Перевоплощение (The Metamorphosis)

Пока длилась церемония бракосочетания, Белль словно приковывала Румпельштильцхена к месту своим уверенным, честным и полным нежности взглядом. Клятвы, которые Румпельштильцхен повторял про себя в тиши своей лавки, неожиданно улетучились из его памяти. Он был вынужден говорить чистую и вместе с тем невероятную правду. — Я был врагом любви — но ты всё же меня полюбила. Я чудовище — но каким-то образом ты видишь во мне человека. Без сомнения, клятвы в верности, которые давала Белль, были столь же прекрасными, как и у Румпельштильцхена, но он ничего не слышал: так сильно колотилось его собственное сердце, так уныло завывал ветер среди сосновых верхушек, а Тёмное Проклятье бушевало и диким зверем ворочалось внутри, назойливо стучало в мозгу. И всё же — на один захватывающий, бесконечный миг — небесно-голубой взгляд невесты зачаровал Румпельштильцхена. В тот момент, когда Сверчок произнёс эти сладчайшие слова — «муж и жена», мир вокруг Румпельштильцхена стал удивительно спокойным, в нём остались только полные обожания и слёз голубые глаза напротив. А потом, уже держа свою милую Белль в объятиях, прижимаясь губами к её тёплому рту, Румпельштильцхен с немалым трудом вернулся к реальности, словно пробуждаясь от действия наркотического вещества. Однако теперь прекрасное наваждение схлынуло, и Румпельштильцхен почувствовал, что становится нетерпеливым. — Для меня так много значит, что ты пришёл, — уже в третий раз повторяла Белль своему отцу — на самом деле сжимая мясистую руку Человека-Крота. Её лицо сияло так же, как и мокрые от слёз глаза. Белль любовно поправила смятый белый пион, приколотый к лацкану якобы отцовского пиджака. Человек-Крот неуклюже погладил Белль по раскрасневшейся щеке, тем самым сбив набок её кремового цвета шляпку. И пробормотал: — Я совершенно счастлив, моя дорогая. Совершенно счастлив. Сверчок стоял чуть поодаль, прислонившись к поросшему мхом колодцу желаний, и с его лица не сходила сияющая глупая улыбка. За стёклами очков глаза Арчи сверкали от непролитых слёз, и он повторял — снова и снова: — Замечательно! Ах, как замечательно! Румпельштильцхену же сейчас хотелось, чтобы эти два заколдованных лепечущих идиота либо испарились прочь, либо научились сдерживать свои проклятые языки. — Пора идти, любимая, — он мягко взял Белль под руку, и она очаровательно улыбнулась, поправляя шляпку и прощаясь с остальными. — Спасибо за такую красивую церемонию, Арчи! Может быть, мы даже её повторим на днях, и тогда я постараюсь принести фотоаппарат. Спасибо, папа! Спасибо вам обоим! Она помахала своим букетом белых пионов — весёлое маленькое прощание — и последовала за Румпельштильцхеном в лес. Выбранная им тропа была узкой и извилистой, лунный свет с трудом пробивался через запутанные, издававшие тоскливые звуки ветви деревьев. Высоко наверху ухала желтоглазая сова, и ей будто вторили шорохи в кустарнике. То пели, то умолкали сверчки. Высокие шпильки Белль вонзались глубоко в глинистую лесную почву, так что она старалась идти осторожнее, делая маленькие шажки, и держалась за рукав мужа. Вдруг она тихо рассмеялась: — Румпель, да куда же ты меня ведёшь? Она говорила заговорщицки, с придыханием и скрытым весельем. Белль верила своему проводнику даже на этой неровной узкой тропинке в непроглядной тьме. Она явно ожидала какого-нибудь сюрприза. — Домой, — просто сказал Румпельштильцхен, и после следующего поворота они остановились. Они вышли на залитую лунным светом поляну. Высокая трава колыхалась на ветру — казалось, что травинки шепчутся между собой. Тени от туч то стелились по земле, то сливались вместе в причудливые образы. Посреди густого тёмного леса одиноко стоял розовый дом. В его окнах горели свечи. Румпельштильцхен повернулся к своей притихшей, настороженно смотревшей на дом жене — как она воспримет эту затею? Тем временем стало резко, неестественно холодать. Где-то далеко, над городом, в который больше не было нужды возвращаться, начали собираться сердитые снежные тучи. После многозначительной паузы Белль сжала запястье своего супруга и улыбнулась ему. Мягкие пряди волос выбились из-под её элегантной шерстяной шляпки, коричневые листья и грязь прилипли к непорочно-белым чулкам. На верхней губе Белль завораживающе поблёскивали капельки пота, и Румпельштильцхен подумал, что его дорогая девочка вконец измучена этой долгой прогулкой. — Домик для медового месяца — но со всеми удобствами! Румпель, какая отличная идея! Румпельштильцхен решил, что сейчас самое время сказать, что отныне вся их жизнь превратится в один чудесный медовый месяц; что он устроил для неё, Белль, огромную библиотеку; что его жене больше не придётся заниматься рутинной домашней работой, присутствовать на бесконечных городских собраниях или утруждать себя перебиранием каталогов сторибрукской библиотеки, или вести чертовски скучные разговоры с чертовски скучными идиотами... Но едва сухие губы Румпельштильцхена разомкнулись, Белль опередила его: — Только мы не сможем остаться тут надолго, Румпель. Я обещала Генри, что он сможет почитать вслух сказки братьев Гримм в новом переводе, когда я в следующий раз устрою чтения для малышей в библиотеке. Генри хорошо ладит с детьми помладше, ты знал об этом? И Снежка спрашивала, можно ли прочесть что-нибудь в следующие выходные, когда будет крещение малыша Нила. Я думала о поэме, на которую наткнулась в библиотеке вчера: «Ваши дети — не ваши дети. Они сыновья и дочери жизни, алчущей своего нового рождения…»* Она продолжала счастливо щебетать, и за это время Румпельштильцхен успел вставить ключ в замочную скважину, впустить жену внутрь и закрыть за ней входную дверь. Дом был тёмным и тихим. Как только они очутились в отделанном деревом вестибюле, Белль сбросила свои грязные туфельки. Без них маленькая жена Румпельштильцхена стала ещё меньше на несколько дюймов, и, когда муж помог ей снять изысканную шляпку, выглядела совсем юной. Её золотисто-каштановые волосы, освободившись от булавок, рассыпались колечками по плечам. — Я умираю от голода, — сообщила Белль, и её голос эхом разнёсся по пустым, неосвещённым комнатам. Она бросила свой начинавший вянуть букет на ближайший стул, глубоко вздохнула, клюнула губами в разрумянившуюся щёку мужа и направилась в столовую в одних грязных испачканных чулках. — Наверное, ты уже подумал о еде — да, Румпель? Белль оглянулась на него через плечо — в её голубых глазах плясали искорки, губы были заманчиво-красными, как розы. Кожу Румпельштильцхена начало покалывать, он почувствовал, как сразу начинает согреваться от возбуждения, а в животе, казалось, скрутился тугой узел. О еде Румпельштильцхен действительно подумал. Реальная, настоящая еда, которую он купил на пристани, а также заказал на дом. И теперь пусть она будет своеобразным прощанием Белль с прежней жизнью — без магии. Стол был уставлен множеством холодных закусок: изысканные канапе с маслом, холодные жирные устрицы на половинках раковин; копчёная форель, стеклянные вазочки, до краёв наполненные чёрной икрой; крошащиеся острые сыры и несколько бутылок с выдержанными ликёрами и розовым шампанским, искусно запечатанные в куски льда. — В моей деревне был обычай устраивать пир с холодными блюдами, — сказав это, Румпельштильцхен достал коробок спичек из кармана. Он наклонился вперёд, чтобы зажечь две высокие, тонкие восковые свечи, стоявшие по обе стороны круглого лимонного пирога, покрытого глазурью. Совсем рядом с ним, в самом центре пиршественного стола, на подставке стоял позолоченный ящичек. В нём лежали оба кинжала: настоящий и поддельный. Ранее Румпельштильцхен поместил фальшивый кинжал в ящичек с разрешения Белль — «для большей безопасности», как он ей объяснил — и как же тогда был доволен, что подделка пригодилась! Белль кругом обошла стол, дивясь такому набору изысканных деликатесов. Казалось, при слабом сиянии свечей её бледная кожа светится изнутри. — Зажиточные семьи выставляли для молодожёнов холодные блюда и ледяные напитки. Существовало поверье, что холод не даст испортиться их счастью, дарует энергию и долгую жизнь, вливает бодрость в жилы и даёт… силы для брачной ночи. На последних откровенных словах Белль мило залилась краской, и её опущенный взгляд упёрся в тарелку, где лежали миниатюрные пирожные с заварным кремом. Она поднесла одно ко рту, деликатно куснула хрустящий краешек. — И считалось, что каждый тост, — сказал Румпельштильцхен, указывая на бутылки с замороженным шампанским и водкой с кружками апельсиновой кожуры, — добавляет ещё год супружеского счастья. Протянув руку к ближайшей бутылке, он выудил её из ледяного убежища. Белль смотрела, как Румпельштильцхен снимает серебристую обёртку сверху, затем медленно нажимает на пробку двумя большими пальцами. Он старался держать бутылку подальше от Белль, по направлению к кухне, а затем раздался мощный хлопок, и сладкая липкая жидкость забила струёй, намочив руки Румпельштильцхена и старинный ковёр под его ногами. — А теперь иди сюда, дорогая. Румпельштильцхен расчистил для Белль место на столе. Нетерпеливо отодвинул блюдо с тускло мерцавшим холодцом и протянул руку. В свете свечей блеснули золотые запонки. Его ладонь была устрашающе-чёрного цвета… Белль приблизилась, смущённо улыбаясь и всё ещё держа своё маленькое пирожное. Она позволила Румпельштильцхену усадить себя во главе стола и налить в бокал пенистого, с пузырьками розового шампанского. — За многие, многие годы супружеского счастья, — Румпельштильцхен наполнил собственный бокал и поднял его. — За супружеское счастье, — с улыбкой откликнулась Белль. Они оба опустошили бокалы несколькими большими глотками — за удачу, крепкое здоровье и силы для брачной ночи. Внезапно почувствовав упоение и смелость, ощущая, что ему тесно в собственном теле от распиравшего желания, Румпельштильцхен протянул Белль через стол устрицу. — А ты пробовала их есть — вот так? Он держал в руке глянцевитую неровную раковину с пухлым серым кусочком внутри, и Белль с любопытством на неё посмотрела, покачав головой. — Только в сухарях и запечёнными. Иногда ела тушёных устриц. Она открыла рот, и Румпельштильцхен поспешно поднёс к нему зазубренную раковину, расплескав немного солоноватой воды на подбородок и кокетливое кремовое пальто Белль. — Мы сейчас это снимем, — голос Румпельштильцхена прозвучал отрывисто. Когда он стягивал скромный пиджачок с плеч жены, его ногти стали длинными и чёрными. Под пиджаком обнаружилась прозрачная кружевная блузка и столь же прозрачное бельё изумительного оттенка индиго. С губ Румпельштильцхена — и он сам едва ли отдавал себе в этом отчёт — сорвался звук, похожий на рычание. Быстро облизав губы серым языком, Румпельштильцхен отбросил запачканный пиджак на пол. — А это моё «что-то голубое», Румпель, — объяснила Белль оттенок своего белья и, краснея, опустила взгляд на свои грудь и живот, которые просвечивали сквозь тонкую ткань. Румпельштильцхен хорошо видел вершины маленьких грудей, плотно прижатые к кружеву. Медленно, благоговейно он протянул руки и коснулся этих милых розовых вершинок. Дыхание его замерло, когда Румпельштильцхен почувствовал, что под его исследующими прикосновениями соски затвердевают. Белль дрожала и трепетала, и теперь оба учащённо дышали. Взгляд Белль остановился на лице Румпельштильцхена. — Твои волосы… — Её голос был низким и хриплым. — Они совсем спутались. Ты… ты в таком состоянии, Румпель… Она отвела спутанные пряди со лба Румпельштильцхена, и по собственному отражению в оконном стекле он понял, что Белль говорит правду. Волосы выглядели совсем как во времена Тёмного Замка, когда Румпельштильцхен редко мыл их и никогда не расчёсывал. — Не обращай внимания на мои волосы, — проворчал он, пристраиваясь между раздвинутых колен Белль. — Твои глаза, Румпель, — очень мягко произнесла Белль, и голос её прозвучал откуда-то издалека, — что-то произошло со зрачками, они такие большие… Обвив руками его шею, она всмотрелась внимательнее в янтарные глаза мужа. Румпельштильцхен ругнулся и повернул голову так, чтобы поцеловать Белль куда-то между плечом и шеей, а затем пробормотал: - Надо же, какие у меня большие глаза! Белль засмеялась, и её смех перешёл во вздох, когда Румпельштильцхен стал покрывать поцелуями её горло. Он нежно куснул её чуть пониже уха и прислонился к столу, нетерпеливо срывая с Белль грязные колготки. — Какие у тебя острые зубы, — прошептала Белль, откидывая голову назад, пока Румпельштильцхен боролся с её носками. — Ох, Румпель! Посмотри — стёкла заледенели… что это? — Не обращай внимания, — почти прорычал он, водя острыми когтями по мягкой внутренней поверхности её бёдер. — Не обращай на это внимания, любимая. Когда его жадные пальцы, наконец, добрались до желанного места, глаза Белль закрылись. А когда руки Румпельштильцхена начали ласкать её, внешний мир окончательно перестал существовать. А за окном начал падать снег.