Сука-любовь

Глава 1 Странно, когда ты сходишь с ума, У меня появляется чувство вины… С. Бобунец «Зачем топтать мою любовь…» — Валька, прыды, подывись, тут таке робится, це тильки ты могёшь… Не дослушав, бросаю: «Сейчас, буду». Идти неохота — жуть, но и дома тоска смертная. Отдежурено вчера, до следующего дежурства двое суток. Схожу, посмотрю, что там опять у девчонок, заодно и поздравлю смену «молодухи». Уже с порога понимаю — дела и впрямь творятся странные. Из интенсивки доносятся резкие звуки. Нет, шум в палате интенсивной терапии довольно обычен: топот, передвигание кроватей. Вот только рык медвежий вперемешку с матюгами, да ещё наличие всего персонала в коридоре как-то озадачивает. Увидели меня и все разом: «Валя-я-я, он там сбрендил…», «Милицию бы надо, Мороз все тумбочки переломал, кровати…», «Он там сказився, чи чо?…». М-да, зрелище впечатляющее. С мощной звериной грацией по палате двигается Гришка, переворачивая кровати, круша остатки мебели и оборудования. — Валечка, ты его придержи, а мы этому бандиту успокоительное засандалим. Конечно, Морозов выше меня на голову и весит килограмм на тридцать больше, только ведь никого другого из мужиков нет, один я. Хорошо, что он в ярости слепой ничего и никого не видит, а так шансов никаких. Подкрался потихоньку сзади и с размаха ногой под колени. Гриша, который как раз напрягся (очередную кровать поднимал), рухнул как подкошенный. Вот только хруст костей раздался такой, что живот свело от ужаса. Я даже не решился придавить его своим весом, он сам затих. Лежал странно, изломанно. У меня по спине пот градом. Живой ли? Тоня без раздумий что-то вколола и скомандовала: «Что стоим? Взяли — и на кровать, и привязать его надо бы». Ужасно не хотелось трогать Морозова: судя по всему, у него был повреждён позвоночник. Но не бросишь же на полу реанимационного пациента. Из всех подручных средств для переноса тяжёлых больных в нашей районке только одеяла. Я старался уложить Гришу на одеяло как можно аккуратнее, но руки тряслись так, что впору самому успокоительное принимать. — Так, девчата, рассказывайте. — После обеда поступил без сознания, его Ростошанский осмотрел: состояние тяжёлое. Вечером очнулся, вскочил и разнёс всё к чертям собачьим. — Как он встать смог? — Сначала заорал, думала от боли, мы же ещё ничего ему не кололи… — Почему? — А нету ничего, а к нему ещё не приходили… Ну, вот, а потом драться начал. Хорошо, что на праздники всех больных отпустили. — Что, всех? — Ну, там баба из седьмой осталась, которая уксусом траванулась, да дед Женя, а так все по домам. — Ладно, а Мороз к нам как попал? — Перевернулся, гаишники сказали — машина, полная цветов. — Валь, а ты меня не подменишь, сегодня тихо будет, поспишь… Ну, Валь, вот так надо! Я потом тоже за тебя… — Знаю твое «потом». Иди уж, и Антонину забирай, считай подарок вам на восьмое. Ирина Алексеевна, а вы? — Нет, Валенька, я с тобой подежурю, ты только за Морозовым пригляди. «Пригляди», с чего бы это? Конечно, он мужик при деньгах и властью, какой-никакой, обладает, но всё-таки странно. Я и сам хотел остаться: хруст ломающихся костей из головы гвоздём не выковырять. Дрянь на душе такая, как будто паршивую собаку пнул, чтобы заразу не подцепить. Захватил свою постель из ординаторской и в реанимационку. Мы всё равно спим на дежурствах в пустых палатах, а тут, вроде, и необходимость. Лежу, уснуть не могу. Свет фонаря на улице бьёт в глаза, да лень встать, простыней завесить окно. Завтра, наверное, суета будет нездоровая, хоть и праздники. Всё-таки директор нефтебазы в аварию попал. Женька, наверное, с утра прилетит ума вставлять. Стервозная баба. Василий Иванович с тётей Нюрой подъедут. Все наши местечковые начальнички (по совместительству «дружбаны — не разлей вода») завалятся, уважуху показать. Да и специалистов всех мало-мальски стоящих вызовут. Ладно, меня это мало касается. Мороза быстро на ноги поставят, с его-то деньгами и связями. И всё же, чувство вины давило однозначно. Уснул под утро. Морозов не стонал, не метался, порой, казалось, даже не дышал. Вскочил я по привычке, в шесть утра, несмотря на то, что спал пару-тройку часов. Уколол деда Женю, счистил струпья. Дело бесполезное, но сын не только на лекарства башляет, но и за уход, а для медперсонала это немаловажно. Проверил больную из седьмой – она опять обделалась. Паршиво, но придется убирать. Блин, а у неё даже постели нет, хорошо, девки клеёнку подложили, наверное, из детского отделения притащили. Мерзко, сил нет, даже сблеванул. Будь моя воля, я всех этих, вены режущих, отраву пьющих к нам на пару часов загнал. Чтобы посмотрели-понюхали «несчастную любовь». Вот эта дура чего добилась? Муж всё равно ушел, а двое детей брошено, и сама калека, все внутренности выжжены. Боль-то какая, да и стыдно, наверное, не держится ведь ничего. Ухаживать за ней некому: беженка откуда-то. Замуж ведь вышла не за мужика, за хозяйство, огород-скотину. Говорят, КРС только восемь голов, а там ещё и свиньи, птица. Только это всё муженька. Сказали даже, что не прописана она в доме. У нас всё про всех знают. Куда деваться, хоть и райцентр, только жителей около шести тысяч. Одна школа, одна больница, молзавод, швейный цех, два десятка небольших инфраструктурных предприятий. Обычная сельская глубинка средней полосы. Автобус — раз в час, самое высокое здание — четырёхэтажная поликлиника. Скучно. Вот и чешут языками. Вся жизнь в сплетнях, пересудах, переглядах. На меня тоже косятся. Выпадаю я из «ельнинской» нормы. Имя у меня бабское, работа бабская, не пью, не курю. Не женат и по бабам не мотаюсь, хотя уже двадцать шесть. С соседями не знаюсь — «картоху не сажаю, живность не держу». Короче, не любят меня тут, но не любят тихо. Ведь случись что, к кому бежать? Правильно, к Валюхе. Он не откажет, а про болячки и уход за больными больше врачей знает. Всё так: и не откажу, и знаю. Опыта больше двенадцати лет. Не хотел я этого опыта, да кто меня спрашивал. Отец запойно пил, а когда запивал, агрессивным становился, просто Терминатор. Откуда-то сила бралась, да и боли он, кажется, по пьяни не чувствовал. Сначала мужиков задирал: знакомых, незнакомых. Ему и зубы выбивали, и череп проломили, и рёбра пересчитывали, в общем, воспитывали мордой об забор. Безрезультатно. Потом с ним никто не связывался, и вся злоба пьяная на жену обрушилась. Ударил его очередной беляк, он маму покалечил. Как жива осталась, не знаю. Соседи и не подумали самодура пьяного остановить. Кому охота под топор подставляться? Ну да, забава тут такая, в Ельне, по пьяной лавочке топором махать. Отца посадили, мама около года по больницам, потом дома ещё. Спасибо тётке, опекунство оформила, не отдала меня в приют. Знали все, конечно, что я не у неё, а дома живу, но не вмешивались. Я беспокойства не причинял, учился нормально. Маму выписали, я за ней стал ухаживать. Школу закончил, поступил в медучилище в ближайшем городе. Это за пятьдесят километров от нас. Хорошо ещё времена были совковские — за обучение не платить. В общежитии дали отдельную комнату нам с мамой. Спасибо завучу Тамаре Александровне, она ещё и уход за матерью оформила как практику, в порядке исключения. На девчонок времени не оставалось, да и после того, как каждый день женщине судно меняешь, подмываешь, протираешь, на романтику не тянет. Мама, мама. Самый близкий и родной человек, самый сильный и стойкий. С её уходом я стал беззащитным и беспомощным. Я осиротел. Со временем боль притупилась, а защищенности стало хотеться сильней. Любви того, кто будет оберегать, лелеять, просто принимать за меня решения. Я так устал быть взрослым и разумным… Десятый час и тишина: ни врачей, ни посетителей. Понимаю, седьмое марта, суббота — все после рабочих гулянок отсыпаются… Но как же Морозов? Я-то чего загоняюсь? Сейчас меня сменят, и всё, баста карапузики, спать-спать-спать. Глава 2 Моя память — антресоль. Откроешь дверцу, и на голову посыплется разный ненужный хлам, который почему-то жалко выбросить. Из ненаписанного. Дома почему-то тоже не спалось, а это уже патология. Сплю я в любых условиях, дали бы возможность. Мысли, воспоминания в голове толкутся. — Вот, возьми коту своему… С пацанами наловили, а матуха с такой мелочью возиться не хочет. Кошек у нас отродясь не было, и он это знает. — Я нечаянно вишню обломал, если выкину — батя увидит, выпорет, — и в лицо суёт не ветку, целое дерево с крупными, глянцевыми вишнями. До них дотронуться страшно, сок брызнет. Иногда, молча, сунет батон и банку молока, или растаявшие в руке конфеты, или из кармана, как фокусник из шляпы, извлечёт солидный кусок колбасы. В школе Гришка Морозов меня не замечал, и мне было так спокойней. Четыре года разницы незаметны после двадцати пяти или тридцати. Но когда тебе двенадцать, шестнадцатилетние — это взрослые люди, недоступные и пугающие. Да и фигурой в школе он был заметной. Причём, в самом прямом смысле. У нас в Ельне средний рост мужского народонаселения около ста семидесяти, а Гриша в свои шестнадцать уже за метр восемьдесят перевалил. Фигура спортивная, темноволосый, смуглый, а это тоже редкость. Основная ельнинская масть — сивая. Учился очень хорошо, но без зубрёжки, был «активистом», но без лизоблюдства. Хулиганствовал, но по-мальчишески, без жестокости и злобы. Разумеется, он был окружен друзьями и подружками. Особым вниманием его одаривала Женя. Сейчас таких девчонок называют «королева школы». Высокая, статная, надменная. «Видная» — уважительно тянули взрослые. Фамилия Ратнова очень ей шла, настоящая валькирия, знающая себе цену. Она умудрялась оттеснять на второй план даже закадычного морозовского дружка Сидоренко. Тот, наверное, ещё и комплексовал: Женя даже без каблуков была выше него, а без шпилек её трудно было представить. Красивая пара, яркая, под стать друг другу, только Гришка всегда и всем улыбался в тридцать два зуба, а Женя ходила, презрительно сощурив глаза и поджав губы. Школу они закончили и вместе уехали поступать в область. И в школе стало как-то пусто. Это не только я заметил, учителя нам в глаза говорили, что такого десятого класса — шебутного, но дружного — ближайшие пять лет не ожидается. «Одни амёбы остались». Так, амёбно, мы домучили(сь) до конца десятого и разбежались кто куда. В «медухе» на меня девчонки косились, я был единственным мальчиком, но потом привыкли и стали относиться как к подружке. Было стрёмно слушать про мужичков, задержки, прокладки… и я научился кивать головой и мычать в нужных местах, не вслушиваясь особо в их болтовню. На распределение принёс документы, что я — опекун матери. Соответственно, направили домой, в Ельню. Работа, мама (та же работа), на остальное времени и сил катастрофически не хватало. Я почти ни с кем не общался. Впрочем, больница такое место, что рано или поздно, так или иначе, но все сюда попадают. А значит обо всех изменениях в жизни своих одноклассников, соседей, одногоршочников по садику и просто шапочных знакомых я всё равно узнавал. Меня засыпали именами и событиями, а я опять слушал, не вслушиваясь, кивая и мыча в нужных местах. Жизнь чужих людей мне была неинтересна, своя беда тянет, а после смерти мамы я вообще оцепенел, как лягушка на морозе: ни жив, ни мертв. Всё же никчемная информация, которой меня пичкали ежесменно, где-то откладывалась. Ведь знаю же я, что Морозовы, отучившись, приехали семейной парой. Она стала учительствовать в нашей школе. Он — главным инженером в дорожном участке. Парень головастый и хваткий, обновил старые нужные знакомства, завёл новые, вот уже и директор нефтебазы в тридцать лет. Бизнес свой имеет, под чужим именем, конечно. Сыну — десять, дочери — пять, и он в ней души не чает. Тяжело девчонка им досталась. Дом двухэтажный, машины каждые полгода меняет. Отдыхают за границей. Ну и у нас неплохо время проводят: шашлыки, охота, рыбалка. Короче, есть чему порадоваться или позавидовать, это уж кому как. Глава 3 Из Этических уравнений совершенно ясно: за всякий ложный шаг мы неизбежно поплатимся… М. Лейнстер "Этические уравнения" После обхода мне пришлось писать объяснительную. По поводу дежурства не в свою смену. Сам факт, конечно, никого не удивил. Этого, как обычно, не заметили бы. Вот только Морозов находился в коме несколько дней, а никто не обратил внимания и не доложил главврачу. За три выходных дня к нему никто и не подходил. Его родители были вчера, в реанимацию их никто не пустил, объяснили, что состояние тяжёлое. И все. Зато сегодня… Звонки с вопросами, слухи волной. Новость обсасывали с наслаждением, просто смаковали, каждый от себя что-то добавлял. Правда никого не интересовала, равно как и самочувствие Мороза. Хотя… С утра друг-Сидоренко пытался разузнать о состоянии Морозова у лечащего врача. Оказалось, что тот только сегодня узнал о поступлении «своего» больного. Тогда Сидоренко потребовал телефон. В итоге вся больница знала, какие … у него в подчинении. Ведь ему, начальнику местного ГАИ, не доложили о ДТП с тяжело пострадавшим. Причём, пострадавшего знали все, и не просто в лицо. Машину тоже почему-то не отбуксировали с места происшествия, и за эти дни она стала похожа на обед пираньи. Конечно, время тяжёлое, люди ничем не брезгуют. Странно другое. С утра в пятницу начальник уехал на служебной машине за цветами для женской части коллектива. День закончился — ни цветов, ни начальника, ни машины. Хотя, надо думать, женский день коллектив и без начальства очень неплохо попраздновал. И всё же, слишком много совпадений. Вечером к Морозову пришла жена. Мне уже насвистели о том, что она про аварию, в которой разбился её муж, узнала только сегодня в школе. Врут, наверное. Хотя… поступил он в пятницу после обеда, а она пришла во вторник вечером. Впрочем, мало ли как бывает? — Кудряшенко, я тебе заплачу за уход. Сам понимаешь, мне некогда с ним возиться. Перегарищем от неё, как от алконавта. Как она с детьми разговаривает? Ладно, это я придираюсь, кому приятно такое пренебрежение? Конечно, имя моё она не помнит, но хоть бы фамилию не перевирала. Лучше вообще никак, чем так. — Хорошо, а что с лекарствами? — А что с лекарствами? — Женя, там Ростошанский список надиктовал, лекарства хорошие, но сомневаюсь, что у нас в аптеке они есть. — Ладно, посмотрю. В конце дня меня вызвал Ростошанский. — Давай, объясняй, что у вас тут было. — Андрей Ростиславович, вы о чём? — Не валяй дурака, Кудряшов! Думаешь, мне не «довели до сведения» о вашем ЧП? И довели, и на тебя ткнули пальцем. Кома у Морозова — токсическая. Что кололи? — Андрей Ростиславович, Богом клянусь, не знаю. Девчонки сказали успокоительное. — Ты понимаешь, чем пахнет? — … — Иди, и навсегда забудь, что вы его «успокаивали». Никогда ещё я не был в таком раздрае. Ни к месту в голове крутился стишок из какого-то мультфильма: «Мы вам показали драму “Пиф-Паф”, охотник и заяц: кто прав, кто не прав?» Гриша Морозов, тёмная чёлка над высоким лбом, смеющиеся глаза. И Галя — «молодуха», сорок лет, двое детей, никчёмный муж, больная свекровь. И Тоня, пятьдесят два, астма, племянник-сирота, мальчишка совсем неуправляемый. И Ирина Алексеевна, сорок семь, любящий муж, сын, внучок-кровинка. И я… «Кто прав, кто не прав?» Глава 4 Предоставленные самим себе события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Закон Мерфи. (Следствие 5) Пара недель не прошла, пронеслась галопом. Морозов, к счастью, из комы вышел в прошлую среду, но состояние «стабильно тяжёлое». Женя больше не появилась, обещанные лекарства тоже. Я принес всё, что осталось после мамы, хоть и просроченное. Ростислав Андреевич быстро разобрал препараты на две части: одну отдал старшей медсестре, вторую — мне, в мусор. Я теперь практически поселился в больнице. Тоня, думаю, её подбили девчонки, в лоб спросила, сколько мне за уход Женька пообещала, раз я так жилы рву. — Благотворительность, — говорю и криво ухмыляюсь. Не поверила. Ладно. Мне и без того хватает «информации к размышлению». Посетителей у Морозова, из числа очень важных «друзей», было предостаточно. Тумбочка не закрывалась от апельсинов. Гриша ни с кем из них не разговаривал, и они, потоптавшись, неловко желали выздоровления и исчезали. Ни один из «друзей» с врачами не разговаривал. Соответственно, особого ухода за Морозовым не было. И вопрос с лекарствами так и не был решён. Гришкины родители, видимо, были не при делах. Они для сына в лепешку бы разбились. Сам я старательно избегал встречи с ними. Стыдно было. Как-никак я тоже поспособствовал их горю. Но всё же мне пришлось с ними столкнуться. Прямо у кровати Морозова. Шок! Мне не довелось видеть, как стареют мои родители, может дело в этом? Вместо крепкого, уверенного в себе мужчины, когда-то державшего в кулаке весь молзавод, и спокойной, дородной женщины, на меня смотрели два старика. Они не просто состарились. Их дугой согнуло горе, придавив к земле. У Василия Ивановича тряслись руки, тётя Нюра вытирала беспрестанно слезящиеся глаза. Морозов молчал, уставившись в потолок. Я тоже так и не смог выдавить из себя ни слова. К концу третьей недели к Григорию пришел Олежка. Пришел один, без сестрёнки. Может и правильно. Зачем маленькому ребёнку видеть искалеченного отца? После визита сына тумбочка опустела. Поговорить с Олегом я не успел. Хотел, чтобы он принес Гришкины вещи: трусы, тапочки, спортивный костюм на смену больничной пижаме. Тарелки-чашки, мыло-зубную пасту тётя Нюра принесла, а остальное… Ну, на нет и суда нет. Будем выкручиваться сами. Лекарства я всё-таки достал. Через Андрея Ростиславовича. Он в областной минздрав ездил по делам. Лекарства-то редкие, но у них в загашнике были. Ой, да не обеднею. Всё равно эти деньги на книжке лежали, обесценивались. К окружающему Мороз относился безучастно. Боль терпел молча. Равнодушно жевал больничную кашу. Только, когда я его обтирал или «утку» вытаскивал, желваками играл. Думал, что не достучаться до него. Лучше бы так оно и было. Через полтора месяца, когда Морозова уже предупредили, что к концу недели выпишут, пришла Женя. Разговора не было. Был монолог на повышенных тонах, а потом она пулей вылетела. Кроме больных, свидетелей разговора оказалось чересчур много. Впрочем, не для Жени. Она никогда не считала обслуживающий персонал за людей, ну и не особо стеснялась. Скандалила из-за денег, вернее, из-за их отсутствия. Женя кричала, что Мороз ей жизнь загубил, что ему всегда было наплевать на жену и детей. Клялась, что ноги его в доме не будет. Что детям лучше без отца, чем с отцом — нищим калекой. И ещё много чего. Закончилось хлопаньем дверью. Никакой благодарности врачам и медсёстрам ждать уже не приходилось. Персонал жалел меня, непутёвого Валю, который «совсем за так» горшки выносил, тяжести ворочал, ночами не спал. Я же не мог забыть злые слёзы беспомощного мужчины и его крик-пощёчину: «Зачем? Зачем ты меня вытащил?»