наш будильник звенит в восемь

Они замирают в одном из коридоров ЦАТРА, в полумраке, подсвеченном с двух сторон люстрами холлов. Нет ничего, кроме щеки и плеча Азамата, нет ничего, кроме руки Абрамова, сжимающего в кулаке полу пиджака. Нет звуков, кроме приглушенных расстоянием и дверьми голосов на сцене, смешков, шума декораций. Кажется, падает тумба. Какое кощунство, думает Мусагалиев. Они сталкиваются потому, что не хотят друг друга видеть; и лабиринт лестниц и перекрытий сводит их в пустом мрачном коридоре. Ваня тараторит что-то малопонятное и неубедительное, выпуская из свободной руки шарф. Мусагалиев обнимает Абрамова, и тот замолкает. Благодаря этому объятию случаются вещи. Азамат видит только очерченную светом колонну и осколок каменной лестницы. Слишком пафосно, думает он, слишком вычурно для недавних студентов, срывающих голоса и нервы за кругляшок желтого цвета и некрасивую металлическую птицу. Ваня видит только плечо Мусагалиева, потому что тот оказывается выше. Заглядывая за него, видит еще и Трыкина и одними губами делает ему «брысь». Трыкин послушно «брысь», и мир снова сводится к Азамату. Абрамов слышит звон бутылок и детские смешки, слышит рявкающий осаждающий голос, перетекающий в шершавое шуршащее признание. Первое испуганное прикосновение переживает тысячу «сейчас сюда придут» и «на нас же смотрят» и превращается в твердое и уверенное «плевать». - Больше так… Ваня дергает Мусагалиева за пиджак, и тот замолкает. Хотя ему нужно много сказать. Нужно сказать, что Абрамов одевается не по сезону и совершенно не бережет пальцы и вообще здоровье. Нужно напомнить и посчитать, в который раз они столкнулись так, разойдясь по разным сторонам сцены, здания, города. Нужно извиниться за то, что он не хочет такой беготни по самоустановленным лабиринтам, что где-то там его ждет любимая женщина, к которой он привязан чем-то большим, чем встречи в коридорах и комнатах раз в несколько долгих и болезненно проживаемых дней. Ему надо столько объяснить и за столькое попросить прощения, а он только и произносит: - Я люблю ее. Очень. - Я знаю, - отвечает Абрамов, открывая глаза и выпуская из пальцев пиджак. Становится очень тихо. - Все в порядке. Правда, - Ваня быстро наклоняется, чтобы поднять шарф. – Не можете же вы, князь, любить сразу двоих, - добавляет он, перебирая торчащие нитки. - Не могу. - Это из «Идиота». Там Мышкин и эти… - Я понял, - улыбается Азамат. Нитки рассыпаются в Ваниных пальцах. Он берет свой пакет, набитый обрезками, бумажками, такими же, как у него в руках, шарфами. - Как думаешь, мы разойдемся когда-нибудь? Нет, думает Мусагалиев. Абрамов бесшумно соскальзывает с залитого мягким светом осколка каменной лестницы. Не для этого случаются вещи.