От ненависти до любви

Ири искренне надеялся, что при общении с Грандином сможет руководствоваться здравым смыслом, а не эмоциями, но, к сожалению, временами в это верилось с трудом. Желание досадить Мистралю и сделать ему назло расцвело в юноше удивительно сильно, и Ири Ар оказался не в состоянии обуздать этот порыв. Обида и боль, пустив корни, переросли в глубокое чувство отвращения, похожее на тёмный махровый цветок. Ири не мог сказать, что ненавидит Мистраля абсолютно. В клубке негативных эмоций, скопившихся в адрес бывшего любовника, не представлялось возможным разобраться, но ненависть к Грандину оказалась единственным щитом, за которым Ар мог укрыться от боли и самого себя. ******* Официальное назначение должно было состояться сразу же после выпуска, и Ири, приняв, наконец, решение, неожиданно для себя расслабился, и даже повеселел, начиная оживать и становясь прежним собой, или тем подобием прежнего, что без труда могло обмануть публику. Очевидно, собственные тревоги носили мифический характер боязни не справиться, ибо в ином случае разумных причин для отказа от возможности сделать блестящую карьеру в столь юном возрасте просто не существовало. Без сомнения, получив известия о назначении, отец сможет законно гордиться своим сыном, радуясь и благословляя подобное удачное стечение обстоятельств. Когда-то подданный Артемии герен Ар прибыл в качестве посла и дипломата в чужую страну, женился, обзавёлся семьёй и остался навсегда, ревностно служа чужому двору, сохранив высочайший титул и положение, что впрочем, нисколько не омрачало его репутации. Ибо есть люди... незаменимые и очень удобные во всех отношениях, способные предоставлять сведения, заниматься налаживанием связей. Официальная версия выглядела именно так, а чем отец занимался на самом деле, оставалось гадать, в принципе имея возможность догадаться. Ири нечасто видел родителя, практически постоянно живущего при Инварийском дворе, а сейчас, прибыв на родину, и вовсе потерял возможность контактировать с ним, обмениваясь письмами. Назначение Ара на пост сразу же после выпуска считалось секретом, разглашать который Лан не собирался, боясь недоброжелателей и возможных каверз. Неофициальные версии, конечно, могли быть любыми, но Ири не подливал масло в огонь чужих домыслов и догадок. Окончательно с его назначением не было решено, даже если назначение представлялось всего лишь формальностью. Поэтому даже в письмах отцу Ири не мог сообщить, о том, сколь головокружительный успех, с точки зрения продвижения по социальной лестнице, его ожидал. Древний именитый род и позиции герена принесли бы ему значимую должность при дворе в будущем, но то, что молодой человек приобретал сейчас, ставило его на голову выше множества придворных фаворитов, кусающих локти от зависти. Король частенько любил именовать себя головой, отпуская шутки по поводу королевы и родни, сидящей на монаршей шее, но своими руками он именовал министров. И если сам король намекал на подобное, стоило ли сомневаться, кому принадлежали бразды власти и кто принимал основные решения? Через благосклонность министров кормился весь двор, разделённый на партии сторонников Рандо и Лана, а также мелкая хартия всевозможных влиятельных дармоедов. Порой смешно и забавно было осознавать, какими важными полномочиями обладает шут или постельничий короля, имеющий возможность замолвить словечко, и как унижались и лебезили перед слугами влиятельные персоны, желающие получить выгоду по своему делу. Это весьма болезненно задевало Лана, с иронией говорящего о том, что судьба страны подчас зависит от прихоти пажа. В отличие от Рандо, умеющего использовать мелкую сошку, пекущийся о благе народа демократичный Лан до сошки не снисходил, считая подобное ниже своего достоинства. И проигрывал именно по этой причине. Всё это Ири только предстояло постичь в процессе ознакомления, наблюдая и делая собственные выводы. А сейчас, совершая выходы в свет, Ар блистал на великосветском приёме, организованном в его честь, скромно принимая сыпавшиеся на него поздравления от пытающихся засветиться перед ним людей, и старался не замечать того, что отныне не принадлежит себе. Желая обрести свободу от чувств к Мистралю, Ар совершил распространённую ошибку, с головой бросившись в первый попавшийся омут, способный принести забвение. Но, говорят, клин не стоит вышибать клином, и, пытаясь бездумно спастись из огня, можно угодить в полымя – оплошность, которой никогда не позволял себе ранее Грандин Мистраль, "заблуждение утратить разум и бездумно пойти на поводу чувств". Что ж, они совершили эту глупость одновременно. Патовая ситуация, цепочка случайных причин и следствий, маленький камешек, полетевший с горы, чтобы превратиться в огромный ком... Случайная фраза, неосторожное слово... Чудовищная нелепость, которую невозможно отменить, но возможно было исправить, вот только слишком горды и упрямы оказались оба, не желая уступать, признавать собственную неправоту, не желая понимать, принимать и верить... В тот, первый день их встречи, они были отравлены друг другом задолго до того, как успели по-настоящему осознать, к чему приведёт этот медленно действующий яд предубеждения. Ири оттолкнул Мистраля, сочтя высокомерным, меркантильным ублюдком, а Мистраль так и не смог этого простить... Говорят, первое впечатление часто бывает обманчивым, но именно оно подсознательно сохраняется на долгие годы, заставляя людей выискивать скрытые подводные камни и причины, там, где их изначально не было и попросту не могло бы быть. ******* - В конце концов, - размышлял Ири, украдкой разглядывая в зеркале своё великолепное отражение, мерцающее в свете многочисленных свечей, на которые не поскупился Лан, обустраивая торжество, - из меня получится и не самый худший министр. В свете прошедших недель и немного утихшей боли, справиться с нападками Мистраля более не казалось ему сложным. А советы и помощь Лана помогут избежать возможных ошибок на первых порах. К тому же, ставки Ара оказались не такими уж и безнадёжными, как он и Лан опасались вначале. Король лично знал отца Ири и прекрасно характеризовал его. Не приходилось удивляться, что сын также оказался достойным, сумев произвести самое приятное впечатление. Его Величество всячески одобрял выбор Лана, о чём во всеуслышание заявил на балу, заметив, что идея существования двух кабинетов не кажется ему плохой по той причине, что одна голова – хорошо, а две – всё же лучше. И мнения по одному и тому же вопросу должны быть различными, дабы он, истинный монарх, пекущийся о благе страны, мог по крупицам выбрать из возможных плевел зёрна истины. Королю рукоплескали, непрерывно мешая лесть и комплименты его блестящему ораторскому искусству, и Его Величество находился в приподнятом настроении, позволяя себе проявлять благосклонность и непрерывно шутить, вызывая взрывы смеха, задавая атмосферу празднику, которую можно было бы назвать непринуждённым весельем, если бы она не была столь лицемерно натянута. К тайному облегчению Ири (в чём юноша, разумеется, не пожелал бы себе признаться), Мистраль не соизволил явиться на приём. Зато на празднестве присутствовал Рандо, сохраняющий вежливую приветливость, и сердечно поздравивший Ири с таким видом, словно действительно рад. Поравнявшись с юношей, когда он остался один, Рандо небрежно осведомился о его самочувствии и высказал Ару пожелание заботиться о своём здоровье, да и вообще беречь себя. Было бы обидно потерять столь прекрасного молодого человека из-за того, что он относится к себе с небрежением. Ири вскинул на министра спокойные синие глаза, и тот на мгновение смутился, внезапно осознав, что этот хрупкий светловолосый мальчик удивительно импонирует своей поразительной манерой держаться. Но тут же загнал эту мысль обратно. Этот юноша, без сомнения, обладал властью над людьми, и поэтому он был опасен. Рандо на своём веку повидал немало человеческого материала, чтобы безошибочно определить, что за этой мягкостью таится сталь, за внешней открытостью прячется пытливый ум, а приветливая доброжелательность способна настоять на своём и сделать гораздо больше откровенного напора и давления. Ар напоминал воду, способную протечь через любое препятствие, сломать плотину и превратиться в наводнение. Воду, способную пропустить любую атаку сквозь себя и попросту не заметить её, неумолимо сомкнувшись за спиной пролетевшего через это кажущееся несопротивление. И рядом с этим безобидным мальчиком ледяной и несгибаемый Мистраль внезапно показался слоном, неспособным противостоять молниеносным интригам будущего ферзя. Страшно представить, что произойдёт, если однажды Ар осознает данную ему власть и собственную силу прирождённого мастера, способного манипулировать чужими слабостями. Для того, чтобы человек изменил себе и собственным убеждениям, перестроил оценку моральных, нравственных норм, требуется совершенно немного, и несомненно, что этот неиспорченный мальчик рано или поздно утратит свою природную наивность, пойдёт на поводу зрелого разума, а не пылких эмоций, и когда это случится, Рандо поставит два к одному против племянника. Ири Ар пока не представлялся опасным и грозным противником, но несомненным казалось то, что в будущем он вполне мог им стать. Если только у него будет будущее. Всего лишь несколько слов двусмысленной беседы, и вот Рандо уже вежливо раскланялся, чётко определившись для себя не оставлять мальчишку в живых. Но, уже собираясь уходить, всё же поддался секундному порыву, той мимолётной симпатии, которую пробудил в нём этот светлый чистый взгляд, сообщив быстро, как если бы отрезал ножом: - Юноша, пока не поздно, мой Вам совет: проявите здравомыслие и бегите, уезжайте домой – это Ваш единственный шанс. Вы ведь попросту не понимаете, что Вас здесь скоро съедят. Как пирог, который осталось только засунуть в печь. Всего доброго. Глава 36 Этот странный разговор, откровенно похожий на угрозу, вызвал в душе Ири неприятный осадок, дав пищу новой волне сомнений, тяжёлых предчувствий и тревог, которыми не с кем было поделиться. К счастью, в довольно скором времени все необходимые условности оказались соблюдены, и Лан счёл возможным вернуть преемника в стены Академии, пожелав ему успешной учёбы и пообещав, при возможности, навещать таким тоном, что стало понятно, что вряд ли он сможет это делать до выпуска. Неудивительно, что домой Ири возвращался в самом скверном расположении духа. С его назначением в итоге не было ничего решено по неизвестной причине, и скорее всего здесь не обошлось без происков Рандо. Король покинул праздник, не объясняя причин, так и не подписав бумаги. В отличие от откровенно негодующего патрона, Ири не мог сказать, что его сильно огорчил этот факт, не то чтобы оставляющий время для размышления, скорее оттягивающий неизбежное. К тому же Лан проявлял тревогу не только по этому поводу, начиная вести себя всё более и более странно, выказывая предусмотрительное беспокойство там, где, по мнению Ири, не существовало никаких веских причин. Похоже, министр Лан, всерьёз опасался за его жизнь. Для сопровождения юноши в Академию Ландо приказал выделить целый отряд конных гвардейцев под видом того, что Ар – слишком значимая персона, чтобы путешествовать без сопроводительного кортежа. Это заставляло Ири задуматься о том, куда он, собственно, влез и чем это может обернуться впоследствии. ******* Въезжая в город, Ири с трудом сумел убедить приставленного отвечать за безопасность лейтенанта, что с ним всё будет в порядке. Представив, какой переполох могло вызвать его появление в подобном окружении, словно он находится под арестом, юноша скривился, дав себе клятву на будущее выбить себе право на свободное передвижение в качестве одного из непременных условий соглашения. Алес и Иль, с трудом сумев отвоевать Ара у толпы соскучившихся друзей, встречали юношу с распростёртыми объятиями, по очереди сдавив так, что Ири всерьёз обеспокоился за сохранность позвоночника. Провожая его по коридору и помогая донести багаж до комнаты, друзья болтали без умолку, расспрашивая Ири о поездке и щедро делясь последними новостями, стараясь за шутками и разговорами скрыть неловкость и странную недосказанность. Как если бы знали нечто, о чём не пожелали распространяться. Причину умалчивания Ар выявил на следующий день. Войдя в класс, он увидел Грандина Мистраля, невозмутимо сидящего на своём обычном месте, бесстрастно читающего книгу. Ледяной принц поднял голову и чуть заметно усмехнулся, встретившись глазами с Ири, как если бы безжалостно отрезал ножом победного превосходства последний тоненький обрывок нити, что ещё могла бы связывать их до этой, расставляющей всё на свои места, секунды. Юноша побледнел, ощущая резкую нехватку воздуха и слабость в ногах, внезапно отказавшихся подчиняться. Мистраль выглядел как никогда великолепно, являя собой образец самого цветущего вида, и понимая, насколько жалко он выглядит на этом фоне, Ири сумел взять себя в руки. Почти мгновенно. Не позволяя окружающим увидеть свою слабость. Но Грандин увидел. И это знание оказалось хуже пощёчины, отрезвляющей, моментально приводящей в чувство, заставляющей опомниться и с гордым независимым видом проследовать на своё место. Глаза Мистраля прожигали насквозь равнодушием, чёрным льдом, безразличием... затаённой злорадной насмешкой. И боль вернулась с новой силой. Ледяной иглой, спицей, вонзившейся в сердце, чтобы разлиться по позвоночнику и сковать тело прочным всеубивающим панцирем оцепенения, замораживающего мысли, разум, чувства... Можно ли онеметь от боли? Когда нет слов – они желают сорваться с губ, но застревают в горле комом, и вокруг разливается смертельная серая муть отчаяния, когда хочется протолкнуть, но невозможно... И только в глазах заново рушится вселенная, казалось, ещё недавно собранная, починенная, и вот снова рассыпается осколками ненадёжного хрусталя. Но если отвернуться и безразлично смотреть в окно, заставив себя видеть солнце через туман слёз – это можно пережить. Не подать виду, не показать слабость, спрятанную за застывшей маской, в которую превращается собственное лицо. Оказывается, что ничего не зажило, не заросло, не исцелилось. Память хлынула со всех сторон, оглушила собой. Равнодушное молчание, корзина с шампанским на столе. В висках стучит невидимый молоток пульса шепчущий: ...Это не может быть правдой! Неужели эта случившаяся мерзость... Неужели это ты... Мистраль?! Реальность накатывает волной. Шепотками в классе, солнечным лучом, скользящим по парте, тяжёлыми шторами на окнах, широкой доской для письма, запахом деревянных стенных панелей и меловой пыли, резкими духами Ильрана, уткнувшегося носом в тетрадь, прямой фигурой Мистраля, который даже не считает нужным посмотреть в его сторону... Зачем? И, правда, зачем? Имеет ли это смысл? Он же получил всё, что хотел. А если бы и попытался... Боль вернулась с новой силой. За всё это время она так никуда не ушла. Просто свернулась гадючьим клубком, ожидая подходящего часа, чтобы снова поднять свою болезненно жалящую голову, ударить в самую незащищённую часть души. Наверное, Ар бы очень удивился, узнав, что точно такие же чувства испытывает сейчас и Мистраль, раздираемый противоречивыми чувствами вины, любви и ненависти к Ири. Ненавистью за отказ верить ему, в него… Любимые глаза, взирающие с содроганием и омерзением. Нет, Грандин не заслужил этого. Он не заслужил ТАКОГО отношения. Не так. Не за это... Какой смысл оправдываться перед тем, кто оказался немилосердным палачом, зачитав Мистралю приговор, навесив на него ярлык, отмерив вину за несовершённое преступление, чтобы ухватившись за предоставленный шанс, заклеймить позором, за то, что он никогда не совершал и не совершил бы... Но слишком очевидной для Ири оказалась его вина. "Мистраль - подонок", - вот она истина твоей настоящей любви, малыш. Признание, которое я каждый день читаю в твоих глазах... "Мистраль – предатель…" Понимаешь ли ты, как жестоко с твоей стороны раздавить меня этим, не оставляя шанса на то, чтобы оправдаться? Оправдаться за то, чего не совершал?.. Ты чудовище, Ири, чудовище... Я ненавижу тебя. Лживый, лицемерный ублюдок, ложный пророк, обманувший собой весь мир. Фальшивый солнечный мальчик... Грош цена твоей вере... Бутылка шампанского. Будь ты проклят, Ири Ар! Иллюзия, пустышка, которую я полюбил, чтобы понять, что полюбил то, чего никогда даже не существовало. Ненавижу тебя, Ири Ар! Ты и в страшном сне не сможешь представить, как же сильно я тебя ненавижу теперь. Никогда не прощу тебя, Ар! Я никогда тебя не прощу. За ЭТО. Глава 37 А со стороны всё выглядело так, словно, пережив внезапную любовную одержимость своих принцев, Академия вернулась к прежнему привычному существованию, усугублённому абсурдом в несколько раз. Мистраль изводил Ири Ара... Ири Ар ненавидел Мистраля, дерзко и нахально огрызаясь в ответ на его нападки, впервые не стесняясь переходить к откровенному хамству, когда оба, забывая о сдержанности, балансировали на грани неприкрытых оскорблений. Их обоюдная ненависть и презрение друг к другу рвали воздух в клочья, накаляя до такого предела, что выносить это казалось практически невозможным. Как если бы чужая ярость была способна обжигать и хлестать ударами, направленными друг на друга. В эти секунды невидимые щупальца задевали всех очутившихся поблизости, отравляя атмосферу, лишая возможности нормально дышать, потому что находиться рядом с ними становилось удивительно противно и мерзко, понимая, до чего они способны опуститься, до какой человеческой помойки оказались способны дойти, пытаясь причинить противнику как можно больше боли. Неспособные остановиться и увидеть себя со стороны, понять, как убого воспринимается подобное противостояние. Но репутация скандальных хамов, по шкале которой соперники отныне стремительно зарабатывали очки, до поры до времени сглаживалась сочувствием окружающих. Ибо каждый знакомый, сталкивающийся с чудовищным геноцидом характеров, с неприятным содроганием отмечал, что от прежнего надменного и ледяного Мистраля осталась оболочка, болезненная подтаявшая снежинка, безрассудно налетающая на погасший уголёк человека, некогда являвшегося Ири Аром. Каждая их встреча, каждое противостояние, неумолимо и обречённо вело обоих к гибели. Уничтожая друг друга, они разрушали сами себя, ибо рана нанесённая врагу, неизменно оставляла отметину в собственной душе, в самом понимании, что она была нанесена тому, кого желал любить, но... оказалось невозможно стереть и простить плевок в лицо. И испытывая боль, они снова и снова бросались навстречу новой боли, отдаваясь ей с мазохистским самозабвением, не в силах преодолеть неумолимое притяжение, испытывая почти физическую потребность в контакте, наносили друг другу безжалостные моральные раны. Безумцы, ослепшие от чувства, для которого отныне не существовало определения. Поставившие ненависть во главу невидимого признания, потому что безразличия... безразличия они бы попросту не пережили. Каждый из них, многократно и во всеуслышание заявляя о своём равнодушии, не мог принять даже мысли о нём... Мистраль цеплялся к Ири, Ири цеплялся к Мистралю. В этом запутанном клубке было нереально найти правых и виноватых. ****** И вот теперь, всего лишь за несколько недель, до выпускного вечера мессир Бренеж не находил себе места, пребывая в весьма подавленном и скверном расположении духа. Впервые в жизни он совершенно не представлял, что предпринять в сложившейся ситуации. Более того, не представлял возможным поделиться собственными сомнениями ни с кем из появляющихся в Академии министров, попросту не зная, имеет ли смысл заводить подобный разговор. А если и имеет смысл, впервые ректор не понимал и боялся масштаба последствий подобной собственной неосторожной откровенности. Попытка сблизить юношей, назначив им совместные занятия по флористике в оранжерее – мера, известная своим расслабляющим действием, и способствующая успокоению – привела к тому, что между противниками вспыхнула ещё большая ненависть и неприязнь, один раз дошедшая до кулачной драки. Оседлав Ара на глазах нескольких свидетелей, Мистраль с яростью впечатывал кулаки в искажённое ненавистью лицо, пытаясь вытрясти из противника душу. Но даже тогда поверженный Ар не перестал хохотать, выкрикивая оскорбления, больные, ранящие, похожие на укусы осы, великолепно знающей, куда и как жалить, какие болевые точки задевать. А всё началось с совершенной нелепицы: Ири споткнулся о чью-то ногу, Грандин зачем-то поспешил поднять его, обняв неосторожно, и дальше началось светопреставление. Ар взорвался, обложив его площадной бранью, и, не удовлетворившись, запустил в голову цветочным горшком. Мистраль ответил кулаком, и началась драка, когда сцепившись, противники просто покатились по земле, умудрившись рухнуть в фонтан, куда Мистраль запихал Ара в надежде успокоить, и в итоге чуть не утопив. К оправданию Грандина следовало сказать, что он всеми силами пытался унять конфликт и остановить чужое безумие, но Ири, полностью утратив рассудок, наскакивал на него раз за разом, совершенно не думая о том, что он слабее, ибо ярость удесятерила его силы. В итоге, доведя Мистраля до ответного исступления, он нарвался на то, что Грандин его действительно чуть не убил. Разнять дерущихся и скрыть последствия случившегося удалось с огромным трудом под угрозой безоговорочного отчисления, если информация просочится наружу. Впервые утратив благодушие, мессир орал на обоих студентов, брызгая слюной, грозя карами, последствиями и обещая донести случившееся до сведения патронов. Пытаясь воззвать к рассудку и объяснить, что подобное отношение не просто недопустимо – чудовищно, и он ляжет костьми, но при малейшем повторении даже намёка на подобный инцидент, сделает всё возможное, чтобы разрушить карьеру и репутацию обоих. Угроза подействовала в той мере, что по выходу из лазарета у них хватило ума суметь сдерживать себя в присутствии посторонних, и хотя это никак не могло разрядить атмосферы царившего напряжения, тем не менее, создало видимость хрупкого шаткого мира, позволившего студентам и преподавателям выдохнуть на некоторое время. Понять причины случившегося и докопаться до истины директор не мог. Студиозы, словно сговорившись, как один "набрали в рот воды", а неясные слухи по этому поводу носили откровенно мифический характер, абсолютно не связываясь с личностями Мистраля или Ири Ара. Грандин, поспоривший на тело своего любовника? – Ересь несусветная, настолько невозможная, что Бренеж даже не пытался коснуться этой темы, считая её полностью абсурдной. Попытки переговорить лично потерпели крах. Мистраль обладал слишком огромным влиянием, чтобы директор имел возможность воздействовать или даже надавить на эту одиозную личность. Даже откровенное убийство Андреаса Реама, потрясшее Академию, и последующая кровавая разборка у моста, когда один за другим Мистраль вызвал на дуэль семь человек и расправился с каждым, оставив, впрочем, в живых, сошли ему с рук за недостаточной доказанностью степени вины. Одного слова Грандина, сообщившего, что у него имелись веские причины для подобного поступка и он защищал свою честь и репутацию, оказалось достаточно, чтобы дело было закрыто, а безутешные родственники, требующие возмездия и расправы, отправились восвояси, подавившись щедрой компенсацией. Никто из раненных студиозов не подал жалобы. Никто. Всеобщий заговор молчания. Неслыханно. Времена и нравы не выбирают. Вот и Бренежу со всей его душевной порядочностью не повезло. Дуэли всегда казались ему бессмысленным и жестоким убийством, но дворяне, защищающие свою честь и дырявящие друг друга по поводу и без, очевидно считали иначе. К счастью, сумасшедшая выходка Мистраля не сошла ему совсем уж с рук, и король, всерьёз обеспокоившись статистикой стремительного самоуничтожения, так сказать, цвета нации, ввёл закон о запрете на поединки. Но прежде чем этот закон начнёт соблюдаться, пройдёт немало времени и будет произведено множество арестов, пока до горячих голов не дойдёт серьёзность последствий подобного нарушения. Пока речь шла всего лишь о заключении под стражу, но Его Величество, понимая малоэффективность подобной меры, всерьёз задумался о том, а не пора ли отправить на виселицу парочку шальных нарушителей. Виселица – самый унизительный для дворянина вид казни, применимый для воров и бродяг, - смогла бы воздействовать на сознание гораздо эффективнее тюрьмы и эшафота. Правда, к Грандину Мистралю или Ири Ару подобное вряд ли относилось и было бы применимо – не той величины оказались фигуры. Именно по этой причине никто не мешает им поубивать друг друга. Но если это случится, первой полетит голова мессира Бренежа, допустившего подобное. А как не допустить, когда оба совершенно забыли о подобающем поведении и не желают слушать никаких увещеваний и откровенных приказов? И если Ири Ар рад пойти навстречу, уважая авторитет директора, да и вообще демонстрируя порядочность во всех отношениях, то для Мистраля Бренеж казался не указом. Оставалось только молиться на скорейший приезд одного из патронов, в присутствии которых на Академию снисходили мир и благодать, и противники умудрялись демонстративно не замечать друг друга в течение некоторого времени. Но стоило воротам захлопнуться, как в воздухе словно звучала неслышимая команда: "Фас!" И эти две взаимоисключающих личности встанут во главе страны? Немыслимо. Невероятно. Невозможно. Стоит им занять ключевые посты, и, в отсутствие любого контроля со стороны, случится катастрофа. Ослеплённые своей войной, они так свято ненавидели друг друга, что готовы были даже страну представить всего лишь полем битвы для сведения собственных счётов. Нет, Бренеж не мог этого принять спокойно, но и сделать он ничего не мог. Никакие словесные аргументы не помогали, и всё что оставалось директору, - с отчаянием наблюдать за происходящим, дозревая до мысли о том, что, очевидно, пришла пора рассказать об этом королю, состряпав анонимный донос. Увы, на большее у мессира Бренежа попросту не хватило духа. Точнее, у него хватало благоразумия предупредить, а не становиться источником плохих новостей, но косвенно аккуратно подтвердить возможную проверку по факту. Собственно, создавать условия бы не пришлось: любоваться спектаклями в исполнении славной пары Академия могла ежедневно, и хорошо, если не ежевечерне, ибо Мистраль настолько прочно обосновался в общежитии, что выгнать его оттуда не представлялось возможным. Поскандалить с Аром перед сном вместо пожелания доброй ночи стало для него почти традицией. Выносить издевательство над нервами оказывалось решительно сложно. При появлении парочки студиозы попросту разбегались по углам, ретируясь во все стороны со скоростью тараканов. Один из ящиков стола Бренежа был под завязку забит доносами и просьбами унять произвол. Но если бы всё было так просто! В Академии царила нездоровая атмосфера, учителя жаловались наперебой, но директор оказался совершенно бессилен. Его авторитет не имел никакого реального могущества против денег, власти и связей своих учеников, способных, при желании, запросто сместить его с занимаемой должности. И оставалось молиться, чтобы никому из них не приходило в голову осуществить нечто подобное. Но отмахиваясь от директора, как от назойливой мухи, они ставили его в весьма унизительное положение, что не могло не сказаться на настроении и самочувствии последнего. В последнее время мессир Бренеж свирепствовал, отрываясь на тех, с кем мог себе это позволить. Можно было лишь, смирившись, бессильно наблюдать за происходящим. Самое поразительное – за эти несколько недель, показавшиеся всем вечностью, умудрившись докатиться даже до унизительнейшей кулачной драки, тем не менее, ни один из них не взялся за шпагу. Словно интуитивно понимая, чем закончится дуэль. В пылу ярости Ири ни разу не швырнул в Мистраля перчатку, предпочитая упражняться на цветочных горшках, очевидно. А Мистраль, доводя противника до бешенства ядовитой язвительностью, неожиданно резко смолкал, разворачивался и уходил, сознавая ту грань, после которой они не смогут остановиться. Если говорить начистоту, вся Академия с ужасом ждала именно этого дня – дня обоюдного смертоубийства. Ни у кого не вызывало ни малейшего сомнения: рано или поздно случится дуэль, и о последствиях исхода этого поединка оставалось только гадать. Но вот что было странно: сталкиваясь при свидетелях, как если бы посторонние подпитывали их вспышки, противники никогда не пересекались в их отсутствие. Стараясь игнорировать и не замечать, если это случалось... Возможно, посторонние оказывались единственным сдерживающим фактором, не дающим им потерять голову... А может, дело было в ином... Они боялись этих встреч, слишком мучительных в такие моменты. Моменты, когда каждый оставался наедине с самим собой, с другим и с собственными терзающими призраками. Мистраль тщетно пытался найти выход, нападая на Ири, преследуя, ненавидя, продолжал пытаться раз за разом... найти выход. Держась за маленький светлый островок памяти внутри себя, а может, просто пытаясь оправдаться. Мистраль действительно пытался, изо всех сил. Но в ответ получал издёвки, насмешки и брезгливые плевки в пол в те счастливые моменты или несчастливые случайности, когда Ири не избегал и не удирал от него... Учителям казалось, что они оба хороши, но Мистраль прекрасно понимал, кто из них двоих является провокатором. И забыв гордость, забыв чувство собственного достоинства, шёл на унижение, раз за разом, пытаясь достучаться, докричаться, быть услышанным, через ярость, через ненависть, через гнев. Надеясь, что рано или поздно чужое безумие прекратится, закончится, не в силах длиться вечно, и ярость исчерпает себя... Рано или поздно. Но ненависть порождала новую ненависть, гнев сталкивался с гневом, а попытки поговорить... Нет, Ири не желал больше с ним разговаривать – это было тяжелее всего. Стена. Огромная бетонная плита, на том месте, где когда-то для него существовала дверь. Теперь даже вход, даже намёк на вход оказался закрыт. Его попросту не существовало. Это было больнее всего – понимать, что стоит ему отпустить, смириться и... для Ири Ара он перестанет существовать. Уже не существует. Но признать это невозможно. Мистраль не собирался сдаваться и принимать поражение. Не от него. Не в этот раз. Ты сдохнешь, Ар, или... что "или"? Вернёшься ко мне? Ответа на этот вопрос не находилось. Слишком мучительно его оказалось искать. Глава 38 Ненавижу тебя... Ненавижу тебя, Ири Ар! Как же сильно я ненавижу тебя! Каждый день, каждую свободную минуту Мистраль повторял эти слова, как молитву, как заклинание, ради того, чтобы продержаться, ради того, чтобы не быть сломленным, не проиграть... Не проиграть этому мерзкому ублюдку, этой маленький развратной шлюхе, которую он ненавидел... и желал. Продолжал желать так отчаянно, что сводило скулы. Он не мог погасить это пламя внутри себя. И это пламя, даже не пламя – пожар разжёг в нём Ири Ар, подарив то, что оказалось невозможно забыть, отказаться, понимая, что никогда и ни с кем больше не будет так. Сладко, почти до агонии, близко до боли, счастливо, остро, до слёз. Сумасшедшее, нереальное притяжение. Не отпустить, не остановиться, только выпивать губами до бесконечности, раствориться в нём, вжать в себя, не отпускать... Что же ты сделал с нами, Ири? Зачем разрушил это? Воспоминания о проведённых вместе ночах превратились в наваждение. Он жаждал его, мечтал, отдаваясь миру фантазий. И каждый день, просыпаясь и засыпая, повторял лишь одно: Ненавижу тебя, Ири Ар... Точно так же, как Ири Ар, открывая глаза, видел перед собой загадочный, мерзко ухмыляющийся лик Мистраля, и плакал и, глотая слёзы, повторял вновь и вновь, исступлённо избивая подушку кулаками: Ненавижу тебя, Мистраль! Ненавижу... тебя… за всё. И лишь во снах, там, где не было обыденной суровой реальности... они искали друг друга. Спотыкаясь, обдирая ноги, сбивая ступни в кровь, встречались на обледеневшем снегу равнины зыбкой надежды, изрезанной шипами отчаяния и боли. Бежали навстречу, рвались, неистово выкрикивая имя своей любви... встречались лишь на краткий миг, соприкасаясь пальцами, сплетались в тесном объятии не в силах разжать руки, умоляя безмолвно, и просыпались с бешено бьющимися сердцами... Умирая душой, агонизируя каждую секунду от невозможности быть вместе... Невозможности принять это жуткое "никогда". И повторяли хриплое, заученное в окружающую их пустоту: - Ненавижу тебя, Грандин Мистраль! - Ненавижу тебя, Ири Ар! Глава Мистраль брёл по улице, не видя и не замечая ничего вокруг. Словно пьяный или слепой, спотыкаясь и временами откровенно натыкаясь на стены и столбы. Ледяной город, ледяной мир... ледяная равнина, на противоположном краю которой, где-то там, в безысходности осознания стоял Ири Ар... А в небе светило солнышко и гомонили птицы, танцевала голубеющей высью весна. Деревья утопали в яблоневом и вишнёвом цвету, а упоительный аромат рано распустившегося жасмина и сирени кружил голову. Люди смеялись и пели, готовились к празднованию прихода лета. В его же мире было жутко и черно. Настолько черно, что он уже привык к этой черноте, почти не замечая её, как человек, долго находившийся в сумерках, способен ориентироваться в потёмках, лучше, чем днём. Сумерки пришли, навевая вечернюю прохладу. Мистраль не заметил наступления темноты. Как он мог заметить её, если она постоянно, каждый день, каждую секунду жила в его душе? Болезненная чёрная темнота. А потом... что-то толкнуло его изнутри. И он замер, внезапно осознав, что там, на противоположном краю улицы, так же неестественно замерев и распахнув глаза, стоит Ири Ар. ****** - Шаг!!!.. Всего лишь шаг!!!!.. Как трудно его сделать. Шаг!!!.. Иди же, Мистраль, иди, демоны тебя раздери! - Заставь себя двигаться, Ири Ар!!.. Заставь себя... Шаг!!.. Ещё один шаг... - Иди!!! Иди же, чёрт бы тебя побрал, Мистраль! Не дай этому ублюдку понять, что с тобой происходит. Не дай ему снова посмеяться над тобой. Иди, Мистраль. Не стой столбом. Заставь себя двигаться! Шаг... Шаг... Нужно сделать его и не свернуть, не уйти с дороги, а именно пройти мимо с гордым независимым видом полнейшего безразличия на лице, потому что первый, кто свернёт, сдастся, дрогнет, окажется проигравшим... Шаг... Шаг, почти бессознательный, тяжёлый, лишённый всяких мыслей, ведь все усилия сейчас направлены на то, чтобы не упасть, сосредоточены в ногах, заставляя их подниматься и опускаться, раз за разом. Шаг. Шаг. ШАГ! Деревянные механические солдатики. Сломанные, разбитые кукольные сердечки. - Шаг... Ещё шаг. Иди, Ири Ар! - Шаг. Не позволяй ему понять, Мистраль. Не дай ему увидеть себя сломленным. И агония... Кровавая кричащая агония, состоящая из одной только боли и бешеного барабанного стука в ушах, когда они соединились на секунду, почти соприкоснувшись, НЕ КИВНУВ. ПРОИГНОРИРОВАВ... Расстояние в три метра, рвущее нити души, выдирающее куски по живому... с мясом... Пройти... Пройти мимо ЛЮБИМОГО ЧЕЛОВЕКА и идти, не оборачиваясь, с каменной напряжённой спиной. Чтобы в конце почти сорваться на бег, стремясь оказаться как можно дальше, чтобы там, в грязном заплёванном переулке, позволить себе издать Исступлённый крик Судорожное рыдание Стон Всхлип И заплакать, прислонившись спиной к стене Упасть на колени Рвать на себе волосы И кричать безмолвно, немо, исступлённо... Кричать. Кричать от боли... ИМЯ СВОЕЙ ЛЮБВИ ****** - Ири Ар?! - голос холодный, лишённый всяческих эмоций. И робкое испуганное: - Да, это я. Чем могу помочь? А затем звук вынимаемой из ножен стали, испуганный вскрик и удары... Сталь о сталь ... Мистраль не знал, КАК он услышал это? Что заставило его сорваться с места, взлететь, поднимаясь с испачканных колен, рвануть туда... Туда, где билось сердце... Где жила душа... Где была вся жизнь. Ири Ар. Разве можно ошибиться? Ири Ар, выхватив из ножен шпагу, отчаянно, но в то же время надломлено-обречённо, отбивался от насевших на него трёх противников в масках и плащах. Не самых умелых противников, но сейчас на их стороне численный перевес и собственное непонимание Ара: А ради чего он, собственно, сражается за свою жизнь, в то время как всё так легко и просто: стоит лишь опустить клинок – и боль закончится... Навсегда. Любовь моя... Любовь моя... Мистраль словно видел, читал его мысли. С яростным неистовым рычанием он обрушился на нападающих со спины. Круша их, разрывая, кромсая на части. Орудуя шпагой не как изящный фехтовальщик, но как мясник, желая смять, убить, уничтожить их, посмевших коснуться ЕГО святыни. Посмевших угрожать жизни ЕГО божества, посмевших причинить ЕМУ боль. Забыв даже о том, что Ири, абсолютно беззащитный, стоит сейчас, прижавшись к стене, представляя отличную мишень, тогда как шпага его отброшена в пыль, нападающие бросились бежать, но, с приходом Мистраля, скрыться стало невозможно. Как неистовый страшный демон с жутким перекошенным лицом, казавшимся нечеловеческим из-за своей совершенной, сейчас напоминающей безумную маску, красоты, Мистраль буквально растекся в воздухе, нападая и наседая сразу со всех сторон, не давая своим противникам ни единого призрачного шанса. Беспощадно кромсая эти маски и плащи, словно пытаясь убийством утолить свою ненасытную страсть и жажду. Ири, уронив голову, обессилено прислонился к стене, не понимая, что происходит и почему... Почему... Почему... Мистраль? Секунда. И они смотрят друг на друга, желая лишь одного – прикосновения. Понимая, что желают, и стыдясь своих чувств. - Ты в порядке? Они не успели ничего с тобой сделать? Господи, когда у Мистраля стал такой неуверенный дрожащий голос? Это не может быть Мистраль. Этот жалкий трясущийся человек – это не может быть... ОН Слова, мысли, чувства – всё исчезло, закружилось, сметённое неистовым, обрушившимся на него вихрем рук, губ, прикосновений. - ИРРРИИИИИ!!!!! - почти мучительный стон - РАААААН! - ответное, похожее на судорожный всхлип Слиться, исступлённо, отчаянно, в единое целое, не замечая валяющихся рядом мёртвых тел, не замечая запаха помойки, не замечая ничего вокруг. Не отпускать!!!!! Ни на секунду. Не дышать. Умереть. Никогда не просыпаться! Потому что.... Всё это сейчас исчезнет... Карета, незнакомая карета... Да какая, собственно, разница? Где… Что… Когда... Как... Всё смешалось в одно жадное неистовое Дыхание Прикосновение Боль Любовь Страсть Страх Не отпускать!!! Не разжимать рук!!! Ни на мгновение. Стремясь стать ближе. Ещё ближе!!! Сорвать кожу, которая не даёт... Соединиться и биться в судорожной, непрекращающейся агонии скорченных распластанных на кровати тел. Когда и как они оказались в доме Мистраля? Когда они успели? Как? Не разъединяя объятий ни на секунду. Не отрывая губ. Слова... Боль... Осознание? Пусть всё будет потом, но не сейчас. Сейчас всё это неважно. Сейчас нет сил отказаться от самих себя. Нет сил, чтобы бороться. Нет сил, чтобы уйти. Пылать в огне боли и наслаждения, чувствуя, что Грандин почти вбивает его в кровать. Трахает безжалостно, без всякой нежности, с рычанием, жёстко и неумолимо. И свои собственные крики и ругательства, требующие: - Ещё!!!.. Ещё! Сильнее!!! Да!!!.. Задохнуться, умереть. Осознать эту блаженную смерть. Умереть и родиться вновь, ощущая единение, полное, безоговорочное, мистическое... МЫ С ТОБОЮ СОЗДАНЫ ДРУГ ДЛЯ ДРУГА! И снова смерть понимания, что это не может быть навсегда, что через несколько минут, как только они смогут внятно говорить, всё будет безжалостно растоптано и уничтожено ими двумя. Но не сейчас... Сейчас пусть будут безумие и сон. Пусть будет страсть. Ещё немножечко... Как можно дольше... Молчать, не спрашивая и не задавая вопросов... Ещё... Ещё... Ещё! Ири не знал, сколько прошло времени, точно так же, как вряд ли это представлял Мистраль. Они любили друг друга впервые до полного изнеможения. И когда сил уже не оставалось, снова бросались в бой, чтобы раз за разом умирать и рождаться заново. Как два феникса, сгорающих и восстающих из пепла, чтобы вновь сгореть в пламени друг друга. Уже не стоны, а тихий вой навстречу этому стремительному телу. Так сладко, так глубоко, ещё сильнее. Хочется, чтобы это никогда не прекращалось. А когда на смену безумию приходит разум, задушить его отчаянным безмолвием, позволив этим рукам скользить вдоль своего тела снова и снова, пока опять не вспыхнет ПЛАМЯ. Словно понимая неизбежность расставания, они пытались взять на будущее как можно больше. Когда Ири перевернул его на живот, Мистраль не возражал, позволив ему сделать всё, что желает, только бы он был с ним рядом в эту секунду. Ближе! Ещё ближе. Любовь моя. И когда наступило утро, а быть может новый день или вечер, они продолжали молчать. Боясь разрушить этот хрупкий миг, казалось бы, возникшего взаимопонимания. Но невозможно молчать бесконечно. Они говорили. Говорили о пустяках: о погоде, о любых приходящих в голову бессмыслицах. Боясь задать вопрос, боясь услышать ответ. - Ты понимаешь, что ничего не изменилось между нами? - Ар даже не ожидал, что его голос окажется таким слабым и беззвучным, но Мистраль услышал его, ведь он ждал именно этого вопроса. - Я бы хотел, чтобы всё изменилось, малыш, ты знаешь, - отозвался он и смолк, заметив, как досадливо дёрнулась нежная смуглая щека. Эти война искалечила их обоих, не просто искалечила – изменила до неузнаваемости. Разве можно было бы представить, что на нежном лице Ири может промелькнуть вот такое сардоническое выражение, что он вот так вот может дёрнуть щекой, словно отгоняя досадное насекомое? Разве можно было представить, что когда-нибудь Мистраль унизится до того, чтобы попросить? Сколько раз он уже наступал на горло собственной гордости? - Мистраль сбился со счёта, потому что он устал считать. Ири Ар, обвинивший Мистраля в том, что тот вытирает об него ноги, не желал замечать, что сотворил сам, не позволяя Мистралю подняться с колен, на которых Грандин стоял перед ним, глотая унижения, прощая обиды... Но это не могло длиться вечно. Ири стоял у камина, вытянув руки к пламени, словно пытаясь отогреться. Удивительно домашняя и такая беззащитная поза, напоминающая о тех днях, когда он стоял точно так же, напоминая забавную нахохленную птицу, улыбаясь ему, наполняя дом солнечным светом и теплом, альтернативы для которого не существовало, а если бы и существовало, Мистраль не пожелал бы забыть или заменить. Сейчас, глядя на любовника, он снова болел, понимая, как же остро ему всего этого не хватает, словно вместе с этой погасшей улыбкой умерла часть собственной души. А может быть, она не умерла, просто там, внутри, существовали дыры, заполнить которые мог только Ар, если бы пожелал вернуться. И хочется сделать один шаг, преодолеть расстояние, стереть эту невидимую черту, заставить забыться снова. Но то, что произошло между ними, невозможно было отменить... никак. Ири не желал прощать. Ири не желал верить. Мистраль не мог простить неверия. Не мог принять. Он не нуждался в одолжениях. Ар давно оделся, продолжая в молчании гипнотизировать камин. Время страсти миновало, пришло время для общения. А Мистраля рвало изнутри на части в желании обнять, прижать к себе, завалить на кровать, на ковёр, неважно куда, и заняться любовью. Не позволять говорить, стереть поцелуями это невидимое, образовавшееся между ними нечто. Уговорить, умолять... может быть.... Но только унизившись до мольбы, позволив по-настоящему встать перед Аром на колени, Грандин никогда не сможет простить этого ни ему, ни себе. У любого отчаяния, у любой бездны существует предел, дно, дальше которого зайти невозможно, приходит пора сказать себе "стоп". И он смотрел на Ири в молчании, тяжёлом, полном ожидания грозы, первые раскаты которой ещё не начали звучать в комнате, но в воздухе ощутимо пахло напряжением. Ири красивый, как хрупкий нежный цветок, сломанный цветок. Изящные смуглые пальцы почти касаются багрового пламени, но холод, который сковал его сердце, невозможно растопить с помощью всего лишь обычного очага. - Ты имеешь представление, почему эти люди напали на тебя? - спросил Мистраль, желая снять напряжение. Этот вопрос вертелся у него на языке с той самой секунды, как они встретились, и он отбил Ара от нападающих. Но, одновременно, он боялся задать его, потому что опасался, что ответ подтвердит его самые худшие подозрения. Ири постоянно пропадал с герен Ланом, и, исходя из случившегося, для заинтересованных лиц поездки перестали восприниматься безобидными. Неужели дядя пытается устранить Ири? Не предупредив Мистраля?! Нет! Это было слишком немыслимо. Больше похоже на случайность, чем на правду. - Только предположение. Но пока это не удастся проверить, не вижу смысла бросаться громкими заявлениями, - Ири повернулся к нему. Золотистый сияющий мотылек с дрожащими крылышками. Но сколько же в его голосе и поведении непривычной зрелой взрослости... - я принял их за грабителей, но они спросили моё имя... Он тряхнул головой. - Очевидно, моё официальное назначение кое-кому пришлось не по душе, - он сощурился, оценивая реакцию. - Удивительно, мне казалось, уж кто-кто, но ты-то точно должен быть в курсе. - Что?! Сначала Мистралю показалось, что он ослышался. Заявление не то чтобы походило на удар пыльным мешком по голове, но почти. Грандин оказался не просто потрясён – откровенно впал в ступор на пару секунд. - Тебя... назначили? Официально? Но... Это невозможно! - он почти выкрикнул эти слова, не замечая, что даёт Ири повод понасмешничать над собой таким. Заставить Мистраля потерять невозмутимость мог только Ар. Не акцентируясь на его реакции, Ири прохладно кивнул. - Возможно, как выяснилось. Я тоже считаю, что Лан опережает события, но... причин для отказа у меня нет. Да и вряд ли он возможен, - он вздёрнул подбородок, пронзая сердце Грандина этой новой манерой, такой непривычной, так не идущей ему. Когда он успел стать таким... чужим? Но всё это было сущей мелочью по сравнению с услышанным. - Ири, ты... ты ведь догадываешься, что сейчас происходит? - спросил Мистраль почти жалобно. В свете нового заявления, причины случившегося покушения показались настолько кристально ясными и очевидными, что оставалось поражаться чужой слепоте и проклинать дядю, намеренно позабывшего поставить племянника в известность. В том, что Рандо знал об этом назначении, Грандин не сомневался ни секунды, как и в том, что дядя не остановится в своих попытках, если только Мистраль не сумеет остановить Ара. Ири посмотрел на него с холодным удивлением. - Происходит то, что должно было произойти, - сказал он. - Мистраль, король лично одобрил мою кандидатуру. Лан болен, и никто не станет упрекать его за проявленное нетерпение, особенно, если это намерение связано с попыткой защитить мою жизнь. После этих слов Грандин едва не расхохотался, начиная понимать, насколько чудовищно несведущ оказался Ири. Насколько чудовищно несведущ оказался он сам, увлёкшись своей местью и совершенно позабыв о том, чью сторону занимает Ар. - Разве с Рандо у тебя не возникла аналогичная ситуация? - поразмыслив, выдал Ири, не особо скрывая любопытство. - Подобной ситуации не может возникнуть! Это беспрецедентно! - процедил Грандин сквозь зубы, судорожно пытаясь обдумать информацию. - Я не могу стать во главе управления по той причине, что не достаточно компетентен, чтобы занять должность. И даже после официального назначения пройдёт не один год до того момента, как Рандо сочтёт меня достаточно подготовленным для самостоятельного плавания. Ири, мой дядя министр, меня готовили с детства, в отличие от тебя, но даже с учётом этого моё официальное назначение на должность может случиться только в случае чрезвычайных обстоятельств, например, полной неспособности дяди справляться со своими обязанностями. Автоматически это подразумевает его полную отставку. Добровольно на это никто не пойдёт. Ири, с какой луны ты свалился? Подобное положение дел существовало всегда, и король об этом прекрасно осведомлён. Сам Рандо ждал десять лет до тех пор... Дьявол, - Мистраль обхватил себя за голову, - Ири, ты уверен, что ничего не путаешь? - наконец спросил он, устремляя на юношу задумчивый и одновременно испуганный взгляд. - Что такое, Мистраль, зависть душит? - Ар высокомерно вскинул бровь. Теперь, когда страсть прошла и схлынула, на смену ей пришли другие эмоции, самой первой из которых оказалась обида, затмившая собой всё остальное. Ну, конечно, Мистраль! Сделай вид, что ты беспокоишься обо мне. Тебе же всегда было поперёк горла это моё назначение. Зато у меня есть возможность увидеть твоё лицо. Увы, я ожидал более бурной реакции. - Ты ведь понимаешь, что происходит? - спросил Грандин, начиная, наконец, постигать страшный смысл того, что пытался донести до него Рандо. Ири пожал плечами, оглядываясь по сторонам в поисках своего камзола. Нашел его валяющимся у кровати, покраснел, вспоминая события прошлой ночи, и буркнул почти резко, желая замять разговор: - Что бы ни происходило, тебя это никак не касается. Я уже сказал – отказываться не собираюсь. Причин нет. - На тебя вчера напали, - тихо, изо всех сил стараясь сдержать подступающее раздражение, которое медленно, но верно охватывало его из-за непробиваемого тупоумия Ара, произнёс Мистраль, - ты не считаешь это достаточной причиной? - Я считаю это причиной, с которой разберусь сам! – Ири, кусая губы, всё же проследовал к кровати и, натянув камзол и перевязь, ощутил, что начинает злиться. - С чего это вдруг, такая забота с твоей стороны? Нужно покинуть этот дом до того, как Мистраль сумеет снова подчинить его себе, как отрава вторгнется в сердце, чтобы убить теперь уже окончательно. О чём он думал вчера? Но разве он вчера мог думать? Ведь вчера он умер и родился вновь. Почему же после этого перерождения всё осталось по-старому. Почему не исчезла боль и почему, в тёмных похожих на бархатистую ночь глазах Мистраля кипит ярость, вместо привычной нежности. Ничего не изменилось, Мистраль. Как бы мы ни лгали себе. Ничего не изменилось на самом деле. Мы только обманули себя. Обманули на одну ночь, полную несбыточного сна. Для того, чтобы, проснувшись, понять, что теперь стало ещё больнее. - Потому что у меня нет никакого желания присутствовать на твоих похоронах, Ири, - не повышать голос оказалось удивительно трудно. Боже, боже, двумя-тремя словами Ар способен разрушить основу его равновесия, заставляя сцепить зубы, чтобы удержаться от резкости. - Если бы ты соизволил немного подумать, давно бы сообразил, что тебя откровенно подставляют. Лан использует тебя в своих целях. - Лан использует меня? - Ири коротко хохотнул, скрывая истинную реакцию, не желая показывать, как сильно на самом деле уязвили его эти слова. - Ну что ж, я бы сказал, мне не впервой быть использованным, - Ар почти выплюнул эти слова. - У меня был превосходный учитель, не так ли? Пощёчина Мистраля, совершенно не отдающего отчёта в своих действиях, заставила его замолчать. Несколько мгновений в комнате царила потрясённая тишина. Ири не мог поверить, что Грандин ударил его. Мистраль не мог поверить, что он это сделал. Рука бездумно вылетела вперёд, совершенно неконтролируемая, собственная рука, желающая заставить Ара замолчать. Грандин даже не сразу понял, что ударил. Из разбитой губы Ири медленно потекла струйка крови. Он провёл по ней пальцем и посмотрел, словно сомневаясь в реальности случившегося. - Мистраль? - спросил он ошарашено, а затем глаза его сделались тёмно-синими, почти фиолетовыми. - Ири... Прост... - Мистраль не договорил, потому что кулак Ири направился в его лицо. Несмотря на свой невысокий рост, Ар никогда не был хилым. Мистраль отбил, рефлекторно подставив запястье, и кулак, лишь слегка скользнув по скуле, ушёл в сторону, не причинив вреда, но заставив Грандина податься назад от той силы, с которой этот удар был нанесён. Ири, тяжело дыша, смотрел на Мистраля, а затем, резко оттолкнув, бросился прочь из комнаты, желая как можно скорее покинуть это место. Но Мистраль, хотя интуитивно понимая, что усугубляет ситуацию, мгновенно схватил его за предплечье и отшвырнул назад, не позволяя уйти. Отшвырнул прежде, чем сам осмыслил, что творит. Это было выше разума, выше любого понимания, слепой животный инстинкт – не отпускать. Ири пролетел спиной назад и упал, врезавшись в край кровати, с грохотом опрокинув кофейный столик, сметая на пол многочисленный безделушки, ухватился за покрывало в слепой попытке удержать равновесие. Резко выпрямился и остался сидеть, сверля Мистраля взглядом, полным отчаянной злобы и лишённым всяческого страха. - Вижу, теперь у тебя появились новые методы убеждения. Да, Мистраль? - Ар расхохотался и сплюнул, демонстративно харкнув кровью на ковёр. - Что, решил избить меня, раз не удалось убедить с помощью своего члена. - Ах, ты... шлюха!!! - Мистраль в ярости вздёрнул любовника на ноги, с трудом удержавшись от нового удара, и толкнул на кровать, ощущая себя жутко... оцепеняюще... словно в каком-то чужом, нереальном кошмаре, когда ты хочешь прекратить безумие, но не можешь, язык и тело словно не подчиняются тебе, заставляя исторгать всё более жалящие и обидные слова, - похоже, ты неплохо начал разбираться в членах. Как я понимаю, уроки Алеса и Ильта тоже пошли тебе на пользу? Ири, зарычав, слетел с постели и ринулся на него, мечтая только об одном – стереть эту наглую, самодовольную ухмылку с мерзкого лица. Мистраль без усилий отшвырнул его обратно, ощущая тошноту, жуткую, накатывающую волной, и усталость... Он так хотел прекратить это, видит бог. - Ублюдок!!!! - Заткнись, Ири! Просто заткнись и выслушай меня, хоть один раз в жизни. Лан, использует тебя... - Да пошёл ты, мразь!!!!! - заорал Ири, от этих слов впадая в неконтролируемую истерику. Он вскочил, как если бы его подбросило пружиной и, подлетев к Грандину, принялся исступлённо избивать его кулаками, ногами, пинаясь, нанося удар за ударом, выплёскивая наружу всю накопившуюся за это время ненависть, ярость, негодование, боль. - Тварь!!! Подонок! Засунь себе в жопу свою гнилую заботу обо мне!!! Судишь о людях, треплешь о чувствах, но сам понятия не имеешь, что это такое!!!! Да меня блевать тянет от твоих рассуждений. Ты противен мне, ублюдок! Противен настолько, что я скорее сдохну, чем когда-либо приму твою помощь. Я ненавижу тебя, Грандин Мистраль!!! И клянусь богом!!! Если ещё раз встанешь на моём пути, я... уничтожу тебя! Считаешь людей мусором и грязью, но ты сам всего лишь мусор, Мистраль, жалкий, прячущийся от собственной никчемности мусор. Убожество. Твоя душонка – сточная яма пороков. Сделай милость, не прикасайся к окружающим, потому что всё, что ты делаешь, - это пачкаешь их собой!!! Ты мерзок, Мистраль. Невыносимо мерзок. Прочь с дороги!!! От тебя смердит. И испуганный этой внезапной вспышкой, Грандин не защищался, лишь беспомощно подставлял руки, отступая к дверям, и не зная, уже просто не зная, как ЭТО остановить? Безумие? Безумие... АБСОЛЮТНАЯ НЕНАВИСТЬ Перехватил чужие запястья, пытаясь придержать, но от этого простого движения Ири окончательно впал в неистовство, крича и ударяя ногами, извиваясь, как взбесившийся червяк, так, что удержать стало практически невозможно, немыслимо. Разве что связать. Но Мистраль не настолько утратил рассудок и достоинство, чтобы опуститься до подобного, особенно в свете слов, что Ар обрушил на него – ранящих, обидных, чудовищных и абсолютно несправедливых. Неужели, Ири видит и воспринимает его .... ТАКИМ?!!! Бессмысленная звенящая в ушах пустота. Бездна под ногами, огромный, не имеющий дна котёл, космическая дыра отчаяния, раскрывшаяся, чтобы бросить... Вниз... Ири... Ири... одумайся... что ты сейчас говоришь? Что ты такое говоришь, Ири... опомнись... ИРИ? Понимание, затопившее рассудок, лишившее воли. До этой секунды, казалось, что они где-то там, на самом краешке себя, в глубине собственного, существующего в мире двоих "мирка неназываемого", держатся за руки, связанные тонкой красной ниточкой надежды, иллюзорной верой, что однажды... всё это... может не сейчас, но однажды, спустя время... образуется. Пройдёт. Встанет на свои места... И сны смогут осуществиться, став явью... Однажды, спустя тысячи лет веры и надежды... А сейчас эта нить стремительно обрывалась под грузом осмысления... Всё это время... Его Ири... Малыш Ири... СЧИТАЛ ЕГО ТАКИМ? - Отпусти!!! - Ири ругался, не понимая, как безобразно смотрится со стороны, но сейчас им обоим на это было попросту наплевать. - Отпустить? Да бога ради. Можешь провалиться хоть в адову пасть, но сначала я заставлю тебя выслушать!!!! - Грандин орал. Не говорил, убедительно и с нажимом, а именно орал, тряся соперника, как грушу, сжимая хрупкие запястья с такой силой, что, казалось, ещё секунда, и он переломает Ару кости. Желание избить Ири вернулось с новой силой, не просто избить – уничтожить, но вместе с тем, впервые Мистраль словно перешёл границу собственного сознания. И вот оказалось, там, в полном изнеможении, у него открылось второе дыхание, понимание, просвет, когда спасти любимого оказалось гораздо важнее всего остального. Важнее самолюбия, гордости, тщеславия, любой помойки, в которую Ар готов его окунуть… пусть окунает. Пусть подавится своим мнением, своей ненавистью, холит и лелеет обиду, сколько угодно. Ничто не может испачкать сильнее и сделать человеку больнее, чем он способен сделать это сам. Никто не может сделать человека моральным уродом, кроме него самого. Но на волне чужой ненависти и отвращения, на волне ярости обрушившегося чужого эго, Мистраль неожиданно оказался способен думать, говорить и дышать... или задыхаться, но не позволять Ири засунуть голову в петлю, упасть с обрыва в очевидную пропасть. И пока от Грандина зависело хоть что-то, он готов был держать Ара до последнего, протягивать руку в оскаленную ненавистью пасть, даже понимая, что её не просто откусят – медленно садистки измочалят по локоть, причинив незабываемую боль. Он вытащит его из этого дерьма, не боясь испачкаться, вытащит за шкирку, но не даст погибнуть. Бездарно, бездумно, за чужой пятак. - Можешь думать, что угодно. Считаешь моральным уродом? Отлично, бог в помощь. Ар, смотри слюной не захлебнись, когда будешь плевать мне в лицо... Но сдохнуть по причине твоей тупости, я тебе не позволю. Не с моего попустительства, Ар. - Не позволишь? Да кто ты такой, чтобы распоряжаться моей жизнью?! Ты не сможешь мне помешать, - Ири злобно и яростно бился, пытаясь освободиться от его хватки. Он уже не пытался бежать, но продолжал бороться, когда Грандин резко притянул его к себе, ненавидяще терзая эти непокорные губы, чтобы заставить замолчать, заткнуться... Господи, Ар, заткнись! Не произноси того, о чём будешь сожалеть впоследствии, не произноси того, что я не смогу забыть и простить тебе... - Что, не можешь ничего другого, можешь только трахать меня? - Ири рычал язвительно, отворачиваясь и изо всех сил стараясь сдержать собственную просыпающуюся страсть. Он мог ненавидеть, мог орать об отвращении, и умом действительно испытывать подобные чувства, но... стоило Мистралю коснуться его – и собственный мир рассыпался в прах, обрушенный приливом мощного, глубинного, идущего из самых недр чувства... ЛЮБЛЮ... НЕНАВИЖУ... ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ЖИЗНИ, МИСТРАЛЬ, И БОЛЬШЕ ЖИЗНИ НЕНАВИЖУ... Думаешь, после ЭТОГО мне страшно умереть? Смешно, Мистраль, - человек ставший смыслом моей жизни для того, чтобы понять, что ОН НИ ЧЕРТА НЕ СТОИТ, ТАКОЙ СМЫСЛ. - Ты можешь сколько угодно воздействовать на моё тело! - закричал Ар, непроизвольно выгибаясь дугой, от пронзившей его судороги наслаждения, которой он не желал, сопротивлялся, но ничего не мог противопоставить. Грандин сводил его с ума, словно в его прикосновениях таился неведомый ключ, с лёгкостью открывающий чужие замки, заставляющий тело реагировать и дрожать. Ири не мог преодолеть эту силу. Пытался защищаться, представлять самые отвратные мерзости, но рассудок, моментально отключался, туманился, ноги подгибались, отказываясь держать, и он... Раскрывался и тянулся навстречу, жадным цветком, умирающим от жажды, расцветающим и начинающим благоухать только в этих спасительных руках, наполненных божественной, любящей влагой нежности, отказаться от которой оказывалось выше его сил, но принять и сдаться было невыносимо противно. Сладкое сумасшествие, причиняющее им обоим только боль, притяжение, которому они оба бессильны были сопротивляться. Но сейчас, сейчас Ар не мог сдаться, не мог позволить Грандину снова увлечь себя в пучину темноты и боли. Не позволить Мистралю добиться желаемого и вывалять Ири в грязи собственной слабости. Я не желал бороться с тобой, Мистраль, но ты сделал меня своим врагом. Люди не игрушки, Грандин, но тебе нравится делать им больно. Ты заключил на меня пари. А какая цена назначена в этот раз? Что предложил Рандо, чтобы ты остановил меня? Я лишь не понимаю, зачем? Зачем продолжаешь преследовать, даже зная, что раздавил? Неужели, не можешь успокоиться, пока я не окажусь сломленным тобой или не исчезну из жизни? Но я не проиграю тебе больше, Мистраль, потому что у меня тоже есть гордость. И я не слабак, Ран. Любовь – это не слабость. Жаль лишь, что ты этого никогда не сумеешь понять. - Это ничего не изменит! Ничего не изменит! - заорал Ири хрипло. - Можешь порвать меня пополам и рассказать об этом всему миру в подробностях, но я не откажусь от предложения Лана, потому что ты никогда не откажешься от Рандо! И ты не имеешь права меня останавливать. Сдохни!! - Ири извернулся, ударил, получил ответный удар... А затем руки Грандина обхватили его за плечи и, почти оторвав от пола, встряхнули несколько раз. - Что за бред ты мелешь, Ири?!!! Опомнись. Ты сам себя слышишь? Что за чушь ты несёшь? Я не пытаюсь манипулировать и играть тобой, Ири, я пытаюсь защитить тебя, идиот. Не лезь в эти игры. Они не для тебя. Не хочешь встречаться со мной, дьявол тебя побери, - я переживу это. Не можешь видеть меня – я не буду появляться в Академии. Но умоляю тебя, не связывайся с Ланом или с Рандо. Ни с кем из них. Ты не понимаешь, что происходит. Не смей лезть в это. Лан наворотил дел. Он будет отстранен от должности буквально через несколько месяцев. А прикроется он тобой!!! На тебя повесят все его грехи и долги, Ири. Тебя используют в игре, о которой ты не будешь иметь никакого понятия. Тебя казнят или посадят в лучшем случае, но вряд ли это произойдёт. Рандо не допустит, чтобы у Лана появился преемник. Двоевластие должно быть устранено, и если ты примешь этот пост, я не дам за твою жизнь ломаного гроша. Тебя уберут с дороги, Ири. Тебя уже пытаются убрать, остановить, твою мать! Должен же у тебя, в твоей дырявой тупой башке работать инстинкт самосохранения. -Да пошёл ты, ублюдок. Пошёл ты... Ар и сам не знал, как ему удалось вырваться и убежать. Видимо, шокированный ненавистью, полыхнувшей в его глазах, Грандин Мистраль разжал руки. А может быть, случилось что-то ещё. Что-то, что внезапно с кристальной ясностью дало им понять: ВСЁ КОНЧЕНО Можно дёргаться, сопротивляться, пытаться что-то предпринять, но всё кончено, как если бы слова Ири, наконец, дошли до адресата, полностью открыв для него, что они значили: ТЫ МЕРЗОК МНЕ. ТЫ МЕРЗОК МНЕ. ТЫ МЕРЗОК МНЕ. Заставив его бессильно разжать руки и отступить. Принимая поражение. Всё кончено. Навсегда. Бесповоротно и окончательно. ПРЕДАТЕЛЬ. Ири пулей вылетел из дома Мистраля, сшибая попадающихся на пути слуг. Запрыгнул в экипаж, проходящий мимо, и обессилено упал на сиденье, зажимая уши и содрогаясь рыданиями. Ненавижу тебя, Мистраль! Господи... Почему, почему ты не можешь оставить меня в покое? Неужели тебе мало того зла, что ты уже причинил? Мало того, что сделал со мной? Есть ли здесь то, что не взято и не испохаблено тобой, что-то, что ты ещё можешь взять, чтобы искалечить окончательно? Станет ли тебе легче, если я умру? Иногда, в плену эмоций, люди бывают удивительно слепы, не в состоянии мыслить здраво, и, воспринимая окружающих врагами, замыкаются в собственном панцире заблуждения, перестают отличать ложь от правды, отказываясь от всего, в том числе от помощи, которую не способны воспринимать иначе, чем через зеркало собственного искажённого гневом восприятия.