Перевоплощение (The Metamorphosis)

Белль проснулась ещё до рассвета, с болью в шее и приятным пульсирующим нытьём между ног. Руки были слабыми и тяжёлыми, словно кости и плоть превратились в песок и воду, пока она спала. Спутанные пряди волос лезли в глаза и прилипали к вискам. Горло пересохло и болело — этой ночью её голосовым связкам пришлось потрудиться. Румпельштильцхен навалился на её живот, его плотный торс лежал между раздвинутых ног Белль. Веки Румпельштильцхена подрагивали, дыхание было тяжёлым и ровным — глубокий, удовлетворённый сон человека, восстанавливающего силы. Лбом и носом он уткнулся под левую грудь Белль, а правой рукой крепко обнимал её за талию. Его слишком длинные ногти впивались в кожу Белль, пятная её полумесяцами крошечных синяков, когда пальцы Румпельштильцхена дёргались и сжимались. Его бледное обнажённое бедро небрежно лежало на её колене, а путаница каштановых и седых волос щекотала грудную клетку Белль. Любовник всегда обвивался вокруг неё, как плющ, когда спал. Новое непривычное слово «любовник» перекатывалось на сухом языке Белль, как леденец, но в то же время она пыталась сообразить, как бы выбраться из постели, не потревожив спящего супруга. Ей срочно требовалось наведаться в туалет, выпить водички и съесть что-нибудь из угощения, которым они с Румпельштильцхеном пренебрегли вчера. Даже теперь, проголодавшаяся, с пересохшим горлом, лёжа на перекрученных простынях и с ногами под сбившимся одеялом, любовно придавленная к мягкой постели весом мужа, Белль чувствовала себя одновременно вымотанной и удовлетворённой, словно её потерпевший крушение корабль благополучно прибило к берегам брака. Она помнила, как её резко подняли с обеденного стола и перенесли сюда, словно она, Белль, весила не больше, чем подушка или плед. Помнила стук мокрого снега в окно, когда Румпельштильцхен сражался с пуговицей и молнией на брюках, часто дыша, ругаясь и потея. Помнила, как Румпельштильцхен развернул её лицом к постели, бормоча извинения, уверяя, что он просто не хочет показывать свою изувеченную, раздробленную когда-то на войне лодыжку. Белль помнила странные сиплые звуки (и как же краснела, вспоминая это сейчас!), которых не могла сдержать, когда Румпельштильцхен стягивал с неё блузку через голову, просовывал холодные руки под косточки её бюстгальтера, чтобы накрыть и нежно сжать маленькие груди, поместившиеся в его ладонях. Она помнила, как Румпельштильцхен, положив острый подбородок ей на плечо, принялся пощипывать и ритмично сжимать её ноющие сморщившиеся соски, а она прерывисто, быстро дышала. Румпельштильцхен выглядел абсолютно потерявшим голову, когда Белль задрожала под его прикосновениями, а затем сама подалась навстречу жадным, настойчивым ласкам. Кожу её головы словно кололо иголками, лицо пылало. — Да, любимая! Вот так! Расслабься, да, расслабься, милая... Его дрожащая правая рука опускалась ниже, нетерпеливо задирая подол свадебной юбки, забираясь всё дальше под кружевные трусики. Румпельштильцхен накрыл ладонью и приласкал холмик Белль, благоговейно касаясь мягких влажных завитков холодными кончиками пальцев. Ноги Белль подкосились почти сразу же после этого приятного вторжения. Она упала на кровать, зарылась в покрывало, еле дыша и трясясь от возбуждения. Её ладони вспотели, пальцы поджимались от удовольствия, и она умоляла: — Пожалуйста, Румпель, я не могу… по-моему, мне нужно… я… Её мольба перешла в низкий отчаянный стон. Белль неуклюже притянула к себе Румпельштильцхена так, чтобы встать на четвереньки на широком матрасе, и раскачивалась туда-сюда, пока левая рука мужа массировала её маленькую грудь, а правая — продвигалась всё глубже и двигалась всё быстрее между раздвинутыми бёдрами Белль. Каждое резкое пощипывание за сосок сопровождалось благодарным, горячим, страстным: «Ах!» — Моя маленькая красавица! Моя Белль! Моя жена! Румпельштильцхен стонал и выдыхал слова одобрения, ласковой похвалы между лопаток Белль, покачиваясь над ней в том же прерывистом, неустойчивом ритме, его горячая грудь прижималась к её вздымающейся спине. — Позволь, я помогу тебе, Белль! Вот… так и надо… малышка моя любимая! Красивая шерстяная юбка сбилась в комок вокруг талии Белль, а кружевные трусики почти сползли от резких яростных движений. Перед глазами Белль всё потемнело и затуманилось: животные инстинкты взяли верх над разумом, и она уже ни о чём не думала, когда тёрлась о руку Румпельштильцхена. — Пожалуйста, Румпель! Пожалуйста, Румпель… мне надо… надо… Она умоляла его, сама не понимая, о чем просит. Ей было просто необходимо, чтобы исчезло растущее напряжение внутри и могли расслабиться мышцы, и она бы перестала задыхаться и скулить, словно загнанное в угол животное. Смутно Белль понимала, что подошла к некоему рубикону — и либо перейдёт через него, либо умрёт. — О да, милая, я знаю, что тебе нужно, мне тоже это нужно. Ляг, любовь моя! Я тебе всё покажу… ложись на мою руку!.. Мгновенно Румпельштильцхен убрал руку от её груди и сдёрнул до колен её тонкие кружевные трусики, а затем резким движением заставил Белль опуститься на его влажную правую ладонь, всё ещё крепко обхватывая её ноющую промежность. Он жарко убеждал Белль двигаться, толкаться в его руку: — Да, вот так! Вот так!.. И тут Белль почувствовала это — широкую головку его члена, горячую и гладкую — ниже того места, где очутилась его рука, напротив скользких от возбуждения складок. Это была та сторона замужества, о которой Белль читала только украдкой и знала, что может быть больно, когда прорвётся плева, пойдёт кровь, но потом станет лучше — намного лучше. Тем временем муж продолжал дразнить Белль плотно прижатой головкой члена и шептал: «Расслабься, милая… расслабься… позволь себе…» Двигаться вперёд и назад возле ладони Румпельштильцхена, дразнить свой ноющий клитор и его напряжённый член было одновременно мучительно и волшебно. Ощущение растяжения, когда Румпельштильцхен чуть-чуть продвинулся внутрь, оказалось вовсе не болезненным, а прекрасным, и Белль на мгновение сбилась с ритма, рухнула на постель, но почти сразу вновь задвигала бёдрами. — О Белль! — стонал Румпельштильцхен. — О Белль! О Белль! Чем глубже она позволяла ему войти, тем больше лепета и ругательств срывалось с его губ. Слышать, как муж теряет голову, погрузившись в неё всего на несколько дюймов, одурманивало сильнее наркотика, опьяняло лучше ликёра, ударяло в голову больше, чем шампанское. Пусть Белль лежала с закрытыми глазами на кровати, вцепившись в одеяло, — от желания у неё буквально кружилась голова. Они неистово занимались любовью: Румпельштильцхен стонал её имя, Белль задыхалась и выгибалась, словно дикий, голодный и отчаянный зверь. Это продолжалось, пока он полностью не вошёл в неё, и всё, что Белль могла видеть — это булавочные вспышки света посреди непроницаемой, густой, как сажа, темноты. А затем наступил ужасающий миг неизбежности — Белль казалось, что она висит на краю пропасти и не может дышать. Её движения стали резкими, судорожными, а потом она закричала и распростёрлась на кровати, мускулы ног и живота подёргивались, из горла рвались низкие, неженственные стоны. Муж вскоре последовал за ней, издавая странные высокие звуки во время быстрых конвульсивных толчков, а потом навалился на её разгорячённое тело всем своим весом. Потом он неуклюже гладил спутанные волосы жены, шепча слова благодарности, как будто Белль оказала ему великое благодеяние. Она нашла в себе силы выбраться из-под него, в свою очередь, притянув мужа к своей тёплой, удовлетворённо вздымающейся груди: пусть он услышит, как быстро бьётся её сердце, узнает, как прекрасно он её любил. Так они и лежали, пока Белль не проснулась. Теперь она вблизи наблюдала за супругом. Его лоб был нахмурен — Румпельштильцхену снился какой-то неприятный сон. «Нет, не надо, Бей», — пробормотал он, глубже вонзил ногти в бедро Белль, а затем резко скатился с неё и застыл на боку. Пользуясь представившейся возможностью, Белль тихонько соскользнула с постели, встала на нетвёрдые ноги, осторожно выгибая ноющую спину. Зевая и кутаясь в синий шёлковый халат Румпельштильцхена, Белль спустилась в тёмный холл, проводя пальцами по рельефным обоям. Всё было так же, как они вчера оставили. Свечи давно сгорели и потухли сами собой, ледяные коконы на бутылках с шампанским и ликёром почти растаяли. Небольшая лужица воды капала с края стола, намочив ковёр на полу. Белль собирала канапе и пирожные с кремом на тарелку, когда вспышка света в ближайшем окне привлекла её внимание. Она встала у замёрзшего окна и вновь задумалась, откуда взялись такой странный, не по сезону, холод, который она почувствовала вчера, ледяной дождь и хлопья снега. Белль потёрла оконное стекло ладонью, чтобы выглянуть наружу. Вокруг розового особняка лежали высокие сугробы снега. Далеко, там, где был Сторибрук, — или, скорее, где он должен был находиться, по прикидкам Белль, потому что она не слишком хорошо ориентировалась в лесу, — в воздухе висела мерцающая голубая дымка, словно некое зловещее северное сияние. Это царство холода выглядело почти наверняка магическим, и Белль направилась к входной двери, чтобы выйти и рассмотреть всё получше. Белль осторожно ступала на своих каблуках — до чего же непрактичными они оказались в эту удивительную зимнюю ночь — и взялась за латунную ручку двери. Одно напряжённое мгновение Белль безуспешно боролась с ней, не понимая, что дверь наглухо заперта, а затем остановилась и подумала, что, пожалуй, нужно разбудить Румпеля. — Чем это ты занимаешься, Белль? Из полутёмной комнаты голос мужа прозвучал жёстко и как-то… по-другому, чем прежде. Обернувшись, чтобы взглянуть на него, Белль смогла увидеть только неясный профиль, тень у основания лестницы. Большие глаза янтарно мерцали во мраке. — Происходит что-то странное, Румпель. Мне кажется, что-то случилось в городе. Я хочу выйти и посмотреть. Она возобновила борьбу с упрямой дверной ручкой. — Но, Белль, мы теперь живём здесь. Отчего-то голос мужа прозвучал совсем близко, рядом с её ухом, очень холодный и уверенный. Должно быть, Румпельштильцхен воспользовался магией, чтобы пересечь комнату так быстро, хотя Белль просила его так больше не делать — это её нервировало. — Мы живём здесь, и не имеем больше никакого отношения к пустячным проблемам и надоедливым обитателям этого города. Теперь наша жизнь принадлежит этому дому — и нашей любви. Возвращайся в постель, Белль. Он небрежно взмахнул рукой, и шторы на каждом из высоких окон захлопнулись, а тяжёлые засовы с щёлканьем опустились. Комната погрузилась в абсолютную темноту, в которой было видно только жёлтые глаза Румпельштильцхена. Длинные острые когти коснулись талии Белль, прихватывая тонкую шёлковую ткань халата, и сердце Белль заколотилось чаще. — Но я не спрашивала у тебя дозволения, Румпель, — попыталась объяснить она в темноту. — Мне не нужно твоё разрешение, чтобы выйти из дома. — Я твой муж. И я не приму никаких возражений там, где дело касается твоей безопасности. Как странно звучал его голос! Румпельштильцхен легко щёлкнул пальцами, и белые свечи на обеденном столе вновь стали целыми и зажглись, такие же высокие и красивые, как и вчера. Теперь, в их приглушённом, мерцающем свете Белль ясно видела Румпельштильцхена и осознала ужасные изменения, которые произошли с ним. Его кожа стала серой и пятнистой, огромные янтарные глаза светились, как огоньки, спутанные волосы в беспорядке спускались на плечи. Когда он улыбнулся, Белль увидела жуткие тёмные зубы. Она снова попыталась воззвать к нему: — Ты говоришь неразумно, Румпель! С тобой что-то случилось, посмотри на свою кожу! Это твоё проклятье напоминает о себе! Неужели ты вообще не собираешься покидать этот дом? И мы никогда больше не увидим нашу семью и друзей? Он пожал плечами, равнодушно изучая тыльную сторону своей ладони. — Моя семья или мертва, или здесь, со мной. Таков был его обескураживающий ответ. — В любом случае, какая польза от этих друзей? Зачем тебе вообще нужно в город? Уже устала от мужа, а, любимая? Хочется зайти в таверну пропустить стаканчик? Он шагнул к ней, и Белль вдруг почувствовала страх — совсем как тогда, когда она только очутилась в Тёмном Замке и рыдала в одиночестве во мраке подземелья. Она отвернулась и вновь отчаянно принялась бороться с дверью — как в те первые дни своего плена, когда безуспешно кидалась и билась о тяжёлую дубовую дверь, пытаясь её отпереть. Понимая тщетность своих усилий, Белль беспомощно, сердито засмеялась. Пальцы у неё дрожали, и, говоря, она не смотрела на Румпельштильцхена: — Румпель, я же люблю тебя. Я вышла за тебя замуж. Но… но это не ты! А я… я никогда больше не хочу быть пленницей! Тяжело дыша, она храбро обошла его кругом, кинулась к обеденному столу, схватила позолоченный ящичек и откинула крышку. Кинжал всё ещё лежал внутри — там, где они его оставили. Белль подняла его перед собой, слёзы бежали у неё по щекам. — Так ты твёрдо вознамерилась меня покинуть? Его голос прозвучал удивительно спокойно. Он с интересом наблюдал за женой из-под тяжёлых век. — Я люблю тебя, Румпель, и никогда не покину. Но я собираюсь помочь нашим друзьям, если им нужна моя помощь, и я хочу жить полной жизнью за пределами этого дома! — И намерена приказывать мне с помощью моего же кинжала, да? — Я не хочу! Не заставляй меня делать это, Румпель, пожалуйста, я не хочу! — Понимаю. В его кулаке блеснула полоска металла с выгравированными на нём чёрными буквами. Настоящий кинжал — Белль поняла это сразу, в один миг. Настоящий! Как она могла быть так слепа?! Рукоять фальшивого кинжала стала невыносимо горячей в руке Белль, и она выронила его со слабым, полным боли вскриком. Румпельштильцхен пересёк комнату и встал рядом с Белль, очень спокойный, невозмутимый и терпеливый. Он погладил Белль по мокрой от слёз щеке. Затем его когтистые пальцы спустились вниз, проследив линию шеи, и остановились напротив сердца. — Моё сердце принадлежит тебе, — заботливо объяснял Румпельштильцхен, как обожаемому, но своевольному ребёнку, — а твоё — мне. Я сохраню его в безопасности, Белль — до тех пор, пока ты не научишься слышать голос разума. Пока ты не станешь держаться подальше от моего кинжала и от всяческих опасностей. Сегодня я не хочу с тобой ссориться, не после нашей свадьбы. Не сейчас, когда наша жизнь стала такой прекрасной. О, Белль, мы будем счастливы вместе… Когда его пальцы погрузились в грудь Белль, она почувствовала сильную обжигающую боль, и Румпельштильцхен, сочувствуя ей, вздрогнул, издал какие-то тихие, успокаивающие звуки. Его ледяные пальцы сомкнулись на её сердце, а затем он вытащил из груди Белль пульсирующий розовый орган. Белль почувствовала изумление — она стояла и смотрела на своё собственное сердце! Такое яркое, светящееся, здоровое, такое сильное и красивое! Они оба восхищённо любовались этим сердцем при свечах. — Ты прекрасна, Белль, ты вся прекрасна, — тихо похвалил её Румпельштильцхен. А затем он медленно направился к позолоченному ящичку на обеденном столе, осторожно положил в него сердце рядом с настоящим кинжалом и запечатал ящичек золотистым лучом волшебства. — Так, а теперь, когда с этим неприятным делом покончено, нам следует поесть, не так ли, моя радость? Чего бы тебе больше всего хотелось? Если этого здесь нет, я могу наколдовать — всё, что угодно, для моей жены! Он хихикнул и повёл её к столу. — Я… я не знаю, чего бы мне хотелось, — Белль была в замешательстве. — Не могу сказать. — Ну, ладно, всё равно. Я точно знаю, что тебе понравится. Иди сюда, любимая, я дам тебе кусочек пирога. Когда муж озвучил это предложение, чувство облегчения затопило Белль. Да, правильно, ей хочется именно пирога! Румпель всё знает, всё! — Давай, малышка, съешь большой хороший кусок, — Румпельштильцхен усадил Белль к себе на колени, и она радостно открыла рот — а он кормил её с ложечки, повязав салфетку под подбородком.

***

После того, как муж забрал её сердце, дни Белль походили один на другой, словно капли воды. Изредка она испытывала мимолётный, но сильный порыв сделать что-то вопреки желаниям Румпельштильцхена, однако подчиняться им было легко и приятно, и странное напряжение пропадало. Она ожидала Румпельштильцхена за столом, совсем как в их первые дни в Тёмном Замке. Румпельштильцхену нравилось усаживать Белль к себе на колени и кормить изысканной, но безвкусной магической едой. Ночью он продолжал крепко обнимать Белль, прижимаясь к ней всем телом, но, похоже, больше никаких физических потребностей не испытывал. Порой Белль с отсутствующим видом стояла у закрытой входной двери, сама не зная зачем, и когда Румпельштильцхен находил её там, то выказывал явное неудовольствие. Однако взаимное напряжение ослабевало, когда он брал Белль за руку и уводил вглубь розового особняка. В одно снежное воскресенье Белль стояла перед закрытым наглухо окном, чувствуя, что ей чего-то не хватает… будто она что-то потеряла. Она удивилась, услышав громкий стук во входную дверь — казалось, что какой-то дикий зверь навалился на неё всем своим весом. Белль не могла понять, стоит ли ей убежать или впустить незваного гостя. Румпельштильцхен был наверху, готовил ванну для своей супруги, а без его указаний Белль не знала, какие чувства ей стоит испытывать. Послышался страшный треск, затем снова что-то ударило в дверь, и та попросту распахнулась, в холл ворвался крутящийся снежный вихрь. За порог шагнула величественная женщина в белых мехах. У неё была бледная и гладкая, как подснежник, кожа, гордая осанка, а белоснежные волосы, заплетённые в толстую косу, спускались до самого пола. — Ты кто, девочка? — спросила она. — Почему ты живёшь, как крот, в тёмном и душном доме? Где этот волшебник, Румпельштильцхен? Если бы Белль могла чувствовать что-то похожее на страх или изумление, она была бы поражена случившимся. Но вместо этого она лишь склонила голову набок, изучая вторгшуюся женщину, и поинтересовалась: — А вы кто? — Тебе-то какая разница, — фыркнула Снежная Королева и пристально оглядела тёмную комнату. Затем её лицо немного смягчилось. — Ты тоже его пленница, верно? — Нет, я его жена, — уже это Белль знала точно. Бесцветные глаза Снежной Королевы сузились, но ответа не последовало. Румпельштильцхен быстро сбежал вниз по лестнице, и обе женщины повернулись к нему. — Румпель, к тебе кто-то пришёл, — Белль посмотрела на него: надо ли бояться или только испытывать любопытство? — Я вижу, — его голос был опасно мягким, — какой неожиданный сюрприз! Что тебе нужно, ведьма? Он встал между женщинами, задвинув Белль к себе за спину, и она почувствовала облегчение — теперь всё понятно, он хочет, чтобы она спряталась! Она прижалась лбом к костлявой спине Румпельштильцхена и слушала, что говорит странная женщина: — Я не «ведьма», и ты знаешь это, жаба! Фея. И это мой несколько запоздавший визит вежливости, — теперь Снежная Королева заговорила поверх плеча Румпельштильцхена, обращаясь к Белль: — Бедная овечка, а тебе известно, что этот маг держал меня в плену несколько столетий? Снежная Королева внимательно изучила взглядом всё, что было в комнате, а затем подняла обе руки над головой. Из её пальцев вырвался луч бледного света… и внезапно Румпельштильцхена отбросило и пригвоздило к дубовой двери. Он оказался в страшной ловушке мерцающей ледяной магии. Белль испуганно отпрянула прочь — волшебство Снежной Королевы было слишком холодным — и с криком: «Румпель!» прижала руку ко рту. — Возьми, дитя, это твоё, — Снежная Королева направилась в столовую и подняла крышку позолоченного ящичка. Она забрала кинжал — и сердце Белль, которое теперь собиралась вернуть хозяйке. Белль покачала головой, глядя на своего мужа — его лицо исказилось, серые губы посинели от холода. — Нет, моё сердце принадлежит ему! Какое-то время Снежная Королева внимательно смотрела на неё, затем мягко дотронулась до розового куска плоти — и тот превратился в мерцающий кусок льда. — В таком виде оно послужит тебе лучше. Получи обратно своё сердце, девочка! С этими словами она вставила его в грудь Белль и добавила: — Помни — это только твоё сердце. Не расставайся с ним. Слишком опасно отдавать его кому-либо ещё. Ещё один снежный вихрь волшебства — одинокая роза и букет белых пионов на книжной полке Румпельштильцхена превратились в людей: Гастона и Мориса Френча. Вслед за ними две деревянные куклы выпрямились в кресле-качалке, спрыгнули на пол и устремились к двери, попутно прихватив столовое серебро. Другие незнакомые и странные создания пробуждались от зачарованного сна, удивлённо моргали, потягивались и в замешательстве озирались вокруг. — Вы все свободны, — объявила им Снежная Королева. — Он больше над вами не властен. Уходите и никогда больше не становитесь чьими-то пленниками! Белль бросилась к своему папе. Её сердце было холодным, но, по крайней мере, она сознавала, что нужно делать. Крепко взяв за руки отца и Гастона, Белль пошла вместе с ними к двери — но вдруг остановилась и бросила взгляд через плечо, сначала на своего мужа, затем на Снежную Королеву. Та улыбалась и выглядела такой уверенной и мудрой! — Но он моя истинная любовь, как я смогу жить без него? — Слёзы Белль не успевали скатиться по щекам — они тут же замерзали. — Полагаю, ты будешь жить так же, как это было, пока он не украл твоё сердце, — спокойно откликнулась Снежная Королева, — с достоинством и мужеством. Ты сама будешь управлять своей судьбой. Белль всхлипнула, склонила голову и выбежала из дома. — Она вернётся, — проскрежетал Румпельштильцхен сквозь гниющие зубы, — она всегда ко мне возвращалась! — Ты так в этом уверен? — склонив беловолосую голову набок, Снежная Королева изучающе смотрела на него. — Я знаю, что так и будет! А теперь делай то, зачем пришла, ведьма. Ради Белль. Любезно кивнув, Снежная Королева подняла руку — и Румпельштильцхен исчез в жутком крутящемся белом вихре.

Эпилог

В центре заросшей поляны, посреди дремучего леса, стоит разваливающийся розовый особняк. Внутри всегда темно, а окна наглухо закрыты. На высокой полке стоит маленькая фигурка из нетающего льда. У неё острый нос и смиренное выражение лица. Иногда Белль Голд появляется на этой поляне и смотрит на запущенный дом, но никогда не заходит внутрь. Это слишком опасно. Отныне её сердце холодно и спокойно.