Холодно

Хочу поблагодарить за вдохновение Enigma Tenebris. А так же, пользуясь редким предисловием, благодарю всех читателей. Спасибо вам, что читаете эту историю. Сказать, что Дориан был немного в шоке – ничего не сказать. Он не думал, что доживёт до этого мгновения. Цицерон и Флорети ругались так, что на ушах стояла вся таверна. У входа в комнату стояла Рон-Тара, опустив свои светлые веки. Судя по всему, аргонианка очень хорошо знала, что такое попасться под горячую руку Флорети. Да и босмер хорошо помнил, как пальцы редгарда вцепились в его светлые кудри. А теперь она ругалась с Цицероном. Мир явно решил пошутить над неудачниками из Тёмного Братства. - Ты не покидаешь Данстар - точка! – Флорети еле удерживала себя, чтобы не двинуть шуту с разворота. - Там осталась наша милая, дорогая Матушка! Она нуждается в хранителе! - Да?! Что-то ты не задумывался о Матушке, когда устраивал переворот в убежище! – да, они всё ещё о тех же баранах. Цицерон стремился вернуться к трупу обожаемой матроны, но Флорети наотрез отказывалась брать с собой шута. Пират прекрасно осознавала, что Хранитель тут же кинется к Астрид. И далеко не объятья будут его целью. Дориан пришёл к одному выводу – их нужно оставить и не попадаться под горячую руку, поэтому шепнув аргонианке: «Милые бранятся – только тешатся» - вышел из комнаты. Следом за ним исчезла и Рон-Тара. - Они не соблюдают самого первого догма Тёмного Братства! Они оскорбляли Мать Ночи! Я должен был защищать её честь! - Ты должен был головой думать, а не задницей! - Я нужен матери! Мой долг защищать её! Слова Астрид расстраивают нашу матушку! Она ведь и твоя матушка тоже! - Цицерон ткнул пальцем в ключицу пиратки. - Ничего, Матушка вполне может некоторое время обойтись и без хранителя! – в запале спора Флорети задела не самую приятную тему – вопрос нужности Цицерона. Годы мучений и одиночества, которые свели шута с ума, естественно подкидывали ему эти болезненные мысли. А последний месяц бедняга терпел нападки от тёмных братьев, которые сомневались не только в необходимости должности хранителя, но и в необходимости оставлять жизнь шуту. Конечно же, Цицерон привык держать нож под подушкой... Но, наверняка, в сердце глупца теплилась надежда на то, что в братстве ему придётся точить кинжал лишь для того, чтобы руки чем-то занять, а не для того, чтобы обороняться от кого-то. Чего стоила хотя бы та самая погоня с Флорети? Повисла тишина. Цицерон сжал губы, зло глядя на Флорети. - Да. Но Тёмное Братство так же прекрасно жило и без лидера! – прорычал шут. – К чему ты стремишься, Флорети?! Ты хочешь вразумить Астрид?! Её можно только убить! Эту предательницу можно только убить! Смерть за предательство! - И что будет, если мы убьём Астрид? Нет, мы не можем её убивать. - Она предаёт убежище, она предаёт всех нас! - Она нас защищает... Ну, пыталась, как минимум... - Флорети провела по колючим, как проволока, волосам, поворачиваясь в сторону. - Я уже говорила тебе - у братства каждый человек на счету. Даже такой сволочной, как Астрид... - Ты просто отказываешься от этой чести! Упрямишься... Упрямишься!! Не хочешь быть нашей главой! Не хочешь вести нас! Не хочешь помочь бедному Цицерону! Неужели холодные трупы команды важнее живой семьи?! – выкрикнул Цицерон, хлопнув руками по столу. Вновь тишина. Гнетущая, болезненная. Оба нанесли друг другу глубокие раны: одиночество и вина. Они смотрели друг другу в глаза. Боль разливалась от горла по телу. Крики спора, словно удары по лицу. Синяки – осознанием расплывались. Лиловые такие, как сливы, большие. Больно сделали в порыве злости, эмоцией ведомые. И сейчас, застыли, осознавая, что сделали. Одиночество и вина смотрели друг другу в глаза и молчали. На нижнем этаже Дориан даже немного напугался – где же шум и крики. Неужели поубивали друг друга. Не должны, вроде как. - Что между ними происходит? – хрипло спросила аргонианка, протирая стаканы. - А то ты не понимаешь? – усмехнулся босмер. – Любовь у них происходит. В ответ квартирмейстер лишь хрипло рассмеялась. - Ну, да-да, конечно же, - теперь и этажом ниже развивался тихий спор. Тишину на верхнем этаже нарушила именно Флорети: - Да, Цицерон. Да, я отказываюсь от этой чести. Я виновата. Я подвела всю команду – я выжила, а они погибли. Корабль погиб, а я должна была умереть с ним, - пиратка нервно сглотнула, сжимая руки в кулаки. – Это такая жестокость – оставить меня жить с этим осознанием. С памятью о тех, кто плавал со мной. О моём брате, о моих лучших друзьях. Они погибли, а я так позорно жива. Дышу, кричу, дерусь. И не умираю – меня всё так же жестоко оставляют жить. Флорети опустила голову. В первый раз Цицерон видел такую боль в её движениях. Шут никогда не чувствовал в Флорети слабость, но сейчас она так остро виднелась – будто била по глазам ярким светом. Цицерону тоже было опустошающе больно. - Думаешь, я лучше? – тихо спросил шут, присаживаясь на край стола. – Но моё наказание - моя честь. Я выжил, чтобы следить за Матроной. Это честь, большая честь... Но молчание... Жить с ним... Но, во имя Матушки!.. - шут оборвал свою тираду, опустив глаза. Уставшая улыбка и какая-то невнятная грусть в глазах Флорети будто хлопнули его по губам, будто тягуче-устало попросили: "Заткнись же!" Цицерон и Флорети долго молчали. Тишина сдавливала им плечи, вгрызалась в души. Цицерона душили слова. Он отвернулся от пиратки, чтобы спрятать бледность, пришедшую с этим удушением. Будто тишина воздуха лишала, а отказаться от неё он всё же не мог. Когда дверь комнаты захлопнулась, шут слегка вздрогнул и сгорбился. Он вновь остался один. Стало невыносимо тихо. Опять. Цицерон слышал, как огромные хлопья касаются окон, как тихо ветер танцует где-то в Вайтране, как внизу, под ним, шептал Дориан, но, что он шептал, Цицерон не разбирал. Ему казалось, он слышал бурю слабости в душе Флорети. Он слышал, как слёзы наполняли глаза. Цицерон обернулся – а вдруг не ушла. Вдруг она просто слилась с воздухом и ему кажется это одиночество. Оно ему привиделось. Но нет. Флорети ушла, оставив свой красный камзол одиноко висящим на спинке стула. Только в Скайриме так – побережье покрыто снегом. Под ним золотые пески. Но видят ли они солнце? Или так всегда остаются покрытые серебром зимы? Сложно сказать. Флорети стояла на берегу, сжимая руки на плечах. Ей было холодно – её тёмная кожа не привыкла к обжигающе ледяным ветрам. Холод сковал руки, кусал щёки. А снежные хлопья, кружась, обнимали Флорети. Как же жестоко оставить кого-то жить. Оставить кого-то стоять на берегу моря и надеяться, что парус всё же белый и целый, что хоть кто-то ещё выбрался, выжил. Но, конечно же, он не появлялся. Корабль покойно лежит в водяной могиле. Там же, впитавший морскую соль, спал экипаж. Там где-то молодые юнги, там первый помощник, такой же горячий, как сам Хаммерфел. Там где-то картограф, что вёл дневник. Ах, если бы со дна поднять тот самый дневник, Флорети бы узнала, что команда всегда считала её лучшим капитаном – иного не надо. И не только команда так считала. Редгард ступила в воду. Холодное море будто облизывало сапоги Флорети. А та шагала вперёд. К глубине. К морю. Домой. Может, пора было уже закончить это наказание? Упасть лицом в морскую синь, захлебнуться солью. Впитать холод, быть с командой. Но простит ли экипаж ей такую слабость? Вряд ли. Сквозь шум прибоя чьи-то шаги по ледяной воде. Чьи-то шаги, что перемешивали соляные и ледяные кристаллы, тревожили землю берега. А потом тепло. На плечи легшая ткань, крепкие объятья. Даже какие-то жёсткие. И назад, к берегу. Флорети не заметила, как вошла в воду по грудь. А Цицерон заметил. И кинулся вперёд. И холод обжигал его, но он всё равно схватил редгарда за руки, потянул за собой, вытащил, обнял и не отпускал – хотел согреть. - Ты обещала, что не уйдёшь, - хриплый голос Цицерона будто вспорол сознание. Холод ударил в грудь – Флорети будто очнулась ото сна, чувствуя, как ей больно сдавило рёбра льдом воды. Ноги подкосились, но Цицерон не дал пиратке упасть в холод снега. – И я не отпущу тебя. Руки сжимались на одежде, крепко, яростно. - Да кто ты такой, чтобы решать за меня? – гнев не пропал. Гнев не на Цицерона, нет, в глубине души Флорети была благодарна ему. Но редгард гневалась на себя. Злилась на то, что не хватило рассудка умереть, что хватило слабости пойти в море, чтобы погибнуть. Шут улыбнулся, проводя ладонью по волосам Флорети. Пусть и слабо, но она стояла, вяло пытаясь выкрутиться из хватки шута. А тот улыбался, разглядывая хмурое, и даже немного гневное лицо. - Чего ты улыбаешься – пусти! Вернуться надо! И вообще… – сквозь зубы бормотала она. Слова были прерваны – Цицерон подался вперёд, целуя дрожащие губы. Были в этом жесте забота, власть и жёсткость. Хватит, пора поставить точку во многих вопросах. Пару раз Флорети дёрнулась, будто хотела отказаться от такой резкости, но через пару мгновений Цицерон почувствовал холод пальцев на шее – она принимала его. Молочное дыхание сорвалось в воздух, когда поцелуй был прерван. Флорети провела языком по шраму, что пересекал её губы. - Флорети замёрзла, да? – вернулся блеск в глазах имперца. Цицерон улыбнулся Флорети, вновь напоминая ей того самого глупца. Пиратка тихо рассмеялась в ответ, легко качнув головой. - Замёрзла. - А зачем же Флорети полезла в море? Флорети хотела искупаться? А ведь нельзя, дорогая, тёмная сестра. Нельзя тебе купаться. До лета ещё далеко. Вот позагорать - можно! Тучи разойдутся... Правда, будет холодно, но мы убьём нескольких хоркеров, они не мёрзнут, значит, тёплые и отдадут своё тепло тебе, милая Флорети, - улыбался шут. Пиратка опустила плечи и как-то беспомощно рассмеялась. - Хоркеров... Или чьих-нибудь жён, да? - Да-да-да! Я как сейчас это помню! - рассмеялся шут, крепче сжав её плечи, он вновь рассказывал ту самую историю про жену, похожую на хоркера. А редгардка? Она как-то безметежно улыбнулась. По телу у неё расползалось достаточно странное ощущение – напряжение отпускало мышцы. Флорети поняла, что быть слабой совсем неплохо. Порой, рядом с кем-то, ради кого-то, можно быть слабой. Рядом с шутом можно было быть слабой. Он не зря стал хранителем. Не зря. Он умел хранить не только мать, но и её душу. Интересно, сработает ли такой фокус на Флорети? - Флорети замёрзла. Надо её вернуть в таверну, раздеть и обмотать шкурами! - Шут внезапно поднял пиратку на руки. Нет, ну, Флорети могла быть слабой, но не до такой степени! Но, несмотря на то, что редгардка сопротивлялась, Цицерон всё равно понёс её обратно, в таверну, крепко удерживая брыкающуюся дамочку. - Пусти! Пусти! Дора увидит – на смех поднимет! – недовольно говорила Флорети, дёргаясь. Но на Цицерона это не действовало. Он продолжал нести её. Некоторые люди взглядами и улыбками провожали эту, бесспорно, странную пару. А когда Цицерон ногой открыл двери таверны и гордо прошествовал мимо, будто нёс на руках святыню, а не Флорети, Дориан подавился вином, которое пил на пару с Рон-Тарой. Аргонианка и босмер долго смотрели на закрытые двери комнаты. А потом, недовольно бормоча что-то, Рон-Тара отдала меру тридцать септимов. А там, на верхнем этаже, Цицерон вспомнил, что такое заботиться не о трупе, а о живом человеке. Он дал Флорети чистую рубаху, закутал её в шкуру, а сам сел рядом, наблюдая, как лёд таял. И ему самому было очень тепло. Он засыпал, ощущая, как на ключицы давил висок Флорети, как тепло шкуры согревало его замёрзшие руки. И сквозь сон он слышал её спокойное дыхание и понимал, что тишина никогда не была такой прекрасной.