Сука-любовь

Глава 5 Придется взять малыша с собой, — подумала Алиса, а то они его, не сегодня — завтра, укокошат! Оставить его тут — это просто преступление! Л. Кэрролл. «Алиса в стране чудес» (перевод Б. Заходера) После Женькиного визита все тщательно подавляемые Морозовым эмоции выплеснулись из него, как цунами. Ударной волной из палаты вынесло всех пациентов. Благо, они все ходячие. Здоровые мужики угрюмой молчаливой кучей курили в туалете, делясь трясущимися руками сигаретами. Медсестры и санитарки с тоской замерли в коридоре, ожидая очередного разгрома палаты. Никто даже не задумался, что Морозов встать-то не может. Хотя и лёжа можно метать всё, что под рукой. Звуков погрома не было. Из палаты доносилось только злое, надрывное бормотание, сменявшееся тоненькими всхлипываниями. Будто там два разных человека. Девчонки в коридоре тоже начали подвывать. Выдержать мужскую истерику оказалось не под силу даже нам, повидавшим немало. Персонал тихонько разбрёлся по углам. Я зашёл в палату. Зашёл? Я туда просочился, сам не зная зачем. — Ты?.. Ты, ты… Ненавижу!!! Зачем? Калека на всю жизнь. Зачем?! Куда мне сейчас? В семью? Чтобы за инвалидом срань убирали? Мать с отцом себя едва обслуживают. Им не под силу меня пестать, — с каждым словом уровень децибелов в палате возрастал. — Куда? В приют? На паперть? Так я даже милостыню просить не смогу. Там безногие сидеть могут, на каталках приезжают. Ненавижу… Почему я не сдох тогда?! — вопль ударил по ушам. Не специалист я по истерикам, особенно по мужским. Знаю только, что надо перебить, озадачить человека. — Мебелью палялся! — Что??? — Я спрашиваю, зачем мебелью палялся? — Когда?.. — В первый вечер. Устроил жонглирование кроватями, тумбочками. А мебель, чай, казённая, она государственную денежку стоит. Надо же, засмущался. Зато и причитать перестал. — Переклинило, наверное. Глюк. Вижу, к женщинам бандиты лезут с ножами, ну и… — На нож полез? Бабы-то красивые были? — Хрен его знает. Кричали они громко, это помню. — Геро-о-о-ой! — Не подкалывай… Лучше скажи — как мне дальше жить? — Нормально жить. Наймёте кого-нибудь ухаживать… Ты молодой, здоровый. Отлежишься с полгодика и дальше пойдёшь деньгами ворочать. — Издеваешься? Ни через полгода, ни через год я не встану. Денег на уход нет. Жить негде. От таких новостей у меня самого давление подскочило. Морозов посмотрел на мои вытаращенные глаза, едко усмехнулся и уставился в потолок. — Григорий Васильевич, давай по порядку. Почему ты ходить не будешь? — Я ног не чувствую, вообще ничего не чувствую ниже поясницы. Чего я тебе объясняю? А то ты не знаешь, что у меня сломан позвоночник. — Мало ли ломают позвоночник, и ничего, ходят потом. Ростошанский что говорит? — Говорит, что пока ничего не ясно. Надеяться надо на лучшее, говорит. Говорит, что есть всякие методики. Методики! На них нужны деньги. А денег-то нет!.. — Вот теперь до денег добрались. У тебя больничный — стопроцентный. Хорошо, пусть — восьмидесяти, но зарплата-то немаленькая. Кроме неё, есть доход от «свечного заводика». В чём проблема-то? — Много ты понимаешь… Приходила главбухша моя. Вся трясётся. Пока я здесь лежал, там такая карусель завертелась. Сначала, с налоговой проверка. Выставили претензии, по самое не балуй. Счёт арестовали. Пока всю недоимку, штрафы и пени не погасим. Не меньше полугода все будут сидеть без зарплаты. Следом налоговая полиция подсобным хозяйством занялась. Тоже перекрыли источник «нетрудовых доходов». На меня уголовное дело завели. «Незаконное использование служебной машины». Восстанавливать её надо будет, за мой счёт. Там ещё много чего… Да и не закончится этим. С кем дела вёл, видно кинули. Жена, сам слышал, на развод подаёт и алименты. Имущество всё на неё записано. Да и я не стану простыни пополам рвать, ложки считать. — Всё равно, можно что-то придумать… — Давай придумай, раз ты такой умный! — Ну, чего ты разоряешься? У меня пока поживёшь, раз уж я тебя «приручил». — Чего? — Ну, пока на ноги не встанешь. Должок за тобой будет. Так что у тебя стимул будет быстрее выздоравливать. Чтобы проценты не накапали, «процент на процент» не… — договорить не успеваю. — Да я не про это. Что ещё за «приручил»? Я собака бродячая? — «Мы в ответе за тех, кого приручили», Экзюпери. Не читал? — Нет. — Тёмный ты, Григорий Васильевич, как исподнее у рыцаря. — Чего? — Ничего. Мылись в средневековье редко, а уж рыцарям латы снять вообще невозможно было без посторонней помощи. Ладно, проехали. Ты лучше скажи, такой вариант устраивает? — Ага, как в рекламе: «При всём богатстве выбора, другой альтернативы нет». Прикалываешься? — Нет, я серьёзно. Ответа я не дождался. Морозов впал в обычную апатию, уставившись в потолок. На этом не закончилось. Он стал наотрез отказываться от еды. Конечно, еда — слишком громко сказано для больничного варева. Но раньше молча поглощал эту серо-буро-зелёную «биомассу». А тут, надо же, гурманом стал! Понятно, конечно, что это протест. Только против чего этот Мандела протестует? Организм и так ослаблен травмами, стрессом, антибиотиками и прочей химической дрянью, а он его ещё и голодом морит. Отбросит копыта, упрямый и тупой мул, всю статистику смертности по больнице испортит. Нужно его отсюда вытаскивать. Пусть живёт, пока доктора лечить не надумали. Глава 6 Ибрагим проводил дни однообразные, но деятельные — следственно, не знал скуки. А. Пушкин. "Арап Петра Великого" Молчание — знак согласия, значит, разрешение самого пациента на переезд получено. На повестке дня остались два вопроса: согласие родных и организационный момент. С ближайшими родственниками прошло до неприличия гладко. Секрет прост, я не сказал ВСЮ правду родителям Морозова. Пробелы они заполнили сами, интерпретировав так, как этого им хотелось. Вероятно, решили, что сноха обеспечивает профессиональный уход их сыну. А почему ко мне домой? Так удобнее же. Поскольку Женя больше не «беспокоила» визитами, её согласия никто и не спрашивал. Вот с организационными вопросами пришлось помучиться. Отдельная комнатка, очень удобная для больного, имеется. Надо только из сарая кровать хирургическую на место вернуть. С этим вроде всё. Теперь судно. Где-то у меня ещё лежит парочка новых, резиновых. Нужно только проверить, резина — штука капризная. Если нет, то придется из списанных клянчить. Это не есть гуд. Мало того, что общее судно б/у, пусть и продезинфицированное, вызывает определённую брезгливость, так оно просто неудобно для спинальных больных. Резиновая «утка» мягкая, форму тела принимает и не холодит. Ну и элементарно не хочется опять завхозу в глаза заглядывать, обязанным быть. Что ещё? Шприцы — есть, система — тоже, перчатки — коробка целая. Лекарств на первое время хватит. Теперь самое трудное — транспортировка. Машины у меня нет. Просить не хочется, да и особо не у кого. Опять же, легковушка не подходит. Ну, если в «двойке» или «четвёрке» сиденья убрать, то ещё туда-сюда. По-хорошему нужен фургончик. «Скорая» — идеальный вариант, только придётся в глаза лезть начальству. Неприятно самому, да и Морозову не захочется афишировать новое местожительства. Тут мне в голову приходит мысль, гениальная в своей простоте. Живу я неподалёку от больницы. Везде, практически, асфальт. На улице конец апреля, и очень тепло. А в «скорой» есть каталка! Поздно вечерком загрузимся на каталочку, укроемся, и спокойно, не спеша, прибудем домой. Своим ходом. Без лишних глаз и языков. «Переезд» прошёл без сучка без задоринки. Вот что значит стратегическое планирование! Сам Морозов никак не реагировал на происходящее. Не мешал, уже хорошо. В палате ребята помогли его аккуратно переложить, а вот дома пришлось помучиться. С каталки перенести его на кровать оказалось легче, но ещё пары рук явно не хватало. С помощью скрученной в жгут простыни, двадцатиминутной беготни и возни, а также «такой-то матери» всё получилось. Я стал мокрым, как церковная мышь. У Мороза тоже выступила испарина на лбу. Надо его всего обтереть, ещё простынет. И переодеть. Пижаму вместе с каталкой завтра верну. Достал из шкафа футболку и «треники». Вещи старые, много раз стиранные, а значит мягкие. От стирки они вытянулись сильно, налезут. Всё подошло, только майка очень обтянула грудь. Да, в пижаме как-то не бросалось в глаза, что у него такой мощный торс. И с трусами купленными я промахнулся. Ладно, хорошо, что не малы. Перетягивать и давить не будут. Во время всех мучений моя «невинная жертва» регулярно бросала на меня взгляды. Злобно-недоверчивые, недоумённые, изумлённые. В полной тишине. В конце Гришка всё-таки громко выдохнул. С облегчением, может, с радостью. Тело расслабилось, и я опять поразился, какой он большой. В палате он как-то терялся, был обычным, что ли. Здесь словно сама спальня съёжилась перед мощной красотой мужского тела. Посчитав дело законченным, я пожелал Морозову снов с невестой («на новом месте, приснись жених невесте»). Предупредил, чтобы он не стеснялся — звал при необходимости, и выключил свет. Укладываясь спать, я прислушался. Из комнаты доносилось спокойное дыхание спящего человека. Странно, а ведь в больнице я ни разу не слышал его ровного дыхания. Ну, если подумать, ничего странного. В коме дыхание почти не было слышно. Потом он метался, стонал, хрипел, храпел. Когда его в общую палату перевели, я уже почти и не ночевал с ним. Впрочем, в палате было восемь человек, вряд ли я бы разобрал его, отдельное взятое. Всё равно, мне хотелось верить, что Гришка так спокойно спит потому, что оказался ДОМА. Глава 7 Шум пустоты, давящий на уши звон. Дельфин. «Черный город» Что же — привык я к тебе, что ль? Но ведь, привыкнув, не замечают. Всё превращает любовь в боль, Если глаза равнодушно встречают. Н. Асеев. "Простые строки" Каждый день одна и та же рутина. Морозов вёл себя как образцовый пациент, только молчал. Зато я болтал за двоих. Дурная привычка. После смерти мамы боялся тишины. Она мне на мозг давила. Думал — свихнусь. Включал телевизор, магнитофон и громко разговаривал. Сам с собой. Сейчас лучше. Я уже не с собой болтаю, я разговариваю с кем-то. И ничего, что сам спрашиваю и сам за Гришку, что нужно, отвечаю. На физиономию гляну и знаю ответ. А он только молча рожи корчит. Вот почему вслух не сказать? Детский сад, честное слово. Сдастся. Куда он денется, с подводной лодки? Есть он начал на третий день, кажется. Сперва я ел отдельно. Потом ему поднос притащу и за своим иду. Он крепился, но когда под ухом чавкают, запахи аппетитные нос щекочут… Со временем Морозов стал односложно отвечать. И ждать меня. Пока я дома, только мрачно бормочет ответы под нос. С дежурства прихожу, у него в глазах щенячья радость, а бурчит сильнее. Ещё бы, я же первым делом за памперс хватался. Кстати, отличная вещь. Мне завхоз сбагрила, их всё равно давно списали. Подгузники для взрослых больница пару лет назад получила. Гуманитарная помощь отсталой стране. Больные наотрез от них отказывались, а девчонкам на руку, меньше возни. Зато для меня идеальный выход. До этого я весь изводился на дежурстве. Этот придурок терпел до моего прихода! Приходилось срываться с работы по несколько раз в день. Сейчас — красота. А что первым делом подгузник снимаю, а не беседы вожу, так это для него. Памперс — это трусы ватные. В них запросто можно яички угробить перегреванием. Я понимаю, что буржуи этот вопрос как-то урегулировали, ну а вдруг? Инструкций никаких нет, лучше не рисковать. Я уже наловчился стаскивать эту беду, не пачкаясь сам и не пачкая всё вокруг. Такое удовольствие от собственной сноровки, что я начал насвистывать. Фальшиво, но бодренько. — Хорошее настроение? У бабы был? — Морозов проскрипел аж два предложения. Я растерялся и замолчал, пожав плечами. Ну хорошее у меня настроение, зачем злиться так? И причём здесь баба? Я чисто технически не успел бы куда-то смотаться. Смену в восемь сдаём, а сейчас пятнадцать минут девятого. Я не задержался ни на минуту, домой нёсся, а он опять недоволен. Видишь ли, настроение у меня хорошее. Стоп, а чего я злюсь? Он — понятно. Он в четырёх стенах офигевает, а я чего? Знаю, какое терпенье нужно с лежачими. Им ведь плохо. Вот и срывают раздражение на тех, кто под рукой — здоровых и благополучных. Это нормально. Так чего я завёлся? Когда до меня дошло, я застыл с памперсом в руках. После смены я бежал радостный домой, к «семье». «Семья» не оценила, я оскорбился. Вот это вляпался! Чёрт, он же со мной заговорил, а я? Что, если снова замолчит? Опять «театр одного актера» в полной тишине? Ненавижу тишину, я так её ненавижу. Я больше её не выдержу. Я больше не смогу — один. Сейчас голова лопнет. «Я подумаю об этом завтра», сейчас завтрак, и на боковую, после тяжёлой смены. Глава 8 Зависимость моего положения была всегда мне тягостна. А. Пушкин. "Роман в письмах" Морозище поправился, окреп. Настроение у него, с точностью до наоборот, только ухудшилось. Я изменений не замечал, каждый день на глазах. А когда он и в растянутый трикотаж помещаться не стал, задумался. Тряпки — ерунда, куплю. Его делом занять надо. Телевизор надоедает быстро. Да и что там смотреть? Три канала, на всех одно и то же. Мамка, она вязала беспрерывно. Хорошо вязала, заказы сложные брала и получала за них достаточно. Говорила: «Со скуки выть хочется. Мало, что ли, того, что камнем вишу у тебя на шее, ещё и на иждивении? А так и руки заняты, и голова, и совесть не так мучает». Бесполезно было доказывать, что я смогу содержать двоих. Только гордость её топтать. С Гришкой, кажется, такая же проблема. Если не решу, затоскует, а там… Надо сейчас, пока он дурь в голову себе не вбил. Они с матерью моей по характеру похожи. Молчуны, жаловаться не умеют. В семье мягкие: гни, как хочешь, не ответят. Обидеть боятся, в тягость быть боятся. Но если упрутся, всё, туши свет. Та-а-к. Упёртость, она ведь тоже разная бывает, вот на этом и сыграю. — Григорий Васильевич, разговор есть… Настороженное молчание, вопросительное выражение лица, но слушает внимательно. — Не надоело бревном лежать? Пусть ниже пояса ты пока нерабочий, но голова и руки целы. Значит ими пользоваться надо, а не пролежни образовывать, — я намеренно его не щажу, хватит. Вот тут Морозов сорвался на крик. — Что ты от меня хочешь? Благодарности? В ноги тебе бухнуться? Извини, не могу. Я не человек, я обрубок! — после этого взрыва скулёж. — Мне жизнь не мила, если провести её в таком виде. — Думаешь, твоим родителям или мне приятно тебя таким видеть? — дожимаю. — Не нравится, не смотри, отправь в больницу, в приют для инвалидов, на улицу. Мне подачки из жалости не нужны. Я не присосавшийся паразит, я мужик и хочу им оставаться. — Вот и не истери, раз мужик! Сколько с войны приходило искалеченных? Кто-то полноценно жить продолжал, а кто-то спивался от жалости к себе. Лучше подумай, как можно и инвалиду мужиком остаться? Чем я могу помочь? Всё, что от меня зависит, я сделаю. Морозов замолчал на неделю. Не так, как раньше: «отстаньте от меня». Просто глубоко ушёл в себя, что-то обдумывая. — Валь, мысль у меня одна есть, — он замялся. — Григорий Васильевич, рожай уж. — Для моей идеи деньги понадобятся, а я… — Сказал же, помогу всем, чем смогу. — Я тут надумал упоры для рук сделать. Подниматься потихоньку на руках, а когда руки накачаются… Посмотрим. Не хочу загадывать наперед. — От меня-то что требуется? — Приведи старшего Волохова, он слесарем у ме… на нефтебазе работает. Мы с ним обмозгуем, как лучше упоры сделать. Учти, это будет типа «шведской стенки». — И что? Лишь бы сработало. — Стены мы тебе попортим, вот что. — Флаг тебе в руки, Григорий Васильевич. Крышу не обрушьте, остальное — фигня. Да, с завтрашнего дня буду спину тебе массажировать. Будет очень больно. Ори, но терпи. Глава 9 Надежда есть всегда, но её надо найти Дельфин. «Мой мир» Волохов оказался невысоким, плюгавеньким мужичком, с пропитым лицом и золотыми руками. Он не только с полуслова понял, что от него требуется. Он указал на какие-то изъяны, с удивлённым восхищением оценив всю задумку. Сделал всё быстро и как надо. К моему удивлению, он даже весь мусор за собой убрал. Денег за работу не взял, только за материалы, но от стопочки не отказался. Потом от другой, третьей. Дальше был поток пьяных восхвалений Морозова, которого они, мужики, «завсегда уважали». Слушал я, слушал пьяный бред, и меня осенило. Нужно сделать устройство для тракции. Мне Ростошанский как-то посетовал, что Морозова на вытяжку хорошо бы положить, да оборудования нет. Волохов, хоть и пьяный был (он сказал «выпимши»), но абсолютно разумно заметил, что без грамотного чертежа «нипочём не возьмется». С трудом, но нашлись чертежи, в каком-то специализированном журнале. Через недельку мы с Ростошанским, по очереди, опробовали устройство на себе. Я не понял, как это работает. Поверил Андрею Ростиславовичу на слово, когда он дал «добро». Не пожалел. Не знаю, что именно помогло, может всё вместе, но помогло. Гриша наконец-то «оторвался» от кровати. Ловко и с удовольствием на руках перемещался по всему дому, раскачиваясь как шимпанзе на лианах. Он бесшумно и внезапно появлялся за спиной. Пугал до икоты. Шагов-то не слышно! — Григорий Васильевич, ты хоть по стене стучи, чтобы я слышал. Вырастаешь сзади, как ниндзя. Я когда-нибудь инфаркт схлопочу. — Валь, хватит уже! Какой я тебе Григорий Васильевич? С чего? — он огрызнулся. — Сам не знаю. Нравится. Григорий Васильевич. Подходит тебе очень. Есть люди, которых уже в двадцать по имени-отчеству зовут, а кто-то и в шестьдесят — просто Васька. Ты чего раздражённый такой, заскучал? Хочешь, книги в библиотеке возьму? Ты что читать любишь? — Не нужно, Валёк. Я с детства читать не люблю. Книжку в руки беру, страницу прочитаю и всё: сон-дремаж. Я в школе черчение любил, математику, физику. Ну, ещё неорганическая химия нравилась. Остальное так, для общего развития. — Как же ты школу закончил на «отлично»? Сочинения писал? — надо же, какие тайны открываются. — Ну, не на «отлично», по русскому «четвёрка» была. Там честная «тройка» должна быть, но не стали портить аттестат. — А по литературе? — Пять! Женька читала всё, что положено, и мне рассказывала, а у меня память отличная. Ни разу не спалились, — прямо пыжится от гордости за свою хитрость. — Это конечно хорошо, но чем ты тогда целыми днями заниматься будешь? Опять в потолок смотреть? — Валь, если можно, я хотел одну штуку сварганить. Только придётся железки, инструменты всякие в дом затащить. Я аккуратно. Обещаю, грязи не будет… Скулящие интонации у Морозова частенько проскакивали, когда разговор касался мелких бытовых неурядиц. Смешно. Она его, что, тапком била или носом в грязь тыкала? — Забей на грязь. Уберём, не вопрос. Только не перенапрягись. Неохота тебя опять ворочать. У меня только руки в норму пришли, а то, как у орангутанга, до земли свешивались. Ты ж здоровый лось. — Теперь уже и не дамся. Как угодно, но сам буду справляться. Значит так, завтра свяжешься с Волоховым, договоришься, когда он сможет подъехать. Составлю список, чего нужно, и схемку нарисую, ему отдашь. Ещё деньги нужны будут. — Сколько? — вроде нормально спросил, но Мороз опять задёргался. — Валь, я уже столько тебе должен… Я всё отдам! Я не знаю когда, но я отдам, обязательно. Может, когда пенсию назначат, если там останется что-то. Всё равно, что-нибудь придумаю. Глава 10 Займёмся обедом, займёмся нарядами, Заполним заботами быт. Так легче, не так ли, так проще, не правда ли, Не правда ли, меньше болит. Ю. Ким. «Давайте негромко…» И ведь придумал! Сначала была «сварганена штука», оказавшаяся инвалидной коляской. Коляску сделали за пять дней. После того, как она была готова, Морозов почти каждый день её разбирал и переделывал. К примеру, ручки были сделаны из гнутой трубы. Затем появились мягкие подлокотники. Затем правую ручку безжалостно срезали и заменили на поднимающуюся. Как в «Икарусе». Удобно. Гришка сам стал из кресла выбираться. Подъедет к скамейке или кровати, ручку откинет и на руках подтягивается. Первые раз десять меня звал, похвастаться. Сядет, и лицо у него при этом такое довольное, что впору аплодировать: «Браво! Бис!» Про всякие рычажки, фиксаторы, усилители чего-то там я и не говорю. Он взахлеб объясняет, а я только улыбаюсь. Что поделать, я не технарь. Правда, его энтузиазм заразителен. За него радуюсь, и горечь жжёт за собственную тупость. Ладно, сам безрукий, но ведь мог для мамы коляску заказать у «местных Кулибиных». Деньги были, а мозгов не хватило. Запер её в четырех стенах. «Я подумаю об этом завтра»… Сегодня, как и в предыдущие дни, у нас только фонтан позитива. Плохое будет когда-нибудь потом. Успеется. Гришка заставил меня вычистить сарай. Там хлам разный валялся, от отца оставшийся. Мороз лично участвовал в сортировке хлама, восхищался какими-то найденными «сокровищами». После уборки меня из сарая выгнал. Деловито объехал «свои владения», что-то зарисовывая на листочке. Уже через несколько дней я не узнал свой сарайчик. Он превратился в мастерскую, и в нём царил ПОРЯДОК! Хоть убей — не понимаю, как можно идеально распихать «металлолом»? Вместе с «мастерской» появились и «заказчики». Первыми были детишки с велосипедами. Потом потянулись взрослые велосипедисты, мамашки с колясками, бабуськи с утюгами, примусами, какими-то драндулетами, не поддающимися распознанию. Григорий Васильевич, наверное, распознавал и возвращал к жизни. Во всяком случае, буквально через пару дней после открытия «мастерской» он сунул мне в руку смятые бумажки. Не глядя в глаза, буркнул: «Долг». Я деньги сунул в карман, а вечером при нём положил их в вазу в серванте. Вазу переставил на нижнюю полку. — Тут всегда деньги на расход лежат. Нужно — бери. Сам тоже клади. На что-то крупное отдельно откладывать будем. У тебя вон ни демисезонного, ни зимнего нет. Да и сейчас пора покупать что-то приличное. — Мне пока ничего не надо. Я пожал плечами. На этом разговор был окончен. А Гришка просто расцвёл. Он носился по двору, командуя мальчишками, которые вечно ошивались у него в мастерской. Ругался с дедками, которые пытались в качестве платы сунуть самогон. Провожал бабок домой, возвращаясь с молоком, творогом, пирожками или домашними соленьями. Мастерская обрастала все новыми полками, столами, подъёмниками. Я узнал, что бывает гильотина по металлу, и еще массу бесполезных для меня вещей. Для меня важно было одно. «Чем бы дитя не тешилось»… Дитя и не плакало. Днём. А вечерами… Вечерами Морозов доставал китайскую пародию на Барби, он её купил на первые заработанные деньги, и подолгу тоскливо смотрел на неё.