наш будильник звенит в восемь

- Давно? К людям с цветным зрением обыватели, не знакомые с ними лично, относятся с недоверием, опаской и неприязнью. Филу не случалось знать ни одного такого человека до того, как он попал в столицу. Оказалось, что для Москвы тот, кто знает истинное значение слова "зеленый" - не такая уж и редкость. Здесь их почти не боялись, хотя иногда все же почтительно обходили стороной. Никогда не угадаешь, что выкинет такой человек. Он знает, что ты можешь надеть вместе абсолютно не сочетающиеся по цвету вещи - тогда как для тебя они будут идеальным комплектом из брюк тридцать второго серого и рубашки шестьдесят второго. Он может писать картины для тех, кто способен оценить их по достоинству, он может стать автором прекрасных романов - Дэниэл Киз, например, обладает цветным зрением - говорят, у таких людей даже способностей к музыке больше. Считается, правда, что они не умеют любить по-настоящему. Точнее, не могут знать наверняка, кого они любят - а потому зачастую несчастны и одиноки. Помимо этого, Фила с его нормальным зрением утешало то, что природу даже эти люди видят в палитре "131-серый". И, конечно, до кошек им по-прежнему было далеко. За кулисами группки реквизиторов натыкаются друг на друга, Кунчиц потирает ушибленное стулом колено, из неотлаженных динамиков орет музыка. Ярченко, дрожа от тихой ярости, грубо двигает с места на место москвичей, Шпеньков громко чихает, дагестанцы вполголоса распеваются. Посреди всего этого безумия недвижный и безмятежный Стогниенко задает подошедшему Филу вопрос. - Давно? – негромко, но отчетливо повторяет он, едва двигая губами. - Два дня, - отвечает Воронин. – Как ты… - Во-первых, неважно. А во-вторых, не знаю, кем нужно быть, чтобы этого не замечать. - Не замечать чего? – возникает рядом с беседующими Тимур. - Ты обуться забыл, - сообщает Миша. Бабъяк исчезает так же внезапно, как появляется. - И ведь вернется, - говорит Стогниенко. - Так что давай потом. Усмехается, замечая покорность отползающего в сторону Воронина: - Только я тебя умоляю, не смотри на него так. - Рассказывай, - Миша глядит на чистое светлое небо, намеренно не поворачиваясь к Филу. - Нечего рассказывать, - пожимает плечами Филипп. – Это ты мне… - Ты мне, - передразнивает Стогниенко. – Вконец обнаглели. Мог бы и не помогать. Больно надо с вами возиться. Солнце накрывает рваным облаком. - Он был серый. Всегда, - начинает Воронин, посмотрев по сторонам и переходя на громкий шепот. – А позавчера вечером...не знаю. Мы – ничего, я – ничего. Просто – оно само. - Думал об этом раньше? - Думал, - честно признается Фил после недолгого молчания. – Не один раз. Но потом – время, и как-то улеглось. И тут – на тебе. - И живи с этим, да, - задумчиво произносит Миша. – Ну, не страшно. Хорошо, что я всегда рядом, - хмыкает он, похлопывая Воронина по плечу. – Знаешь, что такое «желтый»? - Не представляю. - А если подумать? - Солнце желтое. - Допустим, - терпеливо отвечает Стогниенко. – Берешься предположить, что еще? - Небо, - тоскливо берется предположить Фил, решительно не понимая, чего от него хотят. - Где вас таких откапывают, - вздыхает Миша. – Пиджак у него желтый. Неужели так сложно? Воронин выглядит таким подавленным и сбитым с толку, что Стогниенко проглатывает смешок. - Не теряйся. Это не так страшно, как кажется сначала. Не первый серый, конечно, но и не высшая математика. Лучше бы математика, в ней-то Воронин разбирается всяко лучше, чем в "желтых" и тем, что с ними делать. Фил долго молчит и глядит на солнце, на небо. В его воображении, наслаиваясь друг на друга, появляются цвета, ставшие в последние несколько часов особенно яркими. Вместе с оттенками на поверхности проступают вопросы; ответ на каждый из них Воронину хочется знать немедленно. Хотя, на самом деле, все вопросы сводятся к одному, самому главному. Филипп с надеждой смотрит на Стогниенко, и, запинаясь, спрашивает: - А он?.. - Нет, - качает головой Миша.