Скорый поезд "Москва-Пекин"

Эпиграф. Дальний путь белым саваном по утру стелется, Но ещё длиннее простуженный стук колёс. Неустанно рядами вдоль рельс продолжают мериться Лапы снежные сосен с четой серо-белых берёз. Широка даль полей, и чистая синь безбрежна. Мне бы взгляд свой заблудший в её тиши утопить. Мне бы снова влюбиться в российский простор безнадежно! Скучен путь, но дорогой единой мне разве что жить... Мне бы только сидеть да слушать твои бы речи, Столь чудной ворох глупых, нелепых, неуместных фраз... Я с тобой, но уж мысли мои впредь надолго далече, И рисует рассудок иной совершенно образ... Расскажи мне с привычной свой чуть неловкой улыбкой Про иные странЫ, про иные леса и моря, И про славу иных, про их взлёт и иные ошибки, И про то, где бросал их корабль свои якоря. Расскажи мне про то, что ушло иль ещё с нас убудет, И про то, что прибудет с потерей потом расскажи. Расскажи, что встарь было и в будущем, может быть, будет. Притворюсь, что в словах твоих пламенных не было лжи. ___________________________________________________________________________ - Я не хочу больше быть страной! - воскликнул Россия, с размаху распахнув дверь в кабинет президента и застыв на пороге. Волосы его были растрепаны, щеки пылали красным, глаза горели яростной решимостью. Он замер, ладонь его все еще сжимала нервно позолоченную дверную ручку - он во все глаза смотрел на своего президента, сидящего за столом среди вороха каких-то бумаг. Образ Синичкина, зажатого, словно меж двух белых айсбергов, между двумя гигантскими колоннами из неких документаций, живо напомнил ему строчку о пингвине, что "робко прячет тело жирное в утесах". Президент, словно бы не обращая на ворвавшегося в кабинет Россию никакого внимания, колдовал над бумагами - не отрывая глаза от предыдущего документа, он уже тянулся за следующим, брал верхнюю бумагу из стопки, что была слева от него, клал ее на стол перед собой и затем, не удосужившись даже пробежать ее глазами, ставил в нижнем правом углу кривую закорючку и на том раз и навсегда прощался с подписанным документом, отложив его в стремительно росшую стопку справа от себя. Важные соглашения, серьезные договоры, новые законопроекты - ничто не задерживало на себе внимания Синичкина. Получив свою почетную закорючку в нижнем правом углу, любая - будь то важная, или совсем пустяковая - бумага отправлялась в общую кучу прочих не читанных президентом бумаг. Попадись среди них претензия какой-нибудь лукавой Прибалтийской страны на добрую половину российской территории или объявление каким-нибудь Силендом войны Российской Федерации - Синичкин, не вдаваясь особо в подробности, подписал бы и их, а после напрочь забыл, что подписал. Время от времени он делал короткие паузы, чтобы "послюнявить" свои сухие пальцы и затем отчего-то пошамкать ими край какой-нибудь документации - особенно господин президент любил "слюнявить" край страницы перед тем, как её перелистнуть; мог и внезапно заворчать и, оторвавшись на мгновение от своей работы, принимался утюжить документ своей дрожащей ладонью - ему было абсолютно не важно содержание документа, но если на нём была хоть малейшая складочка или помятость, как Синичкин сердился! Его лысая голова при этом мерно покачивалась. Лысина Синичкина имела обыкновение блестеть, словно её битый час тёрли хлоркой, - блестела она ярче паркетов в Кремлёвском дворце и в общем походила формой своей на свежесваренное яйцо. Когда президент откладывал в сторону бумаги и откидывался в кресле, чтобы отдохнуть, ладонь его тут же нервно сжимала белый платочек и принималась стирать пот с этой самой пресловутой лысины. Синичкин жутко волновался за свою лысину. Он постоянно боялся, что он, человек общественный, где-нибудь да и подхватит какую-нибудь заразу, что непременно станет первой темой обсуждения в новостях, или будет мучатся перхотью, что, разумеется, не скроется от глаз коварных иностранных послов, или, не приведи господь!, на голове его лысой начнут расти волосы и вырастут длинные такие, что кто-нибудь обязательно его за это осудит или подумает чего. Господин президент жутко стыдился своей лысины, но поделать ничего не мог. Он жаловался, что на саммитах так душно, что лысина его потеет, что журналисты так светят ему в лицо сафитами, что у него на лбу непременно проступит дерматит, и Россия даже слышал, как порой он плакал в своём кабинете вечерами, горюя на пару со своей драгоценной лысиной. Синичкин, может быть, стал бы носить шляпу, но тут его посещал страх, что в шляпе он похож на Черчилля. Такого сходства господин президент допустить никак не мог - больше, чем за свою лысину, он боялся только того, что его, не дай Бог!, кто-нибудь да и объявит в симпатиях к западу, что обязательно станет темой обсуждения на всех радиостанциях. Не мог он допустить этого сходства и потому, что оно непременно отражало бы, что за лето президент весьма потолстел - лысый, толстый и без шляпы он походил уже на Муссолини, что вгоняло Синичкина в ещё большую апатию. За пару лет своего правления Синичкин ещё раз, как и его пресловутые предшественники, подтвердил, что Российская Федерация неуклонно, решительно и уверено катится в тартарары. И если при его предшественниках Россиюшка катился туда верно, но медленно, то при Синичкине Россия покатился туда столь стремительно, словно бы Синичкин не то, что пытался поднять свою страну с колен, но своими же руками бережно уложил его в самое, литературно выражаясь, дно бытия. Так что вполне закономерно было то, что Россия в один прекрасный день без спросу влетел в его кабинет и, распахнув настежь слегка приоткрытую дверь, воскликнул: - Господин президент! Я не хочу больше быть страной. Понимаете? Наконец, Синичкин обратил на него внимание. Не отрывая глаз от бумаг, он пробурчал: - Россия. Мы уже обсуждали это. Относись к своим обязанностям не более, как рабочий относится к своей работе. Я понимаю, ты можешь устать. Но меня, может, тоже не всегда устраивают возложенные на меня обязательства, я же... - Господин президент! - перебил его Россия. Голос его сорвался на крик, и Синичкин даже опешил от такой дерзости, опасаясь, как бы этот крик не услышало всё здание. - Ваша работа - управлять мной; моя - лишь быть управляемым Вами. Я не принадлежу себе и не отвечаю за свои действия. Не поймите меня неправильно, но мне надоело, каким эхом порой отдаются мне Ваши дейс... Ваше бездействие. Президент вздрогнул - хилые ручки его затряслись, и на лысине проступила испарина. Взгляд его был по-прежнему прикован к каким-то документам, но рука его сжала одну единственную бумагу, перестав беспорядочно конвоировать листы из одной стопки в другую. - Извольте ж, - взгляд президента скользнул, наконец, с бумаги на Россию. Маленькие чёрные глазки блеснули строгой сосредоточенностью, что, видимо, стоило Синичкину немалого труда. - Похоже, я всё же пренебрёг твоим советом и понял тебя неправильно. - Раз Вы так считаете, значит, поняли всё верно, - решительно покачал головой Россия. Огонь, пылавший на его щеках, постепенно стал сменяться бледным цветом - собравшись с мыслями, Россия заговорил дальше. - Мне надоело слышать жалобы на жизнь. Мне надоело, что в допущенных Вами ошибках люди постоянно винят меня. Мне надоело, что они видят корень всех проблем во мне. Но я - страна, не государство. Я уже говорил - я не принадлежу себе, не я управляю собой. Но... я чувствую всё то же, что чувствует мой народ. Я чувствую его смятение, его отчаяние, растерянность, недоумение. В моей голове звенят те же вопросы. Но я такой же гражданин своего государства! Я вправе подать на него те же жалобы, что и остальные граждане! Почему же я, в равной степени страдая от устроенной Вами жизни, должен ещё и нести ответственность за то, чего не совершал? - Россия..., - мягко перебил его Синичкин. Но Россию было уже не остановить: - Мне больно слышать, как мои люди говорят, что им не нравится моя страна. Как они восхищаются благами прочих и жалуются, что я не могу дать им того же. Оно и понятно - трудно не преувеличивать счастье, которым не дано насладиться. Я... я хотел бы им всё это дать, как бы я хотел! Я из кожи вон лезу, забывая о еде и сне, лишь бы обеспечить им всем достойный уровень жизни. Но разве от меня что-то зависит... Синичкин молча смотрел на него. Сам того не замечая, он смял в ладони документ, который только что держал - лист превратился в комочек мятой макулатуры. Возможно, он хотел бы снова что-то возразить, но Россия вздохнул и покачал головой: - Нет, с меня довольно Ваших оправданий. И всего прочего довольно. Признайтесь, Вы ведь только меня используете. Используете в своих корыстных целях. Если в том моя "работа", то позвольте мне "уволиться" с такого поста. Если же для Вас я просто раб, мелкий прислужник, то напишите же мне вольную и отпустите на свободу. Найдите себе другого козла отпущения. Та же Белуга, тот же Зубастый, или даже Вы - чем не претенденты на роль Российской Федерации? Вы трое даже в большей мере отразите государственную действительность, нежели могу это сделать я. Россия замолчал. Он замер на пороге, опустив глаза в пол, сгорбив плечи и сжав ладони в кулаки. Гнев всё ещё клокотал в его груди, однако глаза влажно блестели от одолевавшей его печали. Он заставлял себя держаться прямо, всё же помня, перед кем он находится. Синичкин тоже опустил глаза - в бумаги. Пока он слушал свою страну, документ в его вечно нервозно трясущихся руках превратился в мятую бумажку. - Ну вот, - только и пробормотал он, отправляя документ в мусорную корзину - плевать, что там мог быть вопрос государственной важности. - Только бумагу испортил. - Господин президент, - в который раз повторил Россия. На этот раз в голосе его сквозила откровенная мольба. Синичкин так ничего и не ответил. Несколько мгновений они оба пребывали в молчании, понурив головы и глядя в пол, избегая смотреть друг на друга. Наконец, Синичкин вздохнул и первым прервал молчание. - Ты знаешь, я не могу этого сделать, - без тени сожаления в голосе произнес он. - Меня предупреждали о подобном, когда я взошел на этот пост. Мой долг - управлять тобой; твой - беспрекословно выполнять мои приказы. Как бы абсурдны они тебе ни казались, подчинись им. Мое слово - твой закон. Не проси к себе жалости: ты не человек и не стоишь человечности. Ты лишен своих чувств - их формирует в тебе общественность. Вот и смирись с тем, что ты всего лишь орудие в моих руках. А теперь, орудие мое, иди и не мешай мне работать. Россия не шелохнулся. Замерев в дверном проеме, он сверлил своего президента шокированным взглядом по-детски изумленно распахнутых глаз. В этом взгляде читалось лишь одно - откровенный ужас непонимания, мешающийся с искренним недоумением, как если бы Россия до последнего не ожидал от своего президента подобных слов. Края век его подернулись влажным блеском - в таком ярком свете люстр трудно было это не заметить - словно бы Россия вот-вот собирался по-детски невинно и до глубины души искренне расплакаться. Он, все же, не плакал, однако щеки его покрылись мертвенной бледностью, и на лбу проступил холодный пот. - Иди, иди отсюда, - махнул на него рукой Синичкин, ни на секунду не позволяя себе поддаться на эту провокацию. Дабы скорее переключить свои мысли, он вытащил из кармана беленький платок и принялся тереть им свою лысину. Россия все еще в исступлении стоял на пороге, словно ему не укладывалось в голову, что его собственный президент говорит ему такие слова. Вероятно, в мыслях его сейчас прокручивались картинки былых лет, и, окидывая беглым взором всю историю своего существования, Россия все больше и больше понимал, как много им всегда пользовались и как мало ценили. - Знаете, - пробормотал он, наконец, слабым от внезапно охватившей его вялости голосом. - Пусть я и не человек, но человечного отношения я достоин. Я думал, только мы, страны, что бы не делали, всегда остаемся в душе абсолютными эгоистами, - он поднял глаза на Синичкина. - Я ошибался. Президент что-то неопределенно фыркнул. - Но, я считаю, помощи достоин каждый, - тихо добавил Российская Федерация. - Даже самый темный из людей достоин того, чтобы его душу просветили. Даже "бесчувственное орудие" достойно того, чтобы к нему отнеслись с чувством. Но, раз Вы так обошлись со мной, значит, так-то Вы относитесь к нашей стране в целом. Жаль. Она ведь тоже нуждается в Вашей помощи. Сказав это, Россия отвернулся от своего президента, шагнул за порог и мягко прикрыл за собой дверь. Понурив голову, он побрел прочь по коридору с мраморными полами, позолоченными украшениями на стенах и янтарной дымкой сияния громоздких люстр. Он и сам не помнил, как ноги вынесли его на улицу. Нахмурив брови и глядя в землю, Россия побрёл прочь - подальше от этого опостылевшего ему Кремля, подальше от Синичкина. Он обошёл Кремль с северо-западной стороны и очутился в Александровском саду. Здесь он нашёл свободную скамеечку и сел, уныло глядя по сторонам. В мире, казалось, ничего не изменилось. По-прежнему светило солнце, бликами играя на рубиновых звёздах кремлёвских башен, пятна света и тени ложились на асфальт под сенью лип и клёнов, воздавали к небу свои зелёные листья сирень и черёмуха, клумбы пестрели цветами. Ленивый ветерок не шевелил не единого листа, однако флаг на шпиле Большого Кремлёвского Дворца гордо реял на искусственной поддувке. Чуть в стороне шумели фонтаны, имитирующие русло реки Неглинки. Кругом сновали толпы туристов и зевак - раздавались смех, весёлая болтовня и безустанное щёлканье затворов фотоаппаратов. Никому из этих людей было невдомёк, какой жёсткий разговор состоялся несколько минут назад между их страной и её президентом - они продолжали безмятежно радоваться жизни лишь от того, что выглянуло солнце, что подул ветерок, что запели птицы. Они вкушали красоту внешнего мира и на мгновения забывали о проблемах внутреннего. Но Россия знал - вечером они вернуться домой, усталые и голодные, с понурыми головами и замученными взглядами, достанут из холодильника грязную кастрюлю и нальют в тарелку холодный, невкусный суп, заедят его чёрствой горбушкой хлеба и лягут на диван провести остаток вечера перед телевизором, где вечно неунывающая журналистка очередной раз залакирует им действительность, пообещав неприменность светлого будущего и наполнив душу зрителя приливом сомнительного патриотизма. И затем он ляжет спать - усталый, потерянный и разбитый - накрывшись краешком старого, изъеденного молью пледа, чтобы на следующий день снова пойти на свою бессмысленную бюрократическую работу. Сейчас так жила большая часть его граждан. Синичкин многое им обещал, но, по сути дела, принёс России только нищету, безработицу и вместе с тем навязчивую идею о любви к такой стране. Упершись локтями в колени и сгорбив спину, Россия спрятал лицо под ладонями. Отчаяние когтило его изнутри, но он не знал, что ему с ним поделать. Но самым отвратительным было осознание того, что, раз он всё это чувствует, то тоже самое чувствует и добрая половина его населения. "Простите, - прошептал про себя Россия. - Но я действительно не могу ничего сделать. Только терпеть всё это вместе с вами." Внезапно откуда-то со стороны до него донеслось спешное цоканье каблучков. Кто-то со всех ног нёсся в его сторону. Прежде, чем Россия успел поднять голову, над головой его зазвенел весёлый голос: - Мужчина, извините! Не могли бы Вы нас сфотографировать! Россия убрал ладони от лица и поднял глаза на подбежавшую к нему женщину. Слегка приплясывая на месте от какой-то необъяснимой радости, она склонилась над ним и так близко придвинула своё лицо к его лицу, что они чуть не стукнулись лбами. Её огромные карие глаза, в которых плясали весёлые огоньки, не отрываясь, пристально смотрели на него, и на её лице заиграла по-детски невинная улыбка, когда она протянула России свой розовый айфон и повторила свою просьбу: - Не могли бы Вы нас сфоткать? Как думаете, на фоне во-он того фонтана неплохо выйдет? - Да... да, конечно, - рассеяно ответил Россия, и девушка, поправив спустившийся на её плечо локон каштановых волос, тут же крикнула в сторону: - Иван, Ванечка, идите сюда! Давайте сфоткаемся на прощание! Вздохнув, Россия осторожно поднял перед собой телефон и, ожидая, пока все встанут в кадр, занёс палец над мерцающим экраном. Только тогда он посмотрел на сам экран - в его призме отражалась девушка с каштановыми волосами и весёлыми карими глазами, прильнувшая к плечу высокого молодого человека. У молодого человека были русые волосы и слегка горбатый нос, немного печальная улыбка играла на его лице. Россия даже опешил от того, как схож внешне этот человек оказался с ним. Отличие заключалось лишь в одном - у этого человека были голубые глаза. - Ну как, сфотографировали? - вывел Россию из раздумий звонкий голос девушки с каштановыми волосами. - Да... да, - как-то замявшись, кивнул Россия, и поспешно нажал пальцем на экран. Девушка пулей подскочила к нему, и Россия рассеяно протянул ей телефон. Видимо, невнимательная девушка неверно растолковала его неуверенность. - Это мой шеф, Иван Брагинский, - весело протараторила она, украдкой кивая на стоявшего чуть в стороне молодого человека. - Он отправляется на командировку в Китай. Как раз в преддверии визита к нам китайского президента, представляете? Просто я переживаю, что мы с Иваном можем больше не увидеться, и хотела вот на память пару фоточек оставить... Россия задумчиво посмотрел на стоявшего у фонтана Брагинского. Высокий и статный, с русыми волосами он так походил на самого Россию. "Вполне логично, - прозвенело в голове у Российской Федерации. - Понятно, что, раз моё население отвечает за формирование моего мнения, то и за мою внешность оно тоже отвечает. Было бы разумно предположить, что в моей стране может попасться хоть один человек, как две капли воды походящий на меня." - Может, в таком случае, сфотографировать вас ещё раз? - предложил он вслух, и глаза девушки тут же просияли. - Если Вам не трудно, то да! - восторженно воскликнула она и от переполнявшего её счастья чуть не задушила Россию в своих объятиях. Она снова подозвала к себе Ивана. Тот что-то добродушно пробурчал себе под нос и, подойдя к России, протянул ему какие-то бумаги: - Вот, не могли бы Вы подержать это? - Россия вздрогнул, услышав, как голос Ивана был похож на его собственный голос. Скосив глаза, он увидел, что бумаги оказались ни чем иным, как паспортом в красной обложечке и билетом на поезд. - А ещё вот этот чемодан, - добавил Брагинский, передав России некий чёрный кейс. - А то как я с занятыми руками смогу обнять мою дорогую Ван? Он с таким обожанием посмотрел на кареглазую Ван, что та аж завизжала от восторга. "Нет, на внешности наши сходства заканчиваются, - ухмыльнулся про себя Россия, забирая чемодан и документы из рук Брагинского. - Увы, рядом со мной никто никогда не будет визжать от восторга от каждого сказанного мной слова, никто никогда не согласиться, чтобы я его обнял, ничьи глаза никогда не станут гореть мне таким счастьем. Я - страна, а все страны эгоисты. Никто из них не станет радоваться моему присутствию. Впрочем, как и мои жители. Я не оправдываю их надежд. Хотя... есть один способ всё изменить." Грустно улыбнувшись, он посмотрел, как Иван и его девушка, взявшись за руки, бредут обратно к фонтану, и крикнул им вслед: - Не возражаете, если я уберу Ваши документы в чемодан? А то потеряются ещё? - Да, конечно, спасибо Вам, - не оборачиваясь, крикнул ему Брагинский. - Нет, голубчик, это тебе спасибо, - лукаво улыбнулся Россия, и, сделав вид, что кладет бумаги в чемодан, спешно спрятал паспорт и билет в карман своих штанов. С добродушной улыбкой повернувшись обратно к счастливой парочке, он несколько раз сфотографировал их и затем отдал чемодан обратно Брагинскому. Тот улыбнулся и крепко пожал России руку. Распрощавшись с ними, Россия побрёл прочь из Александровского сада. Солнце играло на окнах и крышах домов, весело болтали друг с другом прохожие, и на душе у России отчего-то вдруг стало светло. Опустив руку в карман, он нащупал в нём тугую обложку паспорта. Он на секунду замер, пристально вглядевшись в своё отражение в стекле витрины магазина, и, улыбнувшись, сказал самому себе: - Ну здравствуй, Иван Брагинский. Значит, едем искать судьбы в Китай?