Чистое небо

Мы живем с теми решениями, которые принимаем.

Это и есть мужество.

Надо уметь отвечать за свои ошибки.

М. Л. Стедман, «Свет в окне»

— Война — странный предмет, — говорит он наконец, и Марина замирает на середине движения. Она не берет чашку, за которой тянулась, не откидывается снова на спинку дивана. Она так и сидит, наполовину наклонившись, с протянутой и зависшей в воздухе рукой, просто потому что он наконец говорит, а она ждала этого так долго. Не односложных ответов, не фраз, небрежно брошенных и моментально прикрытых шутками, пустыми словами, предложенным чаем. Он говорит, и она боится спрашивать, не смеет перебивать, потому что война — действительно странный предмет, как и то, что она делает с людьми. — Война — это очень странный предмет, — повторяет он, выделив «очень» голосом. — Винни-Пуха помнишь? Нет? Неважно. Она где-то есть… но это всегда где-то далеко. На страницах газет, заголовками однообразной ленты в соцсети, неуместно жизнерадостными голосами дикторов в перерывах между тупыми сериалами и рекламой памперсов. И параграфами в учебниках, где всегда черным по белому написано, кто именно победил и как славно, и кто именно проиграл и как позорно. Он замолкает, она слышит тишину: гул сплит системы, шуршание кошки в углу, дыхание, сбитое и неровное, собственное. В такие моменты Марине кажется, что он не дышит. В такие моменты ей кажется, что он не живет. Особенно, если не видеть его глаза. — Ха, победил и проиграл, — задумчиво произносит он с густой иронией. — Категории уровня пластиковых солдатиков из самого дешевого набора для детей от пяти лет. Но, знаешь, война всегда где-то там — не более чем феномен, интересный или нет — это уж на любителя. Не более чем слух. Всего лишь слово с простым и понятным значением. Всего лишь слово. — Одно из многих, въевшихся, черт, в повседневность, как блядское пятно кофе в светлые обои: экономика, налоги, гороскопы, коррупция, война, чья-то новая машина, чья-то старая жена и молодой любовник, взрыв и парад, мертвые дети, вечно живые политики, — он замолкает снова, глубоко вдыхает и продолжает уже медленнее, спокойнее: — И вот в этой повседневности, представь, в бледно-желтой луже света одинокой кухонной лампочки, где ты стоишь, избегая взгляда в окно, потому что за ним темно, ноябрь и понедельник, мастеришь себе нехитрый завтрак под бубнеж привычного госканала — очередные сводки о каких-то там боевых действиях на какой-то там границе волнуют тебя до черта меньше, чем депрессивно так соскользнувший с ножа кусок колбасы, — он фыркает, наклоняет голову. Черный-черный профиль, как нарисованный на фоне рассеянного света. — И ты вот жуешь свой обесколбашенный бутерброд под дрыгающийся ролик модельно выглядящего военкора, дергаешь ногой синхронно с судорогой земли под пальнувшей ракетной установкой и думаешь, что начальник у тебя мудак, и отчет не дописан, и автобус вечно ходит не по расписанию, а по известному месту, и колбаса вообще кончилась. Он выдыхает влажный смешок, облизывает губы. — И если вдруг ты задумаешься о войне, если вдруг задумаешься глубоко достаточно, чтобы от этого стало страшно — все, на что тебя хватит, это мелкое и облегченное «хорошо, что это не у меня». Война ведь всегда где-то не у тебя, правда? Всегда где-то далеко. Марина молчит. Он усмехается, кивает сам себе. — И знаешь еще, война никогда не начинается с предупреждения или прогноза. Ни один синоптик не может предсказать, что, мол, завтра, в районе Хамовников и Филевского парка с полудня до трех будет дождь и ковровая бомбардировка, — он смеется, запрокидывает голову. — Война начинается только в учебниках. Нет такой вещи, как «начало войны». Это брехня. Оно всегда завтра, всегда вчера, никогда не сегодня. На самом деле это больше похоже на «где-то там какая-то война», а в следующий момент… Это бестелесное слово, — продолжает он после паузы, — обретает для тебя звук, с каким дрожит оконное стекло и грохот, такой, что сначала чувствуешь его телом, и крик, который никак не может быть, который не похож даже на человеческий, но оказывается им. И это оказывается крик твоей матери. И ты ни в жизни бы не поверил, что человек может издавать такой звук, но потом ты синхронизируешь звук с картинкой. И оказывается, что твоя мать может издавать этот звук. И оказывается, что пыль и запах гари и какой-то горькой химозы распространяется мгновенно и сразу въедается в ноздри. И оказывается, что взрывная волна действительно вышибает стекла. И оказывается, что твоя охранная собака уже давно забилась в самый темный угол квартиры. И оказывается, что люди очень медленно понимают, что произошло. Марина все еще молчит, он трясет головой, смеется хрипло и влажно. Он не плачет, она бы заметила слезы, но это близко, так близко, что почти больно. — Оказывается, люди могут умирать целыми домами, многоэтажками, — говорит он, и плакать хочется уже ей. — В этих домах жили твои друзья, одноклассники, участковый врач и учительница по русскому и литературе. А она тебе нравилась. Оказывается, тебе никогда не бывало по-настоящему страшно и то, что ты видишь — намного страшнее любого слова, всех слов вместе взятых, и то, что будет дальше — намного страшнее того, что ты видишь сейчас. Но дело в том… — он усмехается снова, горько и иронично, встряхивает головой, а потом наконец смотрит на нее, и его глаза — бездонные черные провалы. — Дело в том, Марин, что на самом деле тебе — не страшно. Это просто крики и слезы, которые продолжаются и продолжаются, это чужой страх, он почти липкий, и он душит, он давит на грудь и не дает вздохнуть. Это холод, грязь и серое небо, которое больше не бывает голубым. И это все еще война, и люди все еще умирают, но, понимаешь, Марина, ты не думаешь о них, потому что ты просто хочешь сбежать, ты хочешь сбежать на войну, на Аляску, на небеса, в хренов кромешный ад, куда угодно — только подальше. Чтобы не видеть это. Чтобы не слышать об этом. Чтобы просто — быть. Ты никому об этом не говоришь, об этом нельзя говорить, но ты так хочешь. Он криво улыбается и облизывает губы, прежде чем продолжить, и дальше — это тише, интимнее, и он наклоняется к ней, словно делится самой большой тайной: — И однажды, — шепчет он, — ничего вроде бы не меняется, и в твоей комнате все еще холодно и темно, и дождь оставляет грязные следы на стекле, потому что пепел, потому что копоть, ну, или так нам говорят по телевизору. Там много говорят, убедительно прям, например, что враг далеко от города, что скоро подпишут союзные договоры и все закончится. Они говорят, а ты не веришь ни единому хренову слову, потому что небо все еще разрывается по ночам, потому что небо серое, а в соседней комнате все еще рыдает мать. И у них, где-то там, у них война, и она и у тебя тоже, но твоя война — это холод и пустота, это слезы и крики, это такое отчаяние, от которого хочется умереть. И ты так счастлив, когда хоть что-то отвлекает от этого, так, блядь, невменяемо счастлив, что цепляешься за любую возможность. Ты скучаешь по отчетам и мудаку начальнику. Да ты по всему скучаешь. И однажды, — он смеется, качает головой, — ты находишь повод. Это что-то. Мелочь, вот такая милипиздрическая хренька. Реплика в репортаже между строк, чей-то звонок, чье-то письмо. Это что-то, что извинит твой побег, ну, или ты так думаешь, но правда в том, Марина, что эти извинения — они не нужны твоим родным или обществу. Они нужны тебе самому. Поэтому — повод. Поэтому ты находишь его и бежишь. Бежишь так быстро, как можешь, так далеко, как можешь. Ты говоришь себе, что хочешь кого-то спасти, кому-то помочь, что это во благо, но на самом деле ты просто охренеть как хочешь сбежать. А тебе некуда бежать, потому что война, но знаешь, когда нечеловечески крики становятся привычными, и ты просто такой: «О, мама», — война выглядит не худшим решением. И тебя никто туда не звал, а ты идешь на войну. Ты собираешься. Личные вещи по весу, и ты ни хрена не знаешь, как их отбирать, и берешь гору мусора, но ты собираешься и сбегаешь, потому что в глубине души ты знаешь — ты же не идиот — что все твои доводы никого не убедят. Подтереться только твоими доводами. Ты сбегаешь, пытаешься сбежать, и, разумеется, как в дурном кино, ты слышишь голос за спиной, слышишь этот остоебенивший плач, и ты готовишься драться, но тебе просто… — он смеется и облизывает губы снова, закрывает глаза, запрокидывает голову. — Тебе просто отдают что-то, что ты забыл. И все. Это тишина. Это, знаешь, момент, когда войны не существует, ничего не существует, и ты не можешь подобрать слов, не можешь ничего сказать, чтобы не остаться или не оказаться последней тварью, и единственное, что у тебя получается — пообещать вернуться. А они, ну, они знают, что ты не вернешься, потому что ты уходишь на войну. Война не пришла к тебе, она никогда не приходит, но ты — идешь к ней. Магомет, блядь. И они вот плачут, на лестнице, в тапочках, а ты уходишь. Гордо и красиво, как всегда уходят герои. Это настоящий образ, его любят в книгах и фильмах, его любят в мотивационных роликах, его приводят детям в пример, — он трет рукой шею и как-то растерянно смеется. — Они, знаешь, так деликатно молчат о том, что «герой» заплачет, как только за ним закроются двери, как только он завернет за угол. Они молчат о том, что он больше никогда не сможет смотреть себе самому в глаза. Если не умрет. Он пожимает плечами, берет со стола одну из чашек, откидывается на спинку дивана, и Марина наконец отмирает, следуя его примеру. Она все еще ничего не говорит, просто сидит, глядя на него, глядя, как дергается горло, когда он пьет, как едва заметно дрожат пальцы. Это долгая пауза, очень долгая, даже кошка успевает прийти к ним и устроится где-то у его колена, тыкаясь лбом в ногу и напрашиваясь на ласку. Он рассеянно чешет ее между ушей, вздыхает, опускает ладонь на пушистую, белую спину. — Я не умер, — наконец говорит он и повторяет снова: — Я не умер.