Сука-любовь

Глава 26 За грех, совершенный двоими вдвоем, поврозь подобьют итог! Р. Киплинг «Томплисон» А что сказать, когда ты видишь, Как губят друга твоего?! Ты все последствия предвидишь, Но не предпримешь ничего. Э. Асадов «Именем совести» Я был прав, во всём. Вскоре мы оба об этом узнали. Я — случайно. День молодёжи отмечали на «природе». Компания была неплохой, но всё равно мне было как-то не по себе. Вроде ничего такого, но какое-то гаденькое ощущение царапало. Взгляды — не взгляды, ухмылки? Да нет, не ухмылки. «Не пойми что». Сидоренко утащил Гришку «проверить воду». Чего её проверять? Вода в Осиновом всегда ледяная. Под озером ключи бьют. Не собирался я их подслушивать. Просто ушёл подальше от костра. С некоторых пор не выношу запах шашлыков. К озеру пошёл, конечно, не случайно. Ну, тянет меня к Морозову. Тянет, хоть и стараюсь не светиться. — … но разговора бы не было. — И что же болтают? — У Морозова медовый месяц, с «молодой женой». Смеются: «любовь зла», «сука-любовь». — Сука — это любовь моей законной супруги. Не просто сука, бешеная сука. Сам знаешь, как покусала, — Гриша помолчал, — а Вальку не трогайте. Не ваше это дело. Я не в чью жизнь не лезу, так какого… все лезут в мою? — Не бзыкай. Да завёл бы ты бабу, никто и слова не сказал бы. — Посрать мне, кто что там говорил и говорит. Не нужна мне баба! Никакая не нужна. Чего вытаращился? Не бойся, не заразно. — Ты чего серьёзно, с мужиками? Может, попробуешь… — Да пошли вы… Друзья называются, за глаза сплетничают как бабьё. — Гришка, мы никогда... Другим-то рот не заткнёшь. — А вы пробовали? Нет. То-то и оно. Всё, поговорили, — он сорвался с места и быстро пошёл к костру. Я испугался, что Морозов, по закону пакости, на меня наткнётся. — Ва-а-аля! Валька-а-а! Быстренько сделал вид, что пошёл навстречу, услышав, как он зовёт. — Что случилось? — интересно, скажет или нет? — Поехали домой, надоело на козлиные морды смотреть. Перепились и пургу несут. Да уж упились, мочи нет. Одна бутылка на шесть человек. Они, и я в том числе, слегка разогреты, и всё. Это слишком очевидно, поэтому молчу. Представляю, как нас будут костерить, влезая вшестером в «Ниву». Ничего, доедут. Нам действительно нужно уехать и поговорить спокойно, наедине. Глава 27 Несвойственна любви красноречивость, боюсь я слов красивых как огня. В. Тушнова «Всегда так было» Живот скрутило от страха перед разговором. Мерзкая вещь. Кажется, называется «медвежья болезнь». Я боялся не разговора. Я боялся того, что произойдет после него. Боялся и злился. Злился на себя. На Морозова. На судьбу, которая показала «золушкин бал». А как потом Золушке после бала, после принца, опять на кухню, к очисткам и помоям? Жизнь — не сказка. Моя, тем более. У Морозова своя жизнь, в которую я должен его отпустить. Я не могу заменить ему семью, друзей, женщин. Не имею права удерживать его, шантажируя признательностью и благодарностью. Это должно быть моё решение. Разговор пугал не только меня. Гришка заперся в ванной. Я разозлился еще сильнее. У меня жизнь рушилась, а он душ надумал принимать! В итоге, когда он вышел, я накрутил себя до скандала. Кажется первого и последнего нашего скандала. — Можешь не мучиться. Я слышал. Не всё, но много, — смотреть ему в лицо я не мог. Мне нужно додержаться. — Мне посрать на всех. — Мне — нет. Какого … ты «палился»? — Валь, не выгоняй меня. Я всё, что хочешь… Дальше был прекрасный кошмар. Только внезапностью, полной неожиданностью я могу объяснить, почему я позволил Морозову ЭТО проделать. Да, он физически сильнее, но дело было не в этом. Да, я просто дурею, когда он начинает свои «штучки». Но дело и не в этом. Гриша накинулся на меня с таким отчаянием, что я не смог отказаться от него. Я был на такой же грани. Зная, что уже с … ЗАВТРА, я начну мучительно долго… существовать. Один. Поэтому и не пикнул, очутившись спиной на кровати. Раздетый. Дальше был шок. Не только культурный. Морозов плавно уселся на меня. Ну, в смысле… черт… Наделся на меня. Я сквозь зубы цедил воздух. Было больно. Было страшно, что он остановится. Он тихо матерился, но не останавливался. Почему? Почему матерился? Больно? Почему тогда… Всё, аут. Всё стало не важным. Вернее, не стало ничего. Кроме отчаянных, рвущих душу, Гришкиных глаз и обжигающего жара…. Потом разговор всё же был. Совсем не о том. И о том. — Ты как до такого додумался, дурья башка? — вроде хотел ругаться, а получалось воркование. — Так я с самого начала готов был. Не хотел, но не исключал возможности. — Не понял? — Самый первый разговор помнишь? Ты еще сказал, что хочешь как женщину… Я долго соображал, когда я такое мог ляпнуть? Вспомнил. — Ой-ё-ё-ё. Я же тебе про другое говорил! Про то, что не хочу больше никого. У меня с этим делом столько комплексов было. Всё сплошное «ни-и-зя». Это ты у нас герой-любовник, тебе всё можно, всё получается. Мне «взаимопомощь» фантастикой казалась. О «женщине» я и помыслить не мог. Не про себя, не про тебя. Знал, что такое возможно, но на себя не прикладывал. Ну, это как любовь к высоте, не означает прыжки с высотки. — Для меня означает, я для тебя с любой высоты прыгну. Знаешь, раньше, когда я думал про «женщину», гордость мужская бунтовала. А сегодня мне было плевать и на гордость и на всё остальное, лишь бы ты был со мной, — слова прозвучали жалко. Так не похоже на Морозова. — … — не дождется ответного. Он и так сам все знает. — С любой высоты, говоришь. Давай, с четвертого этажа. Переломайся, и начнем всё сначала. Опять будем жить-«дружить». Все будут довольны. Правила и приличия не нарушены. Ничьи интересы не ущемлены. — Нет уж, — он поёжился,— не хочу. Я лучше бабой побуду, чем Буратино. — Эх, Григорий Васильевич. Чего прибедняешься? Физически ты может и был «бабой», а фактически… Если вопрос: «Кто кого?», — то ты меня, — он самодовольно хохотнул. Повозились мы в постели ещё и уснули, решив, что будем вместе. Сколько будет возможно. Я не то чтобы перестал с ужасом ждать его ухода. Нет. Я решил наслаждаться настоящим. Жить на полную катушку. А там… Что ж, за всё нужно платить. Глава 28 Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: "Не стой на ветру". А. Ахматова. "Сжала руки..." Оставив в ее когтях то, чего не мог не вернуть, докурив бессонную ночь, я вернулся за этим вновь. И. Кормильцев "Когти" Люблю смотреть видик, лежа на диване. На мое бедро, как всегда, пристраивает голову Мороз. Бесполезно ругаться, что у меня так нога затекает. Отодвинется, повозится, а потом опять пристроится. Темнота на улице только добавляет уюта. Бабье лето за окном надрывалось воем ледяного ветра и стуком холодного дождя. Хотя нет, стучали в дверь, и очень некультурно стучали. Барабанили. Кажется даже ногой. Дверь открыл я. И застыл в обалдении. Вернее, мы оба застыли в обалдении, не ожидав увидеть друг друга. На пороге стояла Женя. В ЛЕТНЕМ брючном костюме, розовом и прозрачном. На улице градусов пять, не больше, и дождь. Поэтому я подумал, что кружевное бельё насквозь видно из-за намокшей ткани и поскорей втащил Женьку в дом. Но простуда ей не грозила. Не в этот раз. Костюм просвечивал сам по себе, придавая телу красивую перламутровость. Капельки воды в замысловатой прическе оказались блестками. Волосы выглядели пластиковыми, так были «залачены», и аж захрустели, когда она их слегка поправила, но все равно это было красиво. Только запах лака убивал, как химическое оружие. Босоножки с блестящими камушками и на офигительных шпильках. От камушков сразу брызнули в разные стороны «зайчики». Хотя, может, бликовали не камушки на босоножках, а колье на шее. Или длиннющие, до плеч, серёжки. Она вся была такая… блескучая. И предназначалось всё это великолепие не мне. Да я и не претендовал. Очень нужно. Просто в спортивных брюках, любимой толстовке, растрепанный, я чувствовал себя замызганным скотником. Женя смерила меня презрительным взглядом, скривив алые, жирно намазанные губы. — Я пришла за своим мужем. Где он? На шум (или на голос жены?) вышел Гриша. Стало совсем тесно и как-то… душно? Хотелось побыстрее на воздух, но путь перекрывала Женя. Насколько было можно, я растёкся по стене. Смотреть на неё было по-настоящему страшно. В голову лезли фразы типа: «Карающий меч в её длани», «Не смотри в глаза Горгоне», — и прочая жутковатая чепуха. Я повернулся к Грише. Неподдельный ужас на его лице мог бы насмешить меня, только было не до смеха. Я осознал, что это конец. Вот сейчас он очухается, они поговорят и всё. Всё хорошее, рано или поздно, заканчивается. А на моё «семейное счастье» время не отмерялось совсем. Уворованное оно. Мозгами-то понимаю, что так и должно быть. Морозов должен вернуться в семью, к законной супруге. Да и устоять против такой яркой, зрелой женской красоты невозможно. Понимаю, а все равно мелочные, злые мысли крутятся: «Значит, нищий калека не нужен был, а не нищий и не калека понадобился, сразу мужем стал. А где ты была полтора года?». — Что с детьми? — оказывается Гришка просто напридумывал себе разных ужасов. Женя растеряла боевой пыл. Она не ожидала, что единственно возможной причиной её появления муж посчитает беду с детьми. — Что с детьми? Ничего, утром всё нормально было. — Утром? Ты, что их не видела с утра? — А что такого? Не маленькие уже. Да кто бы говорил! Ты! Отец называется! Бросил детей, жену! Поселился в бомжатнике. Шалавы от вас не вылезают… Дальше словесный понос я слушать не стал. Передвинул Морозова (сгоряча и не то сможешь) и ушёл в зал. Включил звук погромче. Сейчас они уйдут, и я напьюсь. В одиночку можно будет и ругаться, и плакать. Пьяному можно. — Ва-а-аль?! «Чего ты канючишь, спрашивается? Собирай шмотки и иди. Жена и дети ждут. А мне душу не трави, не выдержу, сорвусь. Извинения мне твои тоже не нужны». А он словно подслушав: — Валь, ты прости. Я ей твою куртку отдал. Там холодно, а она раздетая. Мы тебе другую купим, — не успеваю ещё поверить, а уже пробирает страх за Женьку. Она одна будет возвращаться ночью. — Ты почему её не прово… Такого мата я не слышал НИКОГДА. Тем более от женщины. Не фига себе, конструкции! А громкость? Она же на улице, а окна закрыты! «Рупор Ельни». Завтра даже глухие будут знать, что примирение супругов не состоялось. Представляю, какая радость сплетничающей Ельне. Теперь до самого Нового года будет, о чём поговорить. Угрызения совести испарились без остатка. ЭТУ женщину точно провожать не нужно. Тот, кто не спрятался и попался ей по дороге, сам виноват. Эпилог. Верю я, ночь пройдет. Сгинет страх, Верю я, день придет. Весь в лучах. Он пропоет мне новую песню о главном. И. Сукачев. «Верю я» Мы напились. Вдвоём. Стресс оба пережили. Оба и сняли. Морозов даже перестарался, а я в относительном порядке. Привычка. И всё-таки хорошо, что завтра не на работу. И вообще, хорошо. Под ухом перестук Гришкиного сердца. Надо перелечь ему на руку. Мало сердцу нагрузки после ударной дозы алкоголя, так я ещё давлю. Ну вот, захрапел. Сколько раз он меня будил посреди ночи своим храпом, не сосчитать. Пробовал переворачивать на другой бок. Здоровый, зараза. Зато, локтём в бок — действует безотказно. Я мог бы попробовать мануалку в ход пустить. У меня в конспектах где-то есть, как лечить храп воздействием на определённые точки. Мог бы, но не хочу. Вот такой я эгоистичный свин. Мне нравится, когда по дому разносится храп. А в случае чего, всегда можно ткнуть локтем.