Холодно

Пегий конь резко встал на дыбы, громко заржав. — Спокойно, жеребец! Убийство твоего хозяина — не повод сбрасывать меня! — прорычала себе под нос Флорети, потянув поводья на себя. Сильная рука, пусть и чужая, ставила всё на свои места. Конь пофырчал, легко гарцуя на месте и, успокоившись, остановился, недовольно роя копытом землю. Флорети воспользовалась моментом, чтобы оглядеться по сторонам, выдохнуть, осознать, есть ли погоня. Азарт и разгорячённая кровь, краденный конь и новый алый камзол. Чуть приосанившись, она поправила широкий лацкан и поводила плечами, ощущая, как усаживается на ней эта вещь. А что? Чем плох камзольчик? Лишь тем, что снят с мертвеца. Миг передышки не может быть вечным — вновь бросив взгляд за спину, Флорети пришпорила коня, и в этот раз, казалось, он покорился своей судьбе, послушно пустившись рысцой по камню. В каждом ремесле есть свои критические ошибки. У убийц, наверное, трата времени — это одна из самых опасных промашек. Флорети пригнулась, буквально прижимаясь грудью к рыжей — словно ржавчина на белой шкуре — шее коня, подстраиваясь под ритм разгоняющегося галопа. Воздух пах влагой и елью, в уши вливался шум приближающейся бурной реки. Река — это хорошо, река — это надежда. Флорети же и вовсе не ведала жизни без бегущей воды. Так что, оказавшись на берегу, она позволила себе сделать передышку. — Попей, бедолага, бежать нам ещё долго, — хрипло отозвалась она, ласково похлопав коня по шее. Тот лишь скосил на неё серый глаз и резко махнул головой. В ответ Флорети лишь хмыкнула — в конце концов, она жертвовала драгоценным временем, чтобы животное, несущее её вперёд, могло набраться сил. Распределение ресурсов — так, кажется, это называлось. Но глупая скотина решила, что знала лучше. Что же — кто такая Флорети, чтобы заставлять. Тем более… — Вон она! Погоня, судя по всему, свернула к реке выше по течению, посему и создалась иллюзия того, что Флорети оторвалась от них. Но она всё ещё не поймана. Вновь свистит уздечка, отщёлкивая по лоснящейся белым шее коня. Зверь издаёт недовольное ржание, но послушно рвётся вперёд, стартуя с галопа. Хороший конь, легконогий, умелый и тренированный. По масти нельзя сказать, что с родословной, но таких коней на колбасу пускать не принято — это уж точно. «Хотя, если не поторопимся, пустят нас и на колбасу, и на шашлыки, и даже на коврик останется» — подумала Флорети, пригибаясь ниже, буквально пропуская свистящую мимо стрелу. Быть внезапным — тоже хороший принцип для многих ремёсел. Для ремесла убивать — один из основополагающих. Да, можно сколь угодно «уважать классику», но в ней есть один небольшой изъян — с ней научились работать. Её умеют предотвратить: ярлы и короли с детства закусывают небольшими дозами разных ядов, дабы выработать иммунитет, капитаны и стражники научились вычислять скрытые клинки и спрятанные заточки лишь по взгляду на форму рукава. Да даже проститутки и те научились затачивать до бритвенной остроты свои премилые шпильки и прятать за тугим корсетом один или два козыря. Убийство — это ремесло, и все так или иначе в этом мире его коснулись. Флорети вновь натягивает поводья, буквально уводя коня в сторону. Разгорячённый галопом, зверь не сразу осознаёт, куда он летит, пока земля не уходит из-под ног, а широкое тело не подхватывает рвущееся течение реки. Флорети не потонула в море — она знала, что сможет укротить реку. Паникующий, бессмысленно рассекающий в воде копытами, конь был уже бесполезен — Флорети без жалости бросала его на волю стихии, позволяя бурной реке подхватить её и утянуть дальше, а сама, подстраиваясь под течение, рыбкой нырнула дабы быть поближе к дну. Внутри была надежда, что преследователи не займутся попытками расстрелять реку из луков. Но надежда, как известно, источник сомнительный. Флорети это поняла, как только заметила краем глаза ворвавшуюся в воду и подхваченную течением стрелу. Это значило лишь одно — преследователи её достаточно упёрты, чтобы побежать по берегу реки, собираясь перехватить её дальше. А, значит, надо было держаться, даже если лёгкие обжигало от нехватки воздуха. Раз, два, три — стрелы прорывались сквозь поверхность воды, ни одна так и не попала, на счастье Флорети, но и так же ни одна не несла добрые вести самим фактом своего существования. Она продолжала старательно рассекать воду руками, давая себе ускорение. Быстрее, быстрее, ещё быстрее. Вода становилась ледяной, течение неумолимо быстрым, воздуха критично не хватало, надо подниматься, надо юлить, избегать и молиться — Кинарет, Ситису, неважно, главное, чтобы увели стрелы прочь от её глупой головы. В моменты, когда рвёшь когти, когда азарт захлёстывает, а кровь вскипает настолько, что не чувствуешь холод воды, забываешь, что живёшь уже просто по привычке. Флорети потянулась всем телом к поверхности — больше воздуха не оставалось, в глазах уже темнело. Она коснулась лицом поверхности воды, буквально на миг, срывая коротким вдохом обжигающе сладкий морозный воздух, чтобы вскрикнуть от того, как всё полетело вниз. Шум воды оглушал, тело летело в пропасть. А потом — лишь удар о поверхность озера, пара попыток дёрнуть руками, чтобы уплыть, и темнота. Да, когда-то Флорети спорила с морем, но забыла, кажется, что стихия всегда брала своё. — Упустили… — выдохнул один из стражников, хмурясь и опуская лук. — Ну её в бездну! — отмахнулся его подельник, пряча стрелу обратно в колчане. — Сорвалась в водопад и поделом ей. Воду только труп её поганый портить будет, да хоть рыбы наедятся. Они не видели, как тело в алом камзоле подхватили чьи-то руки, утаскивающие его в пещеру за водопадом. *** Флорети очнулась не скоро, но первое, что она увидела, было ночное небо, прячущееся за листвой деревьев. Слышалось усталое фырчанье лошадей и скрип колёс. Голову вело от боли, плечи сводило ознобом, а ещё было так тесно, так страшно тесно. С двух сторон — деревянные доски, а под телом — сухая и колючая солома. Закрой она опять глаза, вдохни поглубже и почувствовала бы себя в гробу с открытой крышкой. Возможно, так оно и было? Кто-то бережно накрыл её камзолом и ещё чем-то отдалённо похожим не то на старое шерстяное одеяло, не то на подранный всеми путями и ветрами плащ. Флорети схватилась рукой за голову — болела она немилосердно. Она поднялась, зацепившись за ящик рядом. — Ага, ты проснулась, сестра, — протянул незнакомый голос. — Отлично… Отлично! Флорети вздрогнула и наморщилась — незнакомец не делал жизнь лучше визгливым своим поведением. Она чуть прищурилась посмотрев на него — он сидел на облучке, удерживая вожжи, чуть склонился так, чтобы рассмотреть её получше. Ало-чёрные одежды шута выдавали имперца. В Скайриме популярнее были барды, на худой конец — странствующие скоморохи, развлекающие толпу на праздниках и ярмарках. Сами ярлы не держали у себя специально обученных быть профессиональными дураками. Волосы у него были рыжие и спутанные, и, как и большинство рыжих, он был болезненно бледен. А глаза его — янтарные, светло-карие — почему-то запомнились ей больше всего. — Наверное, мне надо тебя поблагодарить… — пробормотала она, потирая затылок. — Благодари, благодари — кто такой бедняга Цицерон, чтобы отказываться от благодарностей? Да. Профессиональный дурак. Флорети кивнула самой себе, подтверждая эту мысль. Перебираться к Цицерону на облучок она не торопилась, продолжая тереть затылок и осматриваться. Умник лишил её сабли — очевидно. Ножа в сапоге тоже не было — неприятно. Она чуть постучала каблуком сапога о днище телеги, делая вид, что пытается устроиться, прислушалась — тут, кажется, всё было неплохо. — Тшш! Не шуми так сильно! Ты тревожишь матушку! — шикнул на неё Цицерон, чуть потянув поводья, отчего лошади резко затормозили. Флорети болезненно поморщилась, почувствовав, как из-за этого больно ударилась локтём о край телеги. — Ты кто такой добрый, что мать в ящике возишь? — фыркнула она, всё же воспользовавшись передышкой и перебираясь на место рядом с Цицероном. Тот, кажется, только того и ждал. — Ах, но я же уже сказал — я всего лишь бедный маленький Цицерон, всего лишь шут. И я везу матушку в её новый дом… Ну, точнее, её труп, хех, — усмехнулся он, а после чуть склонил голову на бок, будто высматривая что-то в лице Флорети. — А как же, тебе разве не сказали, что матушка скоро прибудет… Сестра? Флорети напряглась всем телом, невольно сжала кулак и чуть отодвинулась, уже прикидывая, сможет ли она в случае чего сбежать от безумного дурака. Он вёл себя легко и беззаботно, напевал даже что-то себе под нос, но от вострого взгляда не ускользали детали — то, как он держал себя, как он, будто невзначай, бросал на неё взгляд… Да и нож у него явно не для красоты. Он был не так-то и прост — этот профессиональный дурак. — Что есть музыка жизни? — тихо спросила она, поправляя камзол на плече. — Тишина, сестра моя. Верный ответ привёл её к лёгкому, еле слышному выдоху. Хотя она всё ещё не скрывала лёгкого напряжения — всё же, даже если он и был одним из Братства, он был слишком странным. Даже несколько пугающим. Это… нормально, наверное, быть странным и пугающим, когда твоё ремесло — убийства. Быть своеобразным для них, наверное, уже попросту привычка. Но даже Цицерон был… Слишком «своеобразным». — Кажется, ты недавно в пути. Астрид о тебе не упоминала, — выдохнула Флорети, проскальзывая руками в рукава камзола. Цицерон отрицательно покачал головой. — Я давно пути. Ах, так давно… Моя дорога длинна и извилиста, но ради матушки можно пройти через весь Скайрим пешком… Хе! И я почти так и сделал, но всё же, предпочёл телегу, — Цицерон похихикал, хлопнув ладонью по деревянному облучку. — Странно… Мать Ночи — это, кажется, важно?.. — задумчиво начала Флорети, но не успела даже договорить. Цицерон схватился за грудь, будто у него резко заболело сердце и перехватило дыхание одновременно. — Кажется? Кажется?! Молодняк вообще хоть чему-нибудь учат?! — буквально вскрикнул Цицерон, вскинув руки, отчего лошади явно занервничали. Флорети резко рванулась вперёд, отбирая у него вожжи и перетягивая их на себя, заставляя начинающих бушевать животных, остановиться. — Успокойся сейчас же, бешеный! — прошипела Флорети, деловито сжимая вожжи в руках. — Дальше поведу я. Сиди спокойно. — Как же мне, защитнику и хранителю, не возмущаться! Само имя основательницы должно пествоваться и почитаться в первую очередь! А тебе лишь «кажется», что она важна?! О, куда катится Братство, куда летит наша слава! Посмотри, о, матушка, куда все летит! О, горе мне, нет ни слышащего, ни достойных претендентов, чтобы стать им, как же так случилось, о, матушка! — разразился Цицерон. Он, кажется, даже хотел вскрикнуть что-то ещё, но на его уста опустилась жилистая смуглая ладонь. — Не шуми! У нас действительно не всё в порядке… Но мы стараемся! Откуда ты, почему ты вообще её везёшь сюда? — Мххмм… — промычал он, не отталкивая ладони Флорети. Та выдохнула и отняла руку от его лица. — …Убежище в Империи погибло, я смог бежать, но это было нелегко. И я спас матушку! Цицерон хороший хранитель, Цицерон любит матушку всем сердцем и готов ей служить!.. — …Звучит плохо, бедолага… — хмыкнула Флорети, нащупывая чудом сохранившуюся на поясе флягу с водой и протянула её Цицерону. — На вот, прими горячительного на душу, согрей сердце и вспомни своих. — Пустое! Они служат Ситису в великой тьме, это путь, которым гордится каждый брат или сестра! Да и в фляге явно отрава, знаю я эту хитрость, — ехидно отметил Цицерон, прищурившись и блеснув взглядом. Флорети хмыкнула и, открыв флягу, отпила сама. Жгучий ром потёк по горлу, согревая тело изнутри. — Не знаю, чему вас учат в Империи, Цицерон, но у меня свои правила, — хмыкнула она, приосанившись. — И вот первое правило: мы в одной команде, в одной семье. Я никогда не предам команду. Не предам семью. Ты странный малый, дурной и явно опасный, но я не отравлю тебя. Покуда ты наш, покуда ты один из нас — я не подниму на тебя оружие и разделю с тобой ром по чести. Веришь? Цицерон замолк, поджав тонкие губы, прищурился… А после, коротко кивнув, даже улыбнулся. Кажется, искренне. — Звучит, как очень глупое правило, — фыркнул он, посмотрев куда-то в сторону. Рука его потянулась к ладони Флорети, чтобы подхватить из её рук флягу с ромом и отпил из неё. — А какое второе?