять правила игры или же приготовиться к тому, что тебя уберут рано или поздно. Взрослые дяди играют во взрослые игры, Ири. Играют по-взрослому, и если ты захочешь что-либо менять, то нужно понимать, что играть надо с умом, не лезть на рожон, но лавировать внутри существующей системы правления, постепенно отжимая на себя. Тебе придётся очень многому учиться, мальчик. Очень многому. Уметь понимать происходящее, прогнозировать варианты событий – лишь малая капля в море. Но я уверен, что ты прекрасно со всем справишься. Даже при всей твоей неопытности Рандо придётся изрядно попотеть, но вряд ли он сумеет сломать твой хребет, скорее обломает зубы... Как я слышал, именно это случилось с его преемником, которым он так гордится. Ты еще не заступил на пост, но слухи о том, как некто Ири Ар сумел потрепать пёрышки Мистралю давно стали сплетней салонов. Так держать, мой мальчик! Половина образа у тебя уже есть, вторую мы благополучно придумаем. Министр Лан при наличии неоспоримых достоинств имел один недостаток: рассуждая о психологизме, он не обладал им в той мере, чтобы понять, насколько грубо и бестактно для слуха Ара звучали его слова, насколько неприятными они казались неподготовленному человеку, чьи идеалы швырялись в грязь, давая понять, что всё вокруг есть ложь и заблуждение. Для семнадцатилетнего подростка, только вступающего на путь жизни, это было крайне тяжёлым осознанием. Но очевидно, дни, когда по открытому лицу Ара можно было читать, как в книге, благополучно миновали. Ири умел учиться на своих ошибках и перенимать опыт других. Не просто перенимать, а чутко улавливать малейшие перемены, отзеркаливая собеседника с той особой интуитивной точностью, что помогает находить ключи расположения к самым закрытым сердцам. Когда Ландо повернулся в сторону юноши, переводя разговор на предстоявшую конную прогулку в обществе маркизы Сенжаль (известной своей эксцентричностью и положением особы, чьё мнение считалось очень важным для признания в высшем кругу), ни в глазах, ни на лице Ара не отразилось ни одной эмоции, способной выдать истинное состояние глубочайшего разочарования. Он молчал, слушал, соглашался, с циничной горечью понимая, что Мистраль, как ни травматично это было признать, оказался прав: в своём невежестве Ири являлся наивным дураком, не понимающим элементарных вещей. Ну что же, если ему предстоит примерить на себя колпак шута, то этот убор окажется ничуть не хуже того, что нацепил на него Мистраль. И Ири Ар оденет его с честью и достоинством, поднявшись с нуля, сумеет доказать своему врагу, что он способен учиться на своих ошибках, чтобы не совершать их вновь. Мистралю придётся глубоко пожалеть о том, что однажды, он недооценил своего оппонента, став его врагом. Врагом, научившим пониманию... Вера и доверие – совершенно разные вещи. - Ири, мальчик мой, я думаю назначить тебя на роль временно исполняющего обязанности, что скажешь? Мне, сам понимаешь, - министр развёл руками, изображая жертву непреодолимой силы обстоятельств, - не помешает иметь под рукой заместителя. Для тебя это великолепная практика. Разумеется, я не оставлю тебя одного, но соприсутствовать можно будет даже завтра. Ири молчал, тщательно обдумывая услышанное, выискивая подвох, что всегда кроется в слишком щедрых предложениях, но встречая бесхитростный прямой взгляд, не мог найти в нём ни единой тени лицемерия, только искреннюю заботу и участие в своей судьбе. Мистраль учил его тем же самым истинам, что пытался донести Лан, - прежде, чем верить словам, определи мотивации говорящего, но вряд ли Ар вообще когда-нибудь, сумел бы освоить этот урок. Общаясь с людьми, он не выискивал скрытых причин чужих поступков, а если бы и попытался, вряд ли бы сумел определить, потому что подобные причины попросту отсутствовали внутри его собственной неиспорченной натуры. И в этом моменте Лан безнадёжно просчитался, поставив не на ту лошадь: в этом плане Ири временами оказывался слеп. Мистраль умел загодя предупредить и просчитать любой удар, Ари даже в голову не приходило, что его могут ударить, до тех пор, пока удар не был нанесён. Он умел решать проблемы по мере поступления, но не представлял, как решать то, чего нет, подозревать людей изначально и в каждом видеть потенциального врага и конкурента? Ири в голову не приходило подобное отношение. А для политика это считается абсолютно непростительной, ничем не оправданной глупостью. Купившись на внешний блеск, Лан не сумел понять, что Ири Ар никогда не потянет большой игры, это просто не его поле сражения. Великолепный дипломат, неплохой психолог, понимающий, что нужно людям и способный это предложить, он ни гроша не стоил в интригах и хитроумных комбинациях обмана, без которых жизнь верхушки казалась немыслимой. Умение идти по трупам не было свойственно его честной натуре, и, планируя однажды поразить Мистраля, Ар вряд ли понимал, что до тех пор, пока он не изменится, полностью перестроив шкалу своих ценностей, он не сможет нанести поражение. Он не сумеет, потому что он просто другой. ...Но вместе с тем, обладая огромной гибкостью, Ири Ар, мог это сделать. К сожалению, вряд ли бы он сумел остаться прежним, изменившись и полностью изменив самого себя, но это было той ценой, которую ему только предстояло заплатить. Возможно, понимая это, Лан и сделал свою ставку, а может быть, он действительно не понимал, как и большинство людей, предпочитающих подтасовывать факты в угоду благополучия своей реальности. - Благодарю Вас, мессир, за оказанное лестное доверие... - Ири старался осторожно подбирать слова, понимая что прямой отказ способен обидеть, этого, без сомнения, замечательного человека, более того, вызвать неудовольствие. Но, похоже, Лан просто не собирался принимать отказа, и когда в его благодушном тоне внезапно проскользнула скрытая угроза, явно дающая понять, что выбора нет, Ири неожиданно для себя сдался происходящему с фатальной обречённостью и покорностью, позволив событиям просто катится вперёд, а судьбе играть так, как ей заблагорассудится. Возможно, в иных обстоятельствах Ару хватило бы решимости проявить твёрдость. Он никогда не показывал себя слабаком или человеком, идущим на поводу чужого мнения, но сейчас, надломленный и впавший в депрессию, ощущал полнейшее безразличие к своей участи. Так иногда бывает, что даже самые яркие и оптимистичные люди спотыкаются, и некоторое время не способны ясно смотреть на мир, укрытые облаком печали и собственного безразличия. Рано или поздно на горизонте их жизнелюбия снова выглянет солнце... Можно сказать, что Лан выбрал удачный момент, оказав давление именно в ту секунду, когда в небесах Ири гуляли тучи, и непрерывным потоком лились дожди. Что ж, пришла пора повзрослеть, перестать скулить, жалеть себя и сомневаться, зализывая раны и держась пальцами за прошлое, в надежде, что случится чудо. Чудо не случится, пришла пора отпустить, выпрямиться и идти вперёд, смотря на мир новыми, взрослыми глазами. Так человек выздоравливает после долгой затяжной болезни, исцелившийся, но словно подточенный изнутри. Болезнь всегда оставляет свой след. Здесь, вдали от Мистраля, Ар ощущал симптомы приближающегося исцеления. Он поднимался, медленно, но верно выкарабкиваясь из боли, начиная жить и дышать, собирая и складывая себя по кускам из того обугленного, обожженного, кровоточащего куска мяса, в которое превратил его Грандин Мистраль, вырезав сердце ножом, размотав внутренности по всей вселенной, и Ири предстояло собрать себя из всего этого. Смотать собственные выпушенные наружу кишки, слепить и склеить заново. Стать сильным. И двигаться дальше, вперёд, без остановки, оставляя за собой прошлое, жить настоящим и смотреть в будущее. Теперь он видел перед собой цель, и эта цель представлялась ему достаточно ясной. Он станет во главе левого крыла, реализует и воплотит в жизнь все планы, всё то, о чём он мечтал, но всегда оказывался непонятым. Теперь у него были возможности, была власть, влияние и способности это сделать. Одно Ири Ар знал твёрдо: чувства к Мистралю отныне не повлияют на принимаемые решения, потому что теперь они действительно стали противниками. Его любовь умерла – в этом он был абсолютно уверен, даже не понимая, как ошибается. Любовь умирает. ЛЮБОВЬ не умирает никогда, сохраняясь годами, проходя через всю жизнь. ******* Но словно смеясь и издеваясь за допущенную ошибку и не желая отныне давать второго шанса, судьба развела их по разные стороны баррикад. Теперь абсолютно и полностью. Горизонт – воображаемая линия, удаляемая по мере приближения... Отныне им не суждено никогда увидеть её вместе, стоя на одной стороне и преследуя общие цели, там, где они изначально были различны. ******