Дом Марко

Фарфоровая женская рука пляшет по ободку сервизной чашки и уже вот-вот ее опрокинет. Дилан, сосредоточивший на действии все свое пристальное и притом нарочито равнодушное внимание, начинает чувствовать, как грудь его поднимается с каждым вдохом все выше, и ему уже скоро будет неподвластно это скрыть. Он жадно ждет повода. Чашка звякает о край, взрывается серебристой пылью и отбрасывает от себя осколок. — О, прости, дорогуша, — щебечет Сандра. — Я возмещу тебе ущерб. Скажи только, где покупал. Дилан молча поднимается, делает два медленных, сонных шага, поднимает блюдце и вдруг с яростной мощью мечет его в стену, заставляя Сандру вздрогнуть. Прежде, чем он хватает ее за шею, девушка успевает прошипеть: — Надеюсь, это не посуда Марко... Снова выстрел. Дилану хочется затолкать все оброненные ею слова назад в глотку. Хочется отторгнуть собственную кожу, слишком тонкую, за которую они проникают, так легко добираясь до нервов. Кресло, в котором секунду назад сидела Сандра, переворачивается, уплывая от ее безуспешных попыток опереться, когда тело поднимается в воздух, схваченное крепкими ладонями за горло. — Нет, это не посуда Марко, — сквозь зубы проговаривает Дилан и теперь жестко нажимает вниз, заставляя девушку опуститься лицом к самому ковру. Его пальцы разжимаются, широко раскрываются, пробираясь выше, и захватывают в кулак волнистые пышные кудри. — Так что же ты тогда так разгорячился, малыш... — сипло выдыхает Сандра, и в ее браваде ясно слышится подавленный испуг. Волосы склонившегося и прижавшего ее сверху Дилана раскачиваются у виска. — Ты портишь слишком много вещей в моем доме. Этот звенящий басами голос кажется теперь совсем незнакомым. Сандра не может определить, это все еще часть игры, или начало какой-то новой, непознанной и опасной реальности? Впрочем, месяц — слишком недолгое время, чтобы игра начала уступать действительности. — Вот как? Твоего дома? А я думала, это дом Марко... Еще один щелчок спускового крючка. Маленькое тело Сандры непросто вытряхнуть из кукольных джинсов — слишком мала масса. Секунду он размышляет — не потрудиться ли сначала закрыть ей рот ладонью. Нужно заткнуть ее любым способом. Но ремень уже удается стащить на достаточное расстояние. Теперь остается прижать коленом ее икры, ухватить за отставленные острые локти, потянуть на себя и — Сандра сложится сама, как послушная фигурка оригами. Так скоро он ее еще не раздевал. Напрактиковался — еще бы, только разве что в выходные эта девочка оставляла его в покое, отправляясь к родителям в провинцию. Какой удачный оборот. Оставляла в покое. Ты, такой занятой, возвращаешься только к десяти, и с трудом пережидаешь полчаса в этом доме, пока не раздается ее звонок. Каждый раз, когда ты берешь ее, ты повторяешь себе: девятнадцать лет разницы — еще не повод считать ее дочерью. В двадцать четыре иные девицы уже успевают обзавестись выводком отпрысков и мужем-алкоголиком. В доказательство своего рассыпающегося обвинения ты трудишься так, что срывается дыхалка, мучительно вглядываясь в ее затылок и силясь понять — не становится ли она прямо тут, в твоих руках, похожей на тех женщин, что выставлены по обочине западной окраины. Но Сандра не становится. И каждый раз, когда она двигается навстречу, принимая тебя, ты помнишь ее глаза в тот день. Глаза, в которые ты избегаешь смотреть, разворачивая ее спиной. Бедная маленькая девочка, влюбленная в тебя, как эталонная дурочка. За это ты теперь запрокидываешь ее хорошенькую головку, оттягивая пучок светлых, подпрыгивающих от каждого удара волос? Разумеется, если ты сейчас скажешь «хватит, я не хочу больше быть ни за кого ответственным», мир послушается и избавит тебя от неудобств. Это ему ты пытаешься доказать свои неприятие и неспособность как раз в этот текущий момент? В попытке пресечь поток бесконечных мыслей, Дилан отпускает рассыпающийся водопад завитков и нажимает на обе лопатки, наблюдая все более прогибающуюся впадину. Уже не ясно, стонет ли Сандра от боли или удовольствия. Лучше бы — от боли. Это оставляет надежду на то, что она больше не придет. Тогда удастся наказать себя и за безволие, и за страх, и за все те страшные вещи, что испытала и пережила Сандра. Предвкушение наказания и нового круга страданий накладывается на последний выплеск, так что Дилан в конце концов не понимает, испытал ли он хоть какое-то облегчение. Он тщательно заправляет и застегивает брюки — несмотря на насыщенный месяц, ему все еще неловко быть перед ней обнаженным. Затем сам опускается на пол, тяжело перекатывается на спину и накрывает глаза ладонями, неприятно ощущая липкие секреты на своем теле и сильное сердцебиение. Лучше бы он сдох прямо здесь. Если она раскроет рот и снова заговорит про Марко — пусть он сейчас же сдохнет... Когда Сандра несмело прикасается к его волосам, Дилан подавляет порыв закричать. В первую секунду хочется ударить ее, но, раскрывая глаза, он видит напуганное и непривычно нежное лицо — нежное к нему, и любящее — его. Он обхватывает ее за талию и прижимает к себе — снова спиной, — подтягивая колени и сворачивая их обоих в тесный клубок. — Прости меня. Я сегодня перестарался. Прости. Он с удивлением обнаруживает, что к горлу подступил ком, и несколько раз поспешно вдыхает, чтобы справиться с эмоциями. Щекотные волосы лезут в нос. Сейчас около двенадцати ночи, почти уже новое число. Почти уже шестое июля, тридцать первый день без Марко, пережитый месяц. А его запах по-прежнему скапливается во всех углах...