В замену мечте

Рисовать можно и не уметь, но для многих людей-романтиков, в чьем сердце жила хоть какая-то претензия на творческие способности, это становилось почти что единственным способом выражения тех эмоций, которые теснились, рвались наружу из грудной клетки, но никак не могли сложиться в слова. Олег не был ни художником, ни романтиком, но обладал паталогическим, переходящим в баранью тупость, упрямством, а еще — полным суповым набором непонятных ему самому чувств, непонятно за какие грехи ему выделенных. Карандаш мягко скользил по бумаге, почти ее не касаясь: на белоснежный изначально лист ложились в причудливом порядке неловкие, рваные штрихи; линии, неловко выведенные неприспособленной для этого рукой, постепенно превращаются в рисунок — набросок даже, начерченный спешно, робко, но сделанный куда в более искреннем порыве, чем те же пошловатые попсовые песенки с их бесячим кругом фанатов со Школьниковой во главе, находящих в плоских, как гладильная доска, текстах, второе и даже десятое тайное дно. С немного карикатурного рисунка на Олега со смешинкой, присущей их обладателю, хитро глядели серые глаза. Можно было бы попытаться прорисовать весь образ — от отросших в последних год темных волос, теперь свободно спадающих на лоб, до улыбки, иногда доброй, открытой, а иногда — вымученной, горькой не снаружи, но внутри. Можно было бы нарисовать длинные, музыкальные, наученные гитарой пальцы, или острый изгиб худых плеч, или небольшую родинку на выступающем шейном позвонке, но Беляев художником не был и стать им за полчаса не мог, а потому рисовал только глаза, по-глупому надеясь передать хоть каплю того живого огня, который на самом деле переливался горячими тонами в холодным своим цветом глазах. Заметить тот факт, что Олег влюбился, для друзей оказалось несложно (громкие слова Моей Длины: «А наш Олежка, кажется, наконец-то повзрослел!» услышал бы и мертвый), но реакцию это событие вызывало абсолютно разную: от широкой улыбки Женьки, до боли искреннего Женьки, который обладал чудесным талантом радоваться за всех и по любому поводу, до понимающей ухмылки Кати и смущенно зарумянившейся Тани. А Беляев тогда стоял растерянный и вспыхнувший, и сожалел, искренне и всем сердцем, что рисовать ему хотелось не тихую и голубоглазую девочку; что вовсе не Танину улыбку хотелось навсегда запечатлеть фотоаппаратом памяти и вечной татуировкой выжечь на сердце и не ее голос заставлял колени подкашиваться, а руки — дрожать. Катя и Маша тоже не занимали этого почетного места, что, наверное, было даже к лучшему — слишком уж стыдно было бы перед все той же Таней, которую Беляев не любил, но чувствовал себя перед ней обязанным. Стыдно и больно. И не было это проблемой, если избранницей стала бы какая-нибудь недосягяемая эфемерная фея, популярная эстрадная певичка или просто девочка не из их компании или школы, но тут-то закон жанра и ломался с хрустом — избранница оказалась избранником и при этом вполне в зоне досягаемости, вон, только руку протяни. Руку протягивать Олег не стал — он просто чуть ли не с раскрытым ртом смотрел на улыбающегося Пашкова и слишком уж четко осознавал, насколько он попал. Парень. Он влюбился в парня. Дерьмо. Дерьмо. …рисунок быстро и привычно сминается в бумажный ком и бросается в мусорную корзину. Ударяется об край и падает на пол, повторяя судьбу нескольких десятков своих предшественников, валяющихся там же. Свои рисунки Олег никогда не жалел — облегчение они приносили лишь временное, а заменить задорные глаза Пашкова не могли все равно.

***

Отвращения или чего похуже к самому себе Олег не испытывал — то ли и правда считал, что у любви нет пола, то ли был слишком шокирован происходящим, чтобы как-то там еще на это реагировать. Больно отчего-то не было — слишком уж новым было это чувство и слишком уж мало парень ориентировался в романтической сфере, чтобы четко сформулировать свои мысли и желания. Слишком уж мозг был в этом деле логически построенным, а тело — неопытным. Но для осознания того, что улыбка Пашкова вызывала острые приступы тахикардии, а его приближение ближе, чем на метр, заставляло затаить дыхание, многих моральных сил не потребовалось. Что с этим делать — вопрос был куда сложнее. Совместная работа над докладом по биологии добивала без прямого замаха. Эта естественная наука вообще не была особым фаворитом ни у не очень заинтересованного в этом Олега, ни у закоренелого технаря Лешки, и то, что получалось с докладом эпичное такое ничего, было явно предписано свыше. Докладом, в принципе, сам Олег интересовался мало, погруженный в свои мысли. А причина этих мыслей — взбамолошных, суматошных, крутилась на стуле рядом, изредка задевая его острыми локтями, от чего все тело будто бы насквозь прошибало электрическим током. Лешка смотрел в учебник, будто бы пытаясь одним видом страниц параграфа воспроизвести в голове случайно налипшие остатки образования, а Олег смотрел на него. Пашков изменился в последнее время — не только внешне, он стал серьезнее, собраннее, вот только улыбался по-прежнему, и изменений никто, кроме Олега, в итоге не замечал. Может, просто больше никто не приглядывался?.. — Эй, Олег, а что у тебя тут за свалка? — в голосе Пашкова удивления не слышится — только улыбка звенит переливом сотни колокольчиков; Лешка кивает головой, указывая на мусорку. При наличии хотя бы минимального воображения — самым примитивным Олег все же обладал, мусорка могла бы показаться баскетбольным кольцом, а валяющиеся вокруг нее мятые бумажки — показателем того, что шутером в баскетбольной команде Олегу лучше не быть. Лешка же, который мог вообразить себе даже конец света — причем, зараза, так правдоподобно, что сам себе, как говорится, поверил бы, видел там ритуальные танцы вокруг мусорной корзины с обязательным принесением в жертву листов четвертого формата, не меньше. На непосредственный вопрос Пашкова Олег не отвечает, в очередной раз подвисая на светлой и теплой улыбке — Лешка всегда был эдаким персональным, комнатным солнцем, его можно было не любить, ненавидеть или даже презирать, но любое помещение вслед за ним накрывало волной энергии, деятельности и позитива. Проблема для Олега сейчас существовала только одна — Лешка не был его личным солнцем и становиться им не желал; он одновременно был для всех и ни для кого, пусть и пытаясь оставить в жизни некоторых людей больше теплоты, чем для других. Это не всегда было оценено по достоинству — Олег знал это, понял уже давно, но все равно по-глупому мечтал о том, что он тоже может стать одним из таких людей. Может, но… Лешка, так и не услышав от достаточно щепетильного в этих вопросах Олега, почему его комната пала жертвой бумажного обстрела, тянется за ближайшим смятым листом и разворачивает его, разглаживая рисунок на своей коленке. До Беляева наконец доходит весь ужас ситуации, но сделать хоть что-то он не успевает — Пашков уже молча разглядывал карандашный набросок, настолько ошеломлено, что сомнений не оставалось — понять, кому принадлежал задорный взгляд на рисунке, ему удалось без труда. О чем он сейчас думал, для Олега оставалось загадкой, но страха быть осужденным или заработать презрительный взгляд почему-то не было. Пашков казался растерянным, немного смущенным, но не агрессивным: уж Беляев-то знал и мог распознать, когда тот был злым до чертиков. Сидеть вот так вот, молча, ожидая непонятно чего, было странно - пусть и не страннее многого из того, что происходило с ними ранее. — А… — кажется, к Пашкову вернулся дар речи и он собирался им воспользоваться в полной мере, но только Олег не позволил: поддавшись внезапному порыву, сократил и без того уже ничтожно маленькое расстояние, остающееся между ними и поцеловал, попутно отмечая: удивленные, со слегка расширившимися зрачками глаза, выглядели ничуть не хуже привычно-теплых. А причина этого удивления и того сильнее заставляла душу трепетать в сладком предвкушении. Пашков застыл, замер каменным изваянием, позволяя делать с собой что угодно — не отталкивая, но и не отвечая. Они оба замерли на краю обрыва, имея равносильные шансы как выбраться, так и свалиться в пропасть. Затем, кажется, активная по жизни натура всколыхнулась в сопротивлении, и Лешка подался вперед, не только не отстраняясь, но и отвечая — агрессивно даже, с укусами, но отчего-то невыносимо сладко. Отстранились оба и одновременно, тяжело дыша, от нехватки воздуха или еще отчего — неизвестно. Олег раскраснелся, Пашков тоже, хотя на температуру в помещении грешить было нельзя, хоть и очень хотелось. Беляев все еще не решался поднять глаза на немного-больше-чем-друга, но тот оказался более решительным. Поднял голову и уставился на лидера компании с немым вопросом в снова изменившихся глазах: «И что дальше?» Что дальше — Олег не знал, но был благодарен, что этот вопрос так и остался непроизнесенным вслух. Слова, как и мысли, материальны. Только если последние еще можно как-то сохранить в своем безраздельном пользовании, то слова, повисшие однажды в воздухе, оставались висеть там невидимым духом. На душе стало куда легче, и парень только сейчас понимает, насколько трудно было ему дышать все это время — но все позади, железные цепи больше не сковывают грудную клетку, и Олег впервые за несколько месяцев чувствует себя действительно, по-настоящему свободным. На следующий день Нина Ивановна, убираясь в комнате сына, найдет на столе забытый там же рисунок, удивляясь тому, насколько эти глаза похожи на чьи-то, чей образ упорно маячит в памяти, но так и не принимает полной целостности. Это позже она растерянно будет пытаться понять, что какая Муза нашла на ее не-художника сына. Вот только Олегу больше это не нужно — увидеть серые, поражающие своей глубиной оттенка, завораживающие и притягивающие глаза, он мог теперь и в жизни.