The Boy Who Blocked His Own Shot

Боже, что я тут делаю? Я посмотрел на людей, которые сидели по бокам. Парень был мне не знаком, но кажется, его звали Пит. Вторым человеком была Джамия, мой единственный друг. Где мы? Я хотел спросить у Джам, но не смог вымолвить ни слова, они вели меня к пляжу, уже был виден океан. Ребята побежали вперед, я попытался их нагнать, но двигался слишком медленно. Джамия тянула меня за руку, пока мы не достигли кромки воды. — Я не умею плавать! — сказал я ей, чувствуя, как нарастает страх. Ее темные волосы развевались на ветру, девушка не слышала меня, она говорила с Питом, они засмеялись. Ее смех был прекрасен, но она не любила меня, по крайней мере той любовью, которой нужно. — Давай, Фрэнки! — крикнула Джамия. — У нас есть травка! — Где? — спросил я, но подруга молча вела меня дальше в океан. Вскоре вода накрыла меня с головой, но я все еще мог дышать. Пит и Джамия сидели вдалеке, девушка забрала у него бонг. Парень переключил свое внимание на меня. — Где ты живешь? — спросил он. — Нигде, — ответил я, но Пит не услышал. Он все повторял и повторял свой вопрос, я пытался докричаться до него, но парень не слышал. Я заплакал, когда Джамия и Пит отвернулись от меня и заговорили на незнакомом языке, который звучал слишком прекрасно, чтобы быть реальным. — Тебе приснился кошмар? — спросил Патрик во время терапии. — Что? — сконфуженно переспросил я. — Сегодня ты написал в дневнике сновидений, что тебе приснилось, как ты тонешь, — пояснил мужчина. О, да, глупые дневники сновидений: каждое утро за завтраком сотрудники заставляют нас записывать свои сны. — Я не совсем тонул, — начал я. — Я был под водой с Джамией и ее другом. — Похоже на кошмар. — Мне было страшно, потому что они не слышали меня, — признался я. — Ты боишься, что тебя будут игнорировать? — Нет. — Не похоже. — Но так и есть. — Могу я быть честен с тобой, Фрэнк? — Нет, — отрезал я. — Закрыли тему, — Патрик вздохнул и поправил очки. — Когда ты начал пить? — спросил мужчина, его немного раздражало мое нежелание сотрудничать. — Не знаю. — Фрэнк. — Я не помню. — Думаю, ты врешь, — в ответ я лишь закатил глаза. — Что вы хотите услышать? — Правду, — Патрик наклонился ко мне, положив локти на стол и установив зрительный контакт. Почувствовав себя неловко, я уставился на ботинки. — Когда я пошел в школу, то хотел быть там самым умным ребенком, понимаете? Я поставил себе цель — получать только пятерки. Я хотел получать стипендию, когда вырасту, и был очень счастлив. Я жил по-настоящему, — я увидел, что Патрик начал делать какие-то пометки. — Я решил научиться играть на гитаре, моя учительница, миссис Баллато, была очень классной. Она была очень доброй, и ее доброта была искренней. Однажды она попросила остаться меня после уроков и поговорить с ней, я, конечно, согласился. Это стало нашей традицией, мы сидели после занятий и разговаривали. Я рассказывал ей обо всем, о своих чувствах и о том, как мне было грустно. Миссис Баллато всегда отвечала на это одинаково. — Это она предложила тебе пить? — спросил Патрик. — Нет, она не такая, — мысль, что миссис Баллато может предложить ребенку спиртное, возмутила меня. Эта женщина была для меня второй матерью. — Она говорила, что нет ничего страшного в том, чтобы плакать и грустить. Она говорила, что нужно как-то давать выход своей печали. Первое время с этим мне помогала гитара, и мне было не так плохо. — Но потом перестала? — я кивнул, Патрик сделал запись. — И что ты сделал? — Я пришел домой и нашел пиво своего отца, что было нетрудно, так как он его и не прятал. Я выпил все, а потом выбежал на улицу, я носился по району, плакал и орал во всю глотку. Потом меня поймал полицейский и отвез домой. — Ты рассказал учительнице, что пил? — Да. — И что она сказала? — Она сказала, что я выше этого. Миссис Баллато сказала, что я прекрасный и удивительный, а алкоголь только погубит весь мой потенциал, — признался я. — И как ты отреагировал? — Разозлился. — Почему? — Потому что она солгала. Все эти качества не имеют ко мне никакого отношения, — объяснил я. — Она врала мне в лицо, чтобы я почувствовал себя лучше. Я так разозлился, что стал кричать на нее. — Что ты сказал? — Я сказал, что ненавижу ее и хочу бросить занятия. Я вернулся домой, снова напился и плакал. — Но ты ведь не ненавидишь ее, да? — уточнил Патрик, я отрицательно покачал головой. Звон таймера оповестил об окончании приема. У меня не было настроения есть, поэтому я пошел сразу в комнату, в которой что-то изменилось. Все мои вещи переложили на ее правую сторону, а слева установили еще один комплект мебели. Закрыв дверь, я поплелся в кабинет Патрика. Не постучавшись, вошел; мужчина читал. — Не думаю, что уже настало время для следующего приема, — прямо сказал он. — Откуда в моей комнате столько вещей? — спросил я, всеми силами стараясь не повышать голос. — Завтра у тебя появится сосед, и я надеюсь, что ты будешь хорошо к нему относиться, — твердо сказал Патрик. — Вы познакомитесь на групповой терапии. Я терпеть не мог групповую терапию. Комната, где она проходила, выглядела так, словно там вырвало учителя по рисованию. На стенах висели фрески с разными временами года, ковер представлял собой разноцветный паззл, яркие желтые и красные стулья стояли кругом, в конце комнаты располагалась доска, около которой сидел Патрик. Худшим в групповой терапии было то, что пациенты обязаны рассказать свою историю, прежде чем их выпишут из реабилитационного центра. По большей части я не обращал внимание на эти занятия, потому что мне было попросту плевать. Знаю, что это звучит эгоистично, но такова уж моя натура. Родители любили меня, они не обнимали меня или что-то в этом роде. Не то чтобы мне не нравились прикосновения, просто с подобными вещами у нас в семье было тяжело. Мама и папа пытались как-то бороться, в отличие от меня — я лишь убегал от проблем. Наша жизнь была непростой. Я родился в богатой семье, а что приносит с собой богатство? Обычно, ничего хорошего, у нас было много денег, и мы понятия не имели, что с ними делать, поэтому отец начал пить. Не то чтобы он стал алкоголиком, но спиртное сделало его жестоким. Мама постоянно была в депрессии, возможно, из-за отца. Это, конечно, всего лишь предположение. В моем табеле успеваемости были одни пятерки, но однажды я получил четверку, и тогда отец избил меня до полусмерти. После избиения я напился до бессознательного состояния, чтобы заглушить боль. Постепенно это вошло в привычку. Джамия и Пит баловались наркотиками. Психотропные вещества изменяли сознание, поэтому я не стал употреблять их. Мне, однако, очень нравилось курить. Я начал курить очень рано, еще до знакомства с миссис Баллато и стремления получать одни пятерки. Джамия считала, что курение это круто, и я попытался произвести на нее впечатление — не сработало. Мне не хватало подруги. Она писала очень много стихов, мой любимый назывался «Парень, который заблокировал свой собственный бросок». Что же за штука эта зависимость? Я хочу потеряться, хочу забыть себя. Снова и снова пить и курить. Мне вовсе не нравится трезвым быть. Совсем не круто быть молодым, Когда жуткие монстры владеют солнцем твоим. Больше нет смысла на небо смотреть. Я хочу напиться, хочу умереть. Мне кажется, что Бог одарил Джамию качеством «потрясающая» с рождения. Она нравилась всем и всегда привлекала внимание окружающих. Однако, когда я признался ей в любви, то нам стало неловко. Я пообещал себе, что навещу подругу, как только меня выпишут. Джамия отвечала мне взаимностью только тогда, когда была пьяна, и не просто выпивала, а напивалась до полубессознательного состояния. Помню, мы как-то обнимались на диване и смотрели фильмы про зомби, тогда она выпила какие-то таблетки, от которых я отказался. Тогда она совсем не по-дружески поцеловала меня, я разнервничался, потому что вовсе не собирался пользоваться состоянием девушки, о чем ей и сказал. — Нет ничего плохого в том, что ты дотронешься до меня, Фрэнк, — прошептала Джамия. Я не мог сделать этого, как бы ни хотел, поэтому просто ушел. Вернувшись после прогулки, обнаружил, что девушка ушла. На следующий день она позвонила моей матери и рассказала, что я пью. Помню, что мама пилила меня, когда я вернулся из школы. — Джамия сказала, что ты пьешь. — Она просто злится, что я не хочу спать с ней, — попытался объяснить я, но мама не слышала. — Алкоголь это плохо, Фрэнк! — прокричала она. — Ты плохой мальчик, Фрэнк! — а потом она ударила меня, мать шлепнула меня по лицу. Знаю, что это странно, но иногда я повторяю ее слова, плачу по ночам в своей комнате и шепчу: «Ты плохой мальчик, Фрэнк». Эти слова буквально разрывают меня на части. Через несколько недель после ссоры с миссис Баллато, я зашел к ней после уроков. — Давно не виделись, Фрэнк. — Простите, что накричал на вас, — сказал я, но миссис Баллато было все равно. Женщина внимательно смотрела на синяк на моей щеке, который появился после удара матери. — Кто ударил тебя? — спросила она. — Кто-то на вечеринке, — солгал я. — Не думаю, что тебе стоит ходить на такие вечеринки, — предположила миссис Баллато. — Но мне нравится. — Понимаю, — женщина, казалось, поверила в мою ложь, но эта иллюзия пропала, как только она попросила зайти к ней после уроков и завтра. — У тебя все хорошо дома? — поинтересовалась она. — Да. — А что если я скажу, что знаю, что ты лжешь? — О чем вы говорите? — Я знаю, что твоя мама страдает от депрессии, — сказала миссис Баллато, я избегал ее взгляда. — И что твой папа пьет. Кто ударил тебя? — А что если я скажу вам, чтобы вы не лезли не в свое дело? — рявкнул я. Мне не нравилось думать о миссис Баллато, потому что эти мысли пробуждали во мне чувство вины. Я вернулся в комнату, которую мне вскоре предстояло разделить с незнакомцем. Усевшись за стол, достал блокнот Патрика, чтобы составить список своих плохих поступков. «1. Я испортил дружбу с миссис Баллато.» «2. Я отказал Джамии, даже несмотря на то, что любил и хотел ее.» «3. Я не рассказал Патрику обо всем.» Решив, что на сегодня достаточно, я вздохнул и, положив блокнот на стол, посмотрел на него. Придя в столовую, взял салат, слушая, как Рэй возбужденно болтает о «посетителе». Парень утверждал, что он будет воплощением Иисуса или чем-то в этом роде. Также Рэй уверял нас, что «посетитель» сможет излечить Брендона. Брендон принадлежал к зимней секции, к людям с эмоциональными травмами. Никто не знал, что именно с ним случилось, но после этого происшествия парень начал страдать от селективного мутизма.* Рэй с восторгом говорил, что Хейли получит новое лицо, а меня «посетитель» избавит от зависимости. Когда наконец стало невозможно терпеть его болтовню, я ушел, чтобы принять душ и насладиться последней ночью в одиночестве. Придя на групповую терапию следующим утром, я сел на свое обычное место между Брендоном и Бертом. Мне нравился Берт, потому что он был правильным сумасшедшим — парень принял кучу «кислоты», но это не так уж сильно повлияло на него. Мне нравилось сидеть с Брендоном, потому что он никогда не разговаривал и не надоедал. Люди постепенно заполняли комнату; я пытался разглядеть своего нового соседа, но пациенты так часто мелькали перед глазами, что было трудно выделить кого-то конкретного. Все мы носили одинаковые серые ботинки, голубые пижамные штаны и белую футболку. Как только пациенты заняли свои места, Патрик заговорил: — Доброе утро! — прощебетал мужчина, ответом ему послужили несколько стонов. — У нас сегодня двое новеньких! Прекрасно, не правда ли? — он говорил голосом, который вы могли услышать только в рекламе новой эмалированной посуды. — Как насчет того, чтобы встать и представиться? — первый поднявшийся парень выглядел, как самый настоящий псих. — Меня зовут Билли, — начал он. — Привет, Билли, — в унисон ответили мы. — Расскажи, почему ты здесь, — попросил Патрик. — Я здесь из-за расстройства личности, — а потом он сел. Я надеялся, что второй новичок будет получше, потому что Билли мне не понравился. Мне не хотелось делить с кем-то комнату, тем более с человеком, который сочетал в себе две разных личности. — Привет, я Джерард, — тихо сказал второй новенький. Я оглядел парня: его растрепанные, черные как смоль волосы, были заправлены за уши, когда он говорил, одна сторона рта двигалась чуть сильнее, что свидетельствовало о том, что он курит и зажимает сигарету в этом уголке. — Привет, Джерард. — Я страдаю от зависимости. — Какой? — спросил Патрик. — Ну, это немного личное, — неуверенно ответил Джерард. — Я уверен, что не случится ничего страшного, если ты расскажешь — с улыбкой ответил мужчина. — Синтетические наркотики, алкоголь и кокаин, — ответил парень, Патрик кивнул и позволил ему сесть. Джерард хотя бы был всего лишь зависимым, а не сумасшедшим. На этой групповой терапии мы должны были практиковать правильное выражение эмоций. Брендон был бесполезен в этом упражнении, поэтому я выбрал Берта; он держал карточку, на которой была написана эмоции, которые мы должны были показать, не используя слов. Мне досталась злость. Посреди своего небольшого представления я скрестил руки на груди, у Берта отвисла челюсть. — Я понял! — воскликнул он. — Ты что-то мне показываешь! — я кивнул. — Ты пытаешься сказать, что у меня за спиной кто-то есть! — Берт быстро оглянулся, чтобы посмотреть. — Нет, неправильно. Это эмоция. — Ты чувствуешь… что у меня за спиной кто-то есть! — завопил он. — Нет, Берт! — рявкнул я. — Я зол! — Почему ты злишься? — спросил парень. — Это эмоция, которую я тебе показываю. Ты должен был догадаться, что я злюсь! — я заново объяснил Берту задание, когда настала его очередь показывать. Посреди объяснения он начал яростно размахивать руками. — Я не понимаю, — признался я. — Я изображаю восторг! — воскликнул парень. Я вздохнул, но не стал задавать вопросов. Дурацкий таймер наконец прозвенел, оповещая, что час, отведенный на групповую терапию, закончился. Я пошел на ланч и взял салат, как и в большинстве случаев, так как в клинике редко подавали вегетарианскую еду. — Чем вы занимались на терапии? — поинтересовалась Хейли. — Изображали эмоции, — уныло сказал я, она вздохнула. — Ненавижу эти упражнения! — излишне эмоционально взмахнув руками, девушка дотронулась до своих щек. — У меня будет сосед по комнате, и он либо наркоман, либо парень с раздвоением личности, — прошептал я, показав большим пальцем на Билли, который сидел позади. Хейли взглянула на него и нахмурилась. — Оу. А где второй претендент? — спросила девушка. Я оглядел столовую, но так и не нашел Джерарда, поэтому лишь пожал плечами в ответ. — Ты когда-нибудь устаешь от того, что тебя закрыли тут с психами, когда ты совсем не сумасшедшая? — спросил я. — Я не против. Я просто стараюсь не покидать свое крыло. В конце концов, хуже смерти нет ничего. — Ты никогда не рассказывала, почему сделала это, — заметил я, Хейли вопросительно подняла брови. — Сделала что? — Это… — я показал на ее лицо, надеясь, что мне не придется произносить вслух. — О, думаю, я просто устала нравиться всем только потому, что я красивая. Я хотела настоящий друзей и людей, которые будут любить мой внутренний мир, а не внешность, — в ее словах был смысл. На щеках у Хейли было несколько темно-фиолетовых шрамов, но в остальном она выглядела не так уж плохо. Закончив обед, я вернулся в комнату. По привычке открыл дверь без стука, напугав бедолагу-соседа так, что он, казалось, подпрыгнул на несколько футов. — Прости, — быстро извинился я. — Ничего страшного, — пробормотал он. У меня отлегло от сердца, когда я понял, что человек, распаковывающий свои вещи на другой стороне комнаты, оказался Джерардом. Так я хотя бы застрял с кем-то, кто был похож на меня. Его половина комнаты выглядела куда уютней моей, на письменном столе лежали альбомы для рисования и краски, содержимое его шкафа оставалось загадкой. Усевшись на кровать, я достал блокнот, чтобы пополнить список своих плохих поступков. «4. Напугал Джерарда.» Мне не хотелось думать о странном парне, который сидел на соседней кровати и что-то яростно черкал в своем альбоме. Однако я все-таки не удержался и посмотрел на открытую страницу скетчбука: монстр, нарисованный черным карандашом, занимал весь лист. У него были длинные черные когти, которыми он терзал чью-то плоть, длинный язык вывалился изо рта, с него капала слизь. У монстра не было глаз, он стоял на двух ногах. Джерард оторвался от своего занятия, как только понял, что я смотрю на него. — Прости, — снова заизвинялся я. — Как тебя зовут? — неожиданно спросил он. — Фрэнк. — Приятно познакомиться, Фрэнк. Тебе нравится искусство? — спросил Джерард. Мне было неловко от этого разговора, мне было неловко от присутствия другого человека. Особенно человека, которого я не знал, и который рисовал ужасных монстров. — Наверное, — Джерард кривовато улыбнулся. Я уставился на его альбом, наблюдая, как парень рисует, через несколько секунд он снова прервал мои мысли: — Тебе нравятся монстры? — А ты не староват, чтобы рисовать монстров? — А ты не маловат, чтобы быть в реабилитационной клинике? — парировал он, я глубоко вздохнул, чтобы не наорать на соседа. — К твоему сведению, мне восемнадцать. — К твоему сведению, я не старый, мне двадцать два, — сообщил Джерард, больше мы не разговаривали. Я вышел покурить на балкончик, где встретил Боба, у которого стрельнул сигарету. — Он мудак, — сообщил я. — Твой новый сосед? — уточнил парень, ответом ему послужил кивок. — Что он сделал? — Он просто грубый. — Не знаю, помнишь ли ты свою первую неделю в клинике, но ты был очень раздражительным. Думаю, новичкам положено так себя вести, потому что им страшно. Они не знают тут ничего и пытаются защититься любым доступным способом, — пояснил Боб. — Понимаешь? — Понятно, — пожал плечами я. Джерард просидел весь вечер на своей половине комнаты, на завтраке его тоже не было. Я сидел в кабинете Патрика на очередной терапии. — Бывали ли дни, когда твой отец не пил? — сразу же задал вопрос мужчина. — Мне не нравится мой сосед по комнате, я хочу, чтобы его перевели, — сменил тему я, Патрик снял очки и помассировал виски. — Не выйдет, Фрэнк. И ты скоро поймешь, что Джерард славный парень, я думаю, что вы двое хорошо поладите, — я скрестил руки на груди. — Бывали ли дни, когда твой отец не пил? — Вы проигнорировали мой вопрос. — Нет, это ты проигнорировал мой. Я пытаюсь помочь тебе, — мужчина умоляюще посмотрел на меня. — Я считаю, если ты переборешь свое асоциальное поведение, то сможешь поправиться и начать нормально общаться с людьми, — я застонал и драматично откинулся на спинку стула. — Патрик, вы не понимаете, — попытался спорить я, но мужчина не хотел и слышать. — Фрэнк, ты помнишь, когда твой отец был трезвым в последний раз? — спросил он в третий раз. — Да. На мой семнадцатый день рождения. Он спросил, чем я хочу заняться, и я ответил, что хочу отправиться в поход в горы, что на самом деле было полной херней. Но отец был полон решимости. — Ты хорошо провел время? — Горы были прекрасны, но нам пришлось ехать достаточно долго, чтобы добраться до них. Они выглядели чудесно в лучах солнца. По пути отец пил только воду, он даже не курил во время подъема. Было весело, он знал название каждого растения, что попадалось нам по пути, и мог рассказать целую страницу из энциклопедии о нем, — продолжил я. — Выходит, твой отец умный человек? — Да, но он предпочел алкоголь, — усмехнулся я. — Что вы делали после подъема? — спросил Патрик. — Нам пришлось поставить палатку в горах, потому что стемнело. Я спросил у папы, откуда он знает названия всех растений, и он сказал, что его научил отец. Я хотел попросить его научить и меня, но так этого и не сделал. «5. Не попросил отца рассказать мне названия растений.» — Когда мы спустились с гор, то пошли пообедать в пиццерию. Отец спросил, как продвигаются мои гитарные уроки, я сказал, что делаю успехи, но так и не рассказал о ссоре с миссис Баллато. Он спросил, сыграю ли я для него, я согласился… но так никогда и не сыграл. — Почему? — Он забыл, — резко ответил я. — Он напился так, что вряд ли бы смог отличить свой локоть от гобоя.* «6. Не сыграл на гитаре для отца.» — А ты бы хотел сыграть для него, Фрэнк? — спросил Патрик. Я посмотрел на мужчину, мне хотелось ответить утвердительно, хотелось вернуться домой и все изменить. Я хотел, чтобы отец гордился мной, а мама вышла из спальни и перестала плакать. Хотел сказать Патрику, что верил, что когда-нибудь вернусь домой, и все будет иначе. Я верил, что когда-нибудь смогу по-настоящему увидеть небо и землю у меня под ногами, но ничего, конечно, не изменилось. — Да. Но он больше не спрашивал, и я не стал поднимать эту тему. Помню, что по дороге домой отец посмотрел на меня и сказал: «Ты хороший мальчик», — не в силах больше сдерживаться, я разрыдался. Это был громкий, надоедливый плач десятилетнего ребенка, но мне было плевать. Патрик позволил мне просто сидеть и плакать, он протянул мне салфетки, чтобы высморкаться. Мужчина разрешил мне плакать у него в кабинете даже после того, как прозвенел таймер.