Кого это волнует?

В этой жизни помереть не трудно. Сделать жизнь значительно трудней. В. В. Маяковский

      «Не забудь взять тетрадь, — напомнила я себе. — Май ведь не отстанет, если ты не дашь ему посмотреть».        Я хватаю мой личный дневник, бросаю его в рюкзак и выхожу на лестничную площадку.        Пришлось подождать пять минут, пока дверь, которая находится напротив моей, открылась.  — Ты меня достал! Вечно опаздываешь! — тихо, но с чувством говорю я.        Мне иногда кажется, будто он смотрит в глазок и специально выжидает.  — Ты дневник взяла? — Май улыбается, потому что знает, что взяла.  — Конечно.  — Ну так доставай!  — Потом, не сейчас.  — Да почему не сейчас? — мы выходим из подъезда.  — Потому что.  — Потому что, что?  — Потому что я могу вообще тебе его не показывать, если захочу.        Май перепрыгивает через лужу и оборачивается:  — Спорим, у меня и без блокнота гораздо больше причин!  — Сомневаюсь.       Мы говорим о причинах умереть. В моем дневнике есть несколько страниц, где я записываю, почему жить не стоит. Конечно, если открыть тетрадь с другой стороны, то ты увидишь причины, чтобы жить. Но их гораздо меньше.  — Нет, я не придурок, чтобы думать о суициде, но я ненавижу гораздо больше твоего, — говорит Май и пинает пустую банку из-под колы.  — Сейчас посмотрим. Я ненавижу себя.  — Я ненавижу государство! — подхватил Май.  — Я ненавижу, когда чувствую себя пустым местом.  — Я ненавижу людей.  — Всех?  — Какая разница? — махнул рукой Май.  — Ненавижу стариков и детей, — продолжила я.  — Ненавижу деньги.  — Ненавижу школу.  — Ненавижу…       Май вдруг остановился и внимательно посмотрел по сторонам. Никого не было. Он ударил ногой по колесу красной Тойоты, припаркованной у какого-то жилого дома.  — Ненавижу такой вот красный цвет! — крикнул он, чтоб его не заглушил вой сигнализации.       Мог бы и не кричать. Его бас невозможно не услышать.       Мы медленно пошли дальше.  — Ненавижу эмоции, — сказала я.  — Мне надоело, — бодро говорит Май, а потом у него вдруг загорелись глаза, и он весело спросил, — и знаешь что? Мне всё-таки нравится тот красный. Я тогда не подумал.  — Ты не умеешь думать.  — А зачем? Вместо меня думаешь ты.  — Тот оттенок всё-таки клёвый, — я обернулась к машине.  — Да! Знаешь, я бы хотел, чтоб он всегда был со мной.  — Купи красную майку.  — Скучно. Лучше… Лучше покрашу волосы!        Я делаю лицо в стиле «нет, ничего не получится» и качаю головой.  — Почему сразу нет? — возмущённо спрашивает Май.  — Я не против, но вот учителя в школе…  — А им-то какое дело?  — Они будут против, и всё тут.  — Нет, я всё же покрашусь! Да и осталась последняя неделя учёбы — и лето!  — Посмотрим, — я не хочу с ним спорить.  — Я сегодня спрошу, могут ли учителя запретить мне покрасить волосы.  — Уймись, — я закатила глаза.        Мы проходили мимо какой-то старушки. Нет, не то. Мы проходили мимо какой-то старухи, которая вечно была всем недовольна. Она сидела здесь каждое утро и иногда что-то бурчала школьникам, проходящим мимо.  — Боже, храни королеву! — крикнул ей Май и скорчил рожу.        Май захохотал, и мы отбежали немного вперёд, а старуха ошарашено смотрела нам вслед.  — И всё-таки я ужасно хочу покраситься.        Я не ответила. Он либо уже завтра решит, что это чушь и бредовая идея, либо покрасится во что бы то ни стало.       Май начал рассказывать какую-то забавную историю, а я внимательно смотрела по сторонам. Я терпеть не могу город, в котором живу. В нём нет ничего прекрасного.        Говорят, мир настолько красив, что уже только ради того, чтобы видеть эту красоту, хочется жить. Вот только меня не окружают прекрасные места. Я никогда не была в по-настоящему завораживающих городах и живописных уголках мира. Возможно, поэтому я так уверена, что мир отвратителен.        Но не Май.  — Посмотри на небо!  — Что? — я подняла голову.  — Солнце похоже на пиццу! — весело говорит он.  — Нет, не похоже.  — Но всё равно небо сегодня красивое, — настоял Май.  — А мне-то что? От того, что оно красивое, я не стану счастливее.  — А следовало бы стать.        Я в ответ фыркнула и бросила злой взгляд на него.  — Учись получать удовольствие от мелочей, иначе совсем скиснешь, — улыбнулся Май, а я разозлилась ещё больше.        Он ведь прекрасно знает, что я не могу. Вот не могу я получать удовольствие от всякой чуши. Солнце — подумаешь мне! Что в нём такого? Даже если оно и прекрасно, я никогда этого не увижу. Я настроена слишком негативно. Мои глаза плавят всё, на что бы я не посмотрела.        Когда мы пришли в школу и ждали первого урока, Май вдруг вспомнил о дневнике.  — Достань дневник! Мы уже не на улице.  — Нет, после уроков.  — Нет, сейчас.  — Нет.       И мне бы пришлось его достать, если бы не начался урок.       Я рада, что он начался. Я всегда безумно рада началу любого урока.        Я люблю учиться. Да, звучит безумно, но, если мне что-то и нравится, то это точно учёба. Когда идёт урок, все мои проблемы отходят куда-то на задний план. Всё, что для меня существует в этот момент, — это я и то, что мне нужно понять. Наверное, поэтому у меня отличные оценки и, думаю, неплохие знания.       А вот у Мая нет никаких знаний, но есть приличные оценки. Разумеется, лишь из-за того, что мы друзья и сидим вместе. Некоторые вещи он правда знает отлично, но это никак не касается школы. У него иные знания. Он знает, где можно купить алкоголь, даже если тебе нет восемнадцати; он знает, где в нашем городе достать наркотики; он отлично знает, как нравиться девушкам и что делать, если они на всё согласны; он может перечислить всех участников существующих и распавшихся рок-групп. Школа и уроки ему не интересны, а он не уделяет внимания тому, что неинтересно.  — Крис, — позвал он меня.        С семи лет он зовёт меня Крис. Иногда мне кажется, что он сам уже верит, что это моё настоящее имя.  — Мы договорились, что на уроках ты молчишь, — тихо напомнила я.  — Но это важно, Крис.  — Потом, — шепнула я.  — Но Крис.  — Что? — я сдалась.        Май держал мой дневник и показывал на страницу, где написаны причины жить.  — Я его сам взял, и тут написано обо мне или о месяце?  — Чёрт! Я же просила не лазать в мой рюкзак без разрешения.  — Но ты бы не разрешила.  — Вот именно.  — Да что здесь такого? Я ведь и без того знаю, что у тебя там лежит. От мятных конфеток до…  — Заткнись.       Он немного помолчал, а потом сказал:  — Это ведь не о месяце.  — Не о месяце, — отозвалась я.        Среди других причин, чтобы остаться жить, в этом списке числится Май. Не то, чтобы он так много значил для меня, но ради таких людей хочется жить. Даже если сам ты неудачник, и у тебя всё полный отстой, то можно жить, чтобы хотя бы наблюдать за действительно интересными людьми. Конечно, таких, как Май, во всём мире полно, но ведь таких, как я ещё больше. В тот вечер, когда я сделала эту запись, я решила, что он какой-то особенный. Просто не так уж часто встречаются столь необычные личности. Если ему чего-то хочется, он сделает всё, что угодно, чтобы заполучить это что-то. Если он решил что-то делать, то он это сделает. Если всем вокруг что-то нравится, а ему нет, то он пошлёт всех к черту и выскажет всё, что думает. Но при этом он мнительный, застенчивый и до жути скромный. Но никто об этом не знает, даже я иногда забываю об этом. И это совсем не удивительно. Он хорошо играет роль крутого парня.       Но это только роль.       Однажды, когда мне было грустно, и я всё думала о том, что жизнь проходит мимо, я ненароком добавила в разговоре с Маем, что в американских школах веселее. Это было в средней школе на обеденной перемене. И знаете, что произошло дальше? Май завязал войну едой, как в старых добрых американских фильмах. В итоге, его, конечно, увели учителя и, по-моему, тогда его впервые поставили на школьный учёт. Но зато именно в тот день я решила, что из-за него стоит жить. Ведь хочется увидеть, что он сделает дальше.  — Мы вам не мешаем? — раздался голос учителя над нами.  — У нас есть вопрос! — встал Май, положив под учебник мой дневник.  — Но, молодой человек, у меня тоже есть к вам вопрос. Вы слушали внимательно, поэтому повторите классу, в чем основные проблемы философии.  — Смысл жизни и всё такое. А теперь мой вопрос!       Пусть Май и позволяет себе проявлять в некоторой степени неуважение к учителям, они его всё равно любят. Он может высказывать всё, что думает. Когда нам что-то рассказывают, Май может перебить учителя и сказать, что тот ошибается, и всё на самом деле было не так, как пишут в наших учебниках. Он любит перебивать учителей. Особенно на уроке истории. Май сторонник теории заговора, так что он искренне верит, что всё, что написано в наших учебниках, — ложь.  — Это касается урока? — улыбнулся учитель, ожидая что-то интересное.  — Ещё бы!       «Не касается, совсем не касается» — думаю я.  — И что же у вас за вопрос?  — У каждого человека своя философия, ведь да?  — В некоторой сте…  — Отлично! И вот мы изучаем всё это, чтобы понять, что все люди разные и смириться с тем, что наши взгляды всегда будут расходиться с чужими, верно?  — Это и есть ваш вопрос?  — Нет. Если мы должны признать, что все люди разные, то почему у нас в школе введена школьная форма? Некоторым это не нравится, но школа не хочет этого признать. Школа не считается со взглядами учеников.  — Таковы правила.  — Подростки ненавидят правила.  — Но во взрослой жизни полно правил, и вам нужно привыкнуть к этому. А теперь, я думаю, нужно вернуться к теме урока.       Учитель, наверное, ожидал чего-то более интересного.  — У меня ещё один вопрос, — настойчиво сказал Май.        Настойчивости ему не занимать. Если дверь заперта, он будет вышибать её ногой.  — Подойди после урока.  — Он короткий.  — Что, Май?  — Если бы, например, Крис решила стать блондинкой и покрасила волосы, это бы отходило от взглядов школы, потому что это взгляды Крис?  — Если она хочет стать блондинкой, то пусть становится. Тебе бы пошли светлые волосы, — улыбнулся мне учитель. — А теперь вернёмся к теме и…  — Я покрашу волосы, — шепнул мне Май, возвращая дневник.        Больше он моего спокойствия не нарушал.       Учебный год подходил к концу, а в это время у нас в школе бывают конкурсы по предметам. Я стараюсь избегать таких мероприятий. Я люблю получать знания, но тыкать ими всем в нос и из кожи вон лезть, чтобы доказать, что я лучше остальных, мне совсем не нравится. Но иногда приходится делать то, что тебе не нравится. Эта фраза, кстати, в моей тетради занесена в список «почему жить не стоит».        На алгебре, последнем уроке, когда все самостоятельно решали пример, ко мне подошла учительница.  — Ты записана на какой-нибудь конкурс по предметам?  — Нет, — тихо сказала я.  — Отлично. Просто замечательно. Я запишу тебя на математический, хорошо?  — Нет, — ещё тише говорю я.  — Извини, что? Я не расслышала.  — Нет, — но я сказала ещё тише.        Когда я одна или вдвоём с Маем, мой голос никогда меня не подводит. Но не во всех остальных случаях.  — Ох, черт, она сказала «нет», — вмешался Май. — Нет, не нужен ей конкурс!        Я кивнула.  — Но почему? Подумай хорошенько, я ведь знаю, что ты справишься. Ты обязательно войдёшь как минимум в первую тройку.  — Нет, у меня много уроков. Много нагрузок, — громче, но всё ещё тихо ответила я.       Я врала, и она прекрасно понимала, что я вру.  — Если передумаешь, то подойди ко мне, — недовольно ответила учительница.        Ненавижу отказывать людям. Отказы всех огорчают. И чувство вины начинает давить на тебя.  — Ну ты и мямля, — удивлённо говорил Май, когда мы вышли из школы.  — У меня просто что-то с голосом случилось.  — Не в голосе проблема, а в голове. Все наши проблемы в голове.  — У меня нет проблем.  — Ты хочешь умереть.  — Тише ты! — я обернулась, но никто даже не смотрел в нашу сторону.  — Почему тише? Всем плевать. Смотри! — он запрыгнул на скамейку и закричал, — эй, пацаны! Я хочу сдохнуть! Жизнь — отстой!        Все обернулись, некоторые засмеялись, а Май спрыгнул и подошёл ко мне.  — Всем плевать!  — Да?! Отлично, смотри теперь ты!        Я достала дневник и уселась на скамейку.  — И? — Май сел рядом.  — Сейчас, — я пролистала несколько страниц и указала на список «почему жить не стоит». — Пункт двадцать четвёртый: «всем плевать на тебя».  — И что? Всем и на меня плевать, но я ведь не помышляю о самоубийстве.       Я откинула голову на спинку скамейки и посмотрела на серое небо.  — Ты не так это чувствуешь.  — А как ты это чувствуешь?  — Я чувствую все пятьдесят девять пунктов одновременно, и вот то, что всем плевать, где-то среди них.  — Врёшь. Не чувствуешь ты этого.  — Тебе-то откуда знать?  — Если бы чувствовала, то мы бы тут не сидели. Я имею в виду, ты бы тут не сидела.  — Я просто сделаю это позже.  — Не сделаешь.        В этот момент рядом с нами сел какой-то мальчишка. Я замолчала.  — Ты этого не сделаешь, — повторил Май.       Но я не ответила, лишь указала взглядом на этого мальчишку, который сел рядом с нами. Май вдруг весело мне улыбнулся, а его глаза как-то странно загорелись. Я иногда боюсь его взгляда. У людей глаза злее, чем у волков. Май начал медленно двигаться к мальчишке, а тот просто отодвигался в сторону. Но, когда скамейка кончилась, ему пришлось встать. Он собирался что-то сказать Маю, но не успел. Май вдруг резко и жутко громко обложил его трёхэтажным матом. Я невольно сжалась. С его басом и пылающим взглядом выглядеть устрашающе совсем не трудно. Когда паренёк ушёл, Май повернулся ко мне и премило улыбнулся:  — Я отстоял нашу лавочку!  — Скорее отсидел, — недовольно вздохнула я.        Что за детский сад…  — Так на чем мы остановились? — спросил Май.  — Ты сказал, что я не смогу убить себя. Но я сделаю это. Меня ничего не удерживает. Если захочу, то хоть сегодня. Но я не хочу. Я хочу пистолет. Поэтому пока я просто коплю деньги, а вот лет в двадцать…  — Я тебя не понимаю. Почему ты так хочешь умереть? — с ухмылкой спросил Май.       Он думает, что всё это не серьёзно.  — Потому что причин, чтобы умереть почти шестьдесят, а чтобы жить, меньше двадцати.  — Да что это за причины? — он выхватил тетрадь из рук. — Пункт сорок восьмой: «все будут грустить». Тебе это надо? Погрустят и забудут! Или вот! Пункт пятьдесят третий: «лучше умереть молодым». Умереть молодым — здорово! Но если ты умрёшь молодым, то многое не успеешь попробовать.  — А я и не хочу пробовать.  — Я тебя не отговариваю, просто мне это всё кажется идиотизмом. Это глупо!  — Ты ничего не понимаешь. Тебе лишь бы веселиться и делать всё, что в голову придёт. Ты и не замечаешь, сколько всего плохого в мире.  — Да что же плохо настолько, чтобы из-за этого хотелось умереть?  — Знаешь, я чувствую себя очень ненужной.  — Ты мне уроки делаешь.  — Не в этом плане, — вздыхаю я. — Иногда бывает такое, что я острее обычного понимаю, что я — пустое место. Меня будто бы совсем нет. Вот от такого, жить не хочется.  — Ты о том, что ты — невидимка?       Тут я поясню. Как и в любой другой школе в мире, у нас всё поделено на касты. Мы с Маем сами придумали названия, но это сути не меняет. Есть Авторитеты. Это самые популярные ребята в школе. У Авторитетов есть свита. Отдельно от всех стоят Хулиганы. У них свой мир. И, конечно, есть Лузеры и Зубрилы, потому что, если бы их не было, то Хулиганам было бы просто нечего делать. И последние — Невидимки. Они не относятся ни к какому слою, они просто есть и всё.       Май — Хулиган. Хотя среди Хулиганов он Авторитет.        А я — Невидимка.  — Я о том, Май, что я ничего не значу в целом мире, а не только здесь. Вот зачем жить, если всё равно умрёшь? Так уж лучше умереть не от старости или болезни, а от самого себя. Ты только подумай: умереть от болезни! Это так жалко. Человек должен быть сильнее всего этого.  — Но, Крис, все ведь ничего не значат и живут как-то.  — А я не все.  — Эта причина меня не устраивает. Это не кажется достойной причиной умереть.       Я просматриваю страницы дневника и говорю:  — Ладно, я ничего не значу, а ещё жить просто незачем. Ничего не существует. Я ни во что не верю. Помнишь, мы решили, что мы нигилисты?  — Но это оттого, что мы ничего не признаём. Это не грустно даже.  — Не грустно?! — я так и вспыхнула. — Ещё как грустно! Любви нет. Дружбы нет. Счастья нет. Ничего святого нет.  — Это жизнь. Но ведь тебе выбирать, будешь ты во всё это верить или нет.  — Я слишком умна, чтобы сделать неправильный выбор. Я ведь вижу, что всё не так, как мы думали в детстве. Всё покупается, всё продаётся.  — Я, конечно, согласен, но не всё ведь.  — Всё, — уверено говорю я.  — Быть этого не может.  — Может.  — Нет, — упрямо возразил Май.  — Давай, скажи, что нельзя купить за деньги?  — Друзей нельзя купить. Можно купить шлюху, а вот друга — нет.  — Если у тебя много денег, то вокруг будут крутится и друзья.  — Ненастоящие.  — Значит, ты веришь в дружбу? — я внимательно посмотрела ему в глаза.  — Нужно ведь хоть во что-то верить.  — Вот поэтому тебе и не хочется умирать.  — А в десять тебе хотелось стать известным учёным, — вдруг улыбнулся Май.        И мне правда хотелось. Я была уверена, что стану великим учёным и создам что-то неимоверно полезное. Я представляла, как мне вручают Нобелевскую премию, как я создаю лекарство от рака. Вот только потом я поняла, что нужно прекращать мечтать. Кем бы ты ни был у себя в голове, ты ничего не добьёшься, пока не станешь таким же в реальной жизни. А я знала, что не стану.  — А в тринадцать я поняла, что мне им не стать. Мне никем не стать.       Я опустила взгляд на лавочку. Это ужасно, когда чувствуешь себя бесполезным. А я так чувствую себя каждый день. Даже от сломанного гвоздя больше пользы, чем от меня.  — Но ты можешь! Ты такая умная.  — Этого не достаточно.  — Достаточно! Если стремится к чему-то, то это что-то можно заполучить. Просто нужно бороться. Чтобы жить счастливо, нужно бороться. И иногда нужно бороться с самим собой. Знаешь, в жизни есть кое-что важное…  — Что? — меня распирало от любопытства, ведь Май сказал это очень серьёзно.       Он, вообще, редко говорит серьёзно. Обычно он просто валяет дурака или самоуверенно несёт всякую чушь.  — Жизнь, — рассмеялся он.        Май рассмеялся, а мне отчего-то показалось, что сказал он это вполне серьёзно.  — Шутник чёртов. Ты ведь ничего не понимаешь. Жизнь сложна, смерть безупречна. Поэтому я и хочу умереть.  — Послушай, эти твои причины, чтобы умереть, нормальные только для тебя, — снова весело заговорил Май. — Мне они не кажутся серьёзными. Если у меня бы спросили: «Май, ты был её лучшим другом, почему же она решила умереть?», я бы ответил, что не знаю.  — Но ты ведь знаешь.  — Нет, не знаю.  — Хватит об этом. Я хочу умереть, и всё тут, — устало сказала я.  — Суицид — это не выход.  — А что выход?  — Сделать жизнь такой, чтобы жить хотелось — вот выход.       И мы молча сидели. Я не знала, что ответить, поэтому молчала, а почему молчал Май, знает только он. Но, конечно, Май не может просто сидеть. Ему постоянно нужно что-то делать, куда-то идти, что-то рассказывать.  — Пойдём! Нам ещё нужно зайти в магазин за краской для волос, — бодро сказал он.       И мы встали с лавочки. Сегодня пятница, поэтому нам не нужно спешить домой. Но стоило мне сделать пару шагов, как я споткнулась, и, если бы не Май, упала. Мне сразу же стало грустнее, чем обычно.  — Я неудачница!  — Нет, ты удачница. Успокойся.        И Май улыбнулся так, что я не могла не успокоиться.  — Выходит, умереть — твоя мечта? — спросил Май, когда мы шли мимо магазинов.  — Умереть, но не просто так, а потому, что мне самой этого захотелось, — тихо ответила я.  — Ты больная.        Я не буду отрицать. У меня ничего не болит, но моя голова больна.  — И ты, — взглянула я на Мая. — Я-то волосы в красный красить не буду.  — Ну да, конечно. Покрасить волосы хуже, чем убить себя, — Май почесал затылок и сказал, — отстойная у тебя мечта.  — А у тебя какая?  — У меня её нет.  — Так вот, знай: лучше иметь плохую мечту, чем никакую. Жить без мечты, ещё хуже, чем просто жить. Пожалуй, это можно записать в мой список.  — Но ведь у тебя есть мечта, тебя это не касается.  — У меня есть мечта, но ты прав. Она отстойная. Мечты должны быть далёкими и прекрасными, а тут что? Взял, да и сиганул с крыши. Я это обязательно добавлю в список. Очень грустно, когда у тебя нет мечты.  — Брось! У меня нет мечты, а я и не думаю грустить.  — Это очень странно.  — Нет. Странно вешать нос из-за таких пустяков. Плохо, когда нет мечты, но это не стоит того, чтобы впадать в отчаяние.  — Стоит. Если ты не заметил, я впадаю в отчаяние из-за чего угодно.  — У тебя депрессия, — подняв палец, многозначительно заявил Май.  — Нет у меня никакой депрессии, — я покачала головой.        А жаль. Я думаю, депрессия это очень красиво. Но только если она настоящая. Депрессия — это искусство. В том, что человек слушает одну и ту же песню целыми днями, в том, что он отказывается от еды, носит черную одежду и не спит по ночам, есть своё очарование. Но депрессия пугающая. А всё пугающее привлекательно.  — Нет, Крис. Ты просто депрессия на ножках, — улыбнулся Май.  — Неправда.  — Правда. Ты дикая депра из лесов Африки, которая травит всех своих жертв унынием и отчаяньем, — шутя, начал он.        Но мне стало совсем не смешно.  — Ну так уходи! Уходи. Я несу сплошной негатив.  — Я останусь. Может, когда-нибудь ты истратишь на меня все свои запасы и станешь счастливой.  — Дурак.        Мы зашли в магазин, выбрали нужный оттенок, Май купил упаковку краски, и мы пошли к автобусной остановке. Я не сразу поняла, что идём мы не так, как обычно.  — Мы домой? — удивлённо спросила я.  — Нет. Заглянем к одному моему приятелю.  — Я его знаю?  — Нет.  — Я не хочу ни с кем знакомиться.  — Подождёшь у подъезда. Я к нему ненадолго зайду.  — А зачем?  — За наркотиками, блин, — усмехнулся Май.        И я вспомнила о наркотиках. Никогда не пробовав, я всё равно люблю их. Исчезнуть из реальности хоть на время: что может быть лучше? Я удивлюсь, если алкоголь и наркотики — не единственный способ полюбить жизнь. Кстати, на самом деле я терпеть не могу ни алкоголь, ни наркотики, но тем не менее, я их уважаю, если можно так сказать. Я всегда противоречу себе.  — Ты обещал, что достанешь мне марихуану, — вдруг вспомнила я.  — Достану.  — Но когда? Я так долго жду. Вот мы сейчас идём по дороге, а вдруг меня автобус собьёт? Что тогда?  — Тогда мне не придётся давать тебе травку, и я выкурю всё сам, — улыбнулся он.       В автобусе мы снова начали перечислять, что ненавидим. Я говорила о том, как сильно всё ненавижу и представляла, что мы попадаем в ужасную аварию, и все погибают. Когда я еду в машине или в автобусе, это моё любимое развлечение. И когда все немногочисленные пассажиры отвлеклись от своих дел и стали нас внимательно слушать, Май резко заорал:  — Ненавижу, когда подслушивают!       И мы вышли на следующей остановке.       Это был очень отдалённый район, почти самая окраина города. Май нашёл нужный дом, остановился у подъезда, немного подумал и отдал мне свой рюкзак.  — Посиди пока у подъезда, можешь почитать что-нибудь. Я быстро, хорошо?        И он ушёл. Я обернулась, посмотрела по сторонам. Совсем пусто. В нашем с Маем дворе так никогда не бывает: дети катаются на качелях, орут и играют, старики сидят на лавочках и обсуждают новости. Но в этом месте качели все сломаны, а лавочки исписаны похабщиной. Что же у Мая за друг здесь живёт? Мне пришлось ждать очень долго, а я так никого во дворе и не встретила. Мне успели позвонить родители, сказали, что уезжают на все выходные на дачу. Я ответила, что приду скоро, чтобы они не волновались. Соврала. Я часто вру. Слишком часто.       Первое время я читала учебники, что лежали в моём рюкзаке, но, когда мне это надоело, я снова стала рассматривать двор. Он мне не нравился. Мне, вообще, мало, что нравится.       Всё заставляет меня грустить. Вот, например, этот мерзкий двор. Я уверена, что было бы лучше, если здесь никогда ничего бы не строили. Если здесь был бы лес, то было б лучше. Но его нет. Вместо травы асфальт, а на огромном дереве, которое должно быть свободным, висят качели. Лучше бы не качели на деревья вешали, а самих себя. Я считаю, что это несправедливо: человек убивает природу, которая дала ему жизнь. Но я верю, что когда-нибудь всё изменится. Когда-нибудь природа непременно отвоюет территории, захваченные человеком.        И чем больше я думала над этим, тем сильнее сомневалась в том, что природа сможет дать отпор. И мне стало чуть грустнее, чем обычно. Меня слишком всё волнует. Того, что делает меня грустной слишком много, а того, что делает меня счастливой, наверное, вовсе нет.        Но, согласитесь, то, как люди уничтожают природу, любого здравомыслящего человека расстроит. А ведь когда-то всё было хорошо. На земле всё было прекрасно, пока не появились ужасные и злые твари, которые всё испортили. Я о людях.        Я долго об этом думала.        Когда прошло больше часа, а Май не мог ответить на мои звонки, ведь его телефон лежал в рюкзаке у моих ног, я пошла его искать. Домофона на двери не было, и я смогла зайти в подъезд. Зайти и сразу же выйти. Там было жутко грязно и пахло соответственно. Вы не знаете ещё, что я очень брезгливая.  — Я его ненавижу, — я снова села на лавочку у подъезда.       Май меня действительно ужасно раздражает. Иногда мне кажется, что я его терпеть не могу. Вот только я им дорожу. Каким бы придурком он не бывал временами, но хорошего в нём слишком много. Есть такие люди, которые вас раздражают, но когда их нет рядом, вы замечаете, что их не достаёт. Май как раз из таких.       Он вышел из дома, когда начало темнеть. В нашем городе всегда темнеет как-то подозрительно рано. Или это время так странно летит только для меня.  — Придурок! Ты знаешь, сколько времени я ждала?  — Могла домой пойти. Я бы зашёл к тебе за вещами, — он был пьян.        Я всегда чувствую, когда человек пьян. И, наверное, это странно, но мне нравятся пьяные люди. В них есть что-то такое, чего трезвым не достаёт. Вы когда-нибудь разговаривали с пьяным в стельку? Они, эти пьяницы, занятные люди.  — Я бы не пошла домой, потому что мы договорились, что я подожду.  — Ты слишком… слишком… Забыл слово. Но ты именно такая.        Я улыбнулась. Я зла и обижена, но я улыбаюсь. Я всегда всем улыбаюсь. Если я вас ненавижу, я буду приветливо и вежливо улыбаться. Я — не Май, который пошлёт вас к чёрту, не задумываясь, если вы хоть на долю ему не понравитесь.  — Пойдём на остановку, — говорю я.  — Да! Мне ещё нужно волосы покрасить!  — Давай для начала доберёмся домой.  — Ты только послушай, — но Май не договорил, он едва не упал.        Если бы не скамейка, то он бы лежал на асфальте. Я взяла его под руку и сказала:  — Пойдём, постарайся идти.  — Я могу идти сам, — но он даже не пытался вырваться из моих рук.       Что за дела! Будто мне нечем заняться, как тащить на себе пьяного Мая. Будь он поменьше и легче, я бы не жаловалась, но он ведь тяжёлый. Худой, а такой тяжёлый! Похоже, у некоторых людей в их весе виноваты всё-таки кости. Или это я такая слабая. Наверное, дело во мне.        И я стала думать вслух. Перед пьяными можно думать вслух, они ведь всё забудут.  — Май, я так себя ненавижу. Мне даже помочь тебе тяжело. И, знаешь, я не о том, что тебя тащить нелегко. Ты ведь даже сам идёшь. Это мне не так уж и тяжело, поверь. Но я не могу заставить тебя не пить слишком много, например. А я ведь пыталась! Мы ведь говорили об этом! Посмотри на меня, ты это помнишь?        Я когда-то пыталась объяснить Маю, что алкоголь — вещь прекрасная, но он создан, чтобы разрушать людей. Я и сама-то, не очень в это верю. Мне кажется, я даже могу пить его вместо воды, ведь нельзя разрушить то, что уже разрушено. Но тем не менее, алкоголь — это часть огромной мировой системы. А я эту систему ненавижу. Поэтому и к алкоголю у меня такое же отношение.  — Не буду я тебя слушать. Жизнь слишком коротка, чтобы слушать, — Май повернулся лицом ко мне.  — Эй, да у тебя зрачки расширены! Наркотики?  — Нет. Помолчи.        Мы добрались до остановки и уселись на деревянную скамейку.  — Знаешь, я совсем себя плохо чувствую, — сказала я и тут же добавила, — но, конечно, не физически, а…  — А вот я физически. Фонари такие яркие! — он прищурил глаза.  — Да, фонари такие яркие, а моя жизнь такая тёмная. Знаешь, я чувствую, что мертва. Ты не поймёшь, конечно, ты и трезвый не понял бы, но я будто уже давно умерла. Я и не жила никогда, — какой-то парень подошёл к остановке, но я не замолчала. — Я ничего не меняю и ничего не делаю. Мне нет места в этом мире. Я хочу, чтобы всё было навсегда, чтобы я была либо по-настоящему счастлива, либо на самом деле несчастна, я хочу быть окружённой удивительными людьми и захватывающими событиями. Я не хочу того, что мне даёт реальная жизнь, и поэтому мне здесь не место. Вот тебе сейчас плохо, тебя, наверное, мутит, а мне ещё хуже, мне никак. И… И я несчастна.  — Очень? — как-то совсем по-детски спросил Май.  — Люди не бывает очень несчастными. Если человек несчастен, то это уже очень. Но разве ты поймёшь? — я вздохнула.        Я умею вздыхать. Хорошо у меня получается только учиться и вздыхать. Бывает, вздохнёшь, и это лучше любых слов.  — Это значит, что очень-очень, — сказал Май и тут же поднялся.       Я ничего не делала, а только наблюдала. Пустое место никогда не вмешивается. Просто наблюдает.  — Закурить не найдётся? — спросил он у парня, который стоял у остановки.  — Не курю.  — Нарываешься?  — Успокойся.        «Май его сделает!» — я устраиваюсь поудобнее.        Вот они начинают драться и Май, казалось бы, побеждает, но тут подбегают ещё двое парней и разнимают их. А потом все трое бьют Мая. Меня они не видели. Я ведь просто тихо наблюдаю. Я бы вмешалась: но смысл? А если нет смысла, то и делать ничего не стоит. Поэтому жить не стоит. У жизни нет смысла.       А может, я не вмешалась, потому что решила, что Май это заслужил. Он заставил меня ждать так много времени. А я ненавижу ждать.       А может, я решила, что он сам нарвался.        Но я просто струсила. И вот, как обычно, нашла для себя пару оправданий.       Когда автобус подъехал к остановке, трое незнакомых парней сели в него и уехали. Я подошла к Маю, лежавшему ничком на земле. Присела рядом, достала из своего рюкзака салфетки, усадила его и стала вытирать ему кровь.  — Ты не куришь, — вздыхаю я.  — Да, — он сам берёт салфетку и дотрагивается до разбитой губы. — Но я убедился, что живой. Мне показалось, будто я тоже мёртвый. А мертвому не бывает больно.  — И как? Больно?  — Ещё бы! Я очень живой. Давно себя не чувствовал живым настолько.        Я вдруг улыбнулась, но тут же привычная мина вернулась ко мне.  — Зачем тебе это надо? Я тебя не понимаю.  — Я тоже странный.  — У меня дома никого нет.       О, разве кроме этого мне было нечего сказать? Иногда мой мозг перестаёт работать, и работает что-то другое.  — Я у тебя переночую, — попытался встать Май.  — А твои предки?  — Меня сестра прикроет. Мы уже договорились. Пойдём, я куплю что-нибудь выпить. У меня ещё остались деньги.       Почему он решил остаться у меня, и как он успел поговорить с сестрой? Но я не задала эти вопросы. Я спросила совсем другое.  — Ты уже пьян. Зачем ещё?  — Я чувствую себя отлично. Живой как никогда! Я взбодрился! — он вдруг начал разминаться и показался совсем трезвым.  — Тебе хватит.  — Если ты мертва, то не мешай жить остальным.       И мы всё же купили выпить. Какой-то дешёвый напиток. Я уложила его в рюкзак, и мы вернулись на остановку. На месте, где лежал Май, было немного крови.  — Меня избили, а чувствую я себя отлично, — говорит он.       Всю дорогу домой мы молчали, потому что я хотела спать. Я всегда хочу спать. У меня с этим серьёзные проблемы. Я всегда ложусь рано. Я люблю ложиться рано и вставать поздно. Если бы я могла, то я предпочла вечный сон смерти. Но это глупо. Разве смерть и вечный сон не одно и то же?       Май не выдержал и заговорил, когда я открывала квартиру. Он не может молчать долго. Если меня убивает сам процесс жизни, то его — молчание. Он его боится. Он всегда говорит, что боится молчания, но я-то знаю, что на самом деле Май имеет в виду одиночество.  — Открой мой рюкзак скорее! Сейчас! — уже в прихожей заговорил он.  — Хочешь выпить?  — Потом!       Я открыла его рюкзак, и тотчас он достал краску для волос.  — Ты ведь не хочешь краситься прямо сейчас? — недоверчиво спрашиваю я.  — Хочу.  — Давай завтра. Мне пора спать.  — Вот, выпей. Тут по большей части кофеин. Наверное, — он протянул мне бутылку.  — Не буду я пить эту дрянь.  — Ко-ко-ко, — закудахтал он. — В тебе нет духа молодости! Ни капли бунтарства! Если собираешься умереть, то живи на полную катушку и забей на то, что правильно, а что нет!       Ни черта он обо мне не знает! Во мне есть дух молодости! Молодость — всё, что у меня есть.       Я выхватила бутылку и отпила как минимум треть.       Наверное, алкоголь мне ударил в голову сразу.  — Пойдём в ванную!       И я начала красить его волосы. Я едва не захотела покраситься в красный тоже, но в итоге передумала. Всё прошло успешно и, когда мы ждали нужный срок, бутылка дешёвого коктейля оказалась пустой. Я содрала с головы Мая полотенце. Теперь его волосы были чудесного красного цвета. Не такого красного, как кровь, а такого, как вино. Мне это понравилось. О, как же мне это понравилось!  — Чёртов фрик! — я брызнула на него водой из ванны.  — Ах так! — он выхватил душ и начал меня обливать.        У нас завязалась война, в ходе которой я только хохотала, и кончилось всё тем, что я упала в ванну. Вся одежда промокла. Я всегда была слишком впечатлительной, поэтому сейчас вдруг едва не расплакалась.  — Тише, не плачь, — сказал Май и выбежал из ванной.       Он вернулся с полотенцем. Я вылезла из ванной и снова начала хохотать. Я точно пьяна, но это неважно. Если алкоголь делает меня счастливой, то почему бы не пить его литрами? Или дело не в алкоголе? Но мне плевать. Счастливым или очень грустным на всё плевать. Всё это было очень весело и глупо. Из-за таких моментов, наверное, и стоит жить. Май накинул на меня полотенце, я в него укуталась и сказала:  — Пойдём уже спать.  — Пойдём.       И тогда он взял меня на руки. Так, как жених берёт невесту. Белое полотенце было моим платьем, и я смеялась. Когда он принёс меня в спальню и посадил на кровать, я вдруг перестала хохотать и посмотрела на Мая. Он сидел на полу, прямо напротив меня.       В комнате было темно, но, я могу поклясться, что его глаза светились! И мои, наверное, тоже. Вы видели блеск в глазах у счастливых людей? Увидев однажды, его никогда больше ни с чем не спутаешь.  — Ты весь мокрый, — я стянула с него майку и швырнула её куда-то в угол комнаты.  — Ты тоже, — и он сделал тоже самое. — Мы точно живы, Крис.  — Живы, — отозвалась я и…       И я его поцеловала. Я всегда этого хотела. А теперь, когда у него красные волосы, когда он пьян, его губа разбита и на нём нет майки, я не могла себе отказать. Если мне суждено прожить немного, то я буду делать всё, что пожелаю.       И я его целовала, пока не поняла, что это он целует меня. И когда он начал спускаться ниже, и его губы касались моей шеи, входная дверь хлопнула. Она всегда хлопает чертовски громко.       Тогда мы отскочили друг от друга, и я заметалась по комнате. Первым делом, я спрятала полотенце и майки под кровать, а потом открыла дверь на балкон и указала Маю туда. Он всё понял, и совсем скоро я лежала в кровати, накрывшись одеялом с головой.       Я слышала, как в комнату заглянула мама. Слышала, как она ругалась с папой из-за машины. А потом… Потом я уснула. И спала долго и сладко. Может, я даже была счастлива во сне.       Хорошо, если бы на этом можно было закончить историю. В детстве я всегда не досматривала до конца фильмы и не дочитывала книги, потому что останавливалась на хороших моментах и уходила. Уже тогда я знала, что вечно всё хорошо быть не может. За хорошим всегда следует плохое. Так что это — не конец истории. Это слишком хорошо, чтобы быть концом. Но спалось мне в ту ночь на удивление хорошо.       А вот утром счастье (или это была просто небольшая радость?) куда-то исчезло. Мне было ещё хуже, чем обычно. Как только я открыла глаза, я поняла, что совершила вчерашним вечером большую ошибку. Но, если честно, это меня не сильно волновало. Я слишком привыкла к этому чувству. Каждое утро, открывая глаза, я понимаю, что всё это большая ошибка. То, какой мир, то, какие наши жизни — всё это ошибка.  — Вот чёрт, — вздохнула я.        В квартире было тихо, и я надеялась, что родители ещё не встали. Но нет. Когда я оделась и вышла из комнаты, то услышала их голоса. Они ругались.        «Пожалуй, тебе лучше поскорее уйти куда-нибудь» — подумала я.        Подумала и сразу же вышла из дома. Я шла в штабик. Ещё в детстве, мы с Маем нашли в лесопосадке, около нашей многоэтажки, домик на дереве. Он находится в такой глуши, что мы сразу поняли: это будет нашим секретным местом.       Я шла и думала о том, как Май спустился с балкона. С третьего этажа не спрыгнешь. Да ещё, ко всему прочему, он был пьян. Интересно, что он делал у своего приятеля? Нужно ему позвонить, но я этого делать не стану. Что если он всё помнит? Нет, он не может ничего помнить. Он точно не помнит. Я пыталась убедить себя в этом. Всё, что было вчера вечером, должно забыться и исчезнуть.       Когда я добралась до тайного места, то сразу пожалела.       Там уже был Май.  — Крис!       Я не стала отвечать и села на своё место.  — Мне пришлось с балкона спускаться. Я чуть не упал.  — Но не упал ведь, — холодно сказала я.       Мне плевать на него и на то, что было вчера. Пусть он заметит, как мне плевать. Всем своим видом я показывала ещё большее недовольство, чем обычно. Не было даже моей поддельной постоянной улыбки.  — Ну да, — он замолчал.        Мы какое-то время молча сидели, пока Май не заговорил.  — Слушай… Вчера я…       «Неужели помнит?» — я пристально смотрю. Уловив мой взгляд, он начал краснеть. Май такой застенчивый! Можно быть чертовски застенчивым и скромным парнем, но иметь красные волосы и носить серьгу в ухе. А всё потому что, чтобы выжить и нормально существовать в этом мире, тебе придётся, не снимая, ходить с маской.  — Я помню, что у тебя на запястье вчера увидел шрамы, — говорит он.  — А, шрамы, — облегчённо вздохнула я.  — Да, ничего не скажешь?  — А разве нужно?  — Да.  — Ну, иногда когда особенно грустно, можно резать кожу. Это не так уж и больно, но как-то успокаивает. И мне нравится, как это выглядит. И… Я тут одну теорию придумала.  — Какую?  — Если вот так медленно делать себе больно, то, когда я решу умереть, мне совсем не будет страшно. Я уже привыкну к боли.  — Чем больше ты рассказываешь, тем больнее кажешься.        Я не больная, я грустная. Это разные вещи.  — А ты никогда ни о чём не рассказываешь. И всё равно кажешься больным, — хмуро ответила я.  — То, что я об этом не говорю, ещё не значит, что это меня не волнует, — грубо сказал Май.       Я промолчала, хотя мне и было интересно, что он подразумевает под словом «это». Кстати, Май и вправду мало говорит о себе. И мне это совсем не нравится. Может ему также плохо, как и мне? Наверное, люди, которые умерли от печали, никогда не рассказывали о том, что они чувствуют на самом деле. Может, Май умрёт от печали. Пусть умирает.  — А вообще, мне нечего рассказывать. Это ведь ты всем вечно недовольна, — пожал он плечами.  — Я просто это показываю. Все чем-то недовольны. Сам ведь ненавидишь пол мира.  — Весь.  — Что «весь»?  — Ненавижу весь мир.  — Нет, не ненавидишь.  — Если я не помышляю о самоубийстве и руки себе не режу — это ещё ничего не значит. Не нужно это всем показывать.  — А держать в себе нужно? Держи я бы всё в себе, то…  — Что? — вспылил Май. — Что бы было? Ничего бы не было!  — Меня бы не было!  — Только треплешься!  — Да?  — Да!        Иногда я бываю слишком нервной, но это вовсе не из-за моего характера. Я — тихая и скромная натура. Всё дело в Мае. Он из чего угодно может завязать ссору. А я никогда не упускаю шанса поскандалить. И я вовсе не получаю негативные эмоции. Наоборот, когда с кем-то поругаюсь, мне становится легче. Будто оттого, что всё летит к чертям и становится ещё хуже, мне легче. Клин, знаете ли, вышибают клином.  — Да я могу умереть, хоть сейчас! Чего стоит жизнь?! Ничего она не стоит. Ненужный хлам, вот что это!  — Слова! Опять слова! — вскочил с места Май. — Слова — это всё, на что ты способна! Дальше этого не зайдёшь!  — Ещё как зайду!  — Лови!       Май достал из кармана складной ножик и бросил мне. Я никогда не была ловкой, но ножик словила. «Отлично! Сегодня твой день» — думаю я.  — И что? — я открыла ножик.  — Вот именно, что ничего. Желала бы ты умереть, то давно бы перерезала свои чёртовы вены.       Не знаю, чего он хотел добиться, но сказал он это зря.  — Легко, — я поднесла лезвие ножа к запястью.        Нет, сейчас я умирать не собираюсь. Но и чтобы Май допустил, что я трепло, мне тоже не особо хочется. В любом случае, даже если я и буду резать, то поперёк. Если резать поперёк, то ты не умрёшь. Знаете, это славная метафора. Режешь поперёк — остаёшься живым, режешь вертикально — умираешь. Стремясь вверх, ты скорее всего умрёшь, а если идти по прямой, то будешь жить.  — Ладно, Крис, мне всё понятно. Только пустые слова, — уселся рядом Май.  — Нет, ничего тебе не понятно.  — Но ты ничего не делаешь.       Он победно посмотрел на меня. Будто бы говорил без слов. В одном его взгляде читалось: «Трепло ты, Крис!»       И тут началась борьба. Конечно, я знаю, что не умру. Мне вовсе не страшно. И даже, если я и умру, то это ничего. Я ведь и не хочу даже жить. Да. Я в любом случае закончу так. Я просто не хочу жить. Я закончу суицидом из-за горя, я закончу суицидом из-за счастья. Вот только рука будто бы не слушается и ничего не хочет делать, ведь я уже знаю, что нож — это не тонкое лезвие, которое не причиняет настоящей боли. Нож более грубый, он, если так можно сказать, шершавее. Но струсить я не могу. «Просто резко проведи и всё!» — и я, надавливая посильнее, но обдумано, провожу лезвием.       Это легко, когда ты хочешь что-то кому-то доказать и знаешь, что никаких последствий не будет.       Но я даже не успела довести до вен. Май выбил из моей руки нож. Он испугался. Разве не мне должно быть страшно?  — Дура, ты чего?!       Я рада, что он это сделал. Он должен переживать за меня. Он должен переживать за меня сильнее, чем за себя самого. Я требую того, чего не заслуживаю.  — Сам дурак!       Я быстро спустилась с дерева и пошла по тропинке. Мне отчего-то было очень весело. Истерически весело. Домой я не пойду, я сегодня достаточно наоралась. В штабик вернуться — это тоже не вариант. Поэтому я просто шла по тропинке. Если идти некуда, то хотя бы просто иди.       Тропинка, которую я выбрала, была длинной. Это значит, что у меня впереди много времени, чтобы подумать. И я думала. Я шла, пока не увидела, как впереди тропинка становится всё уже и уже, а потом и вовсе исчезает. «Вот, смотри! Это — твоя жизнь!» — думаю я. А может, и не я. Это просто голос внутри моей головы, может, это и есть голос разума? Но как бы там ни было, я с ним согласна. Дорога, которую я выбрала, ведёт в никуда.       Я остановилась и поняла, что веселье, повисшее надо мной, поддельное. Мне не весело, мне совсем не весело. Я сегодня, кажется, действительно была готова умереть. От этого мне на секунду стало страшно. Как такое бывает, что растут себе дети, растут, а потом решают, что больше им расти не следует? А я ведь всегда хотела застрелиться, а не вскрыться.       Это лучшая из всех смертей. Я бы ушла куда-нибудь далеко-далеко, где совсем нет людей, где кругом лес и тишина, где меня никогда не найдут, выпила бы алкоголя, он ведь, кажется, делает меня счастливее, и, прислонившись к старому огромному дереву, застрелилась бы. И никто никогда не узнает, куда я исчезла. Но у меня нет пистолета. Поэтому я пока ещё поживу. Кто знает, может жизнь мне ещё подкинет причин не умирать.       А потом меня окликнул Май. Я и не сомневалась, что окликнет. Он всегда возвращается. У него теперь слишком много эмоций, чтобы оставаться одному. Он пришёл не потому, что хочет помочь и волнуется, а потому что не хочет оставаться один. Я надеюсь, что он пришёл поэтому. Ведь мне кажется, что все те, кто всегда приходит на помощь другим либо глубоко несчастны, либо рассчитывают на взаимную помощь. А Мая ведь не назовёшь несчастным, да и корыстным тоже не назовёшь.  — Извини, я вспылил, — сказал он запыхано.       Его «извини» никогда не звучат искренне. Если честно, у него ничего искренне не звучит. Он кажется подделкой. А может быть он настолько искренний, что это так непривычно, и поэтому не может казаться правдой. Я не знаю.  — Пустяки, — говорю я. — Ничего не произошло.       Для меня на самом деле ничего не произошло. Мне без разницы, что рукав рубашки вымазался в крови, и где-то в домике, на полу, лежит раскрытый ножик. Мне плевать. Розовые очки детства подростки сменяют на фиолетовые.  — Но ведь произошло, — тревожно говорит Май.  — Хочешь поговорить об этом?  — Если ты не против.  — Мне плевать, — говорю я и добавляю, — но молчать не хочется.       Это значит, что я тоже хочу поговорить.       Мы пошли назад, в сторону домика на дереве.  — Значит, ты правда хочешь умереть, — начал Май.  — Это я тебе уже давно говорила.  — Но ты так много и так спокойно об этом рассказывала, что я не мог поверить. Я думал, ты не всерьёз. Знаешь, показуха и всё-такое.  — Показуха? В этом ведь нет ничего крутого. Это плохо. Это очень неправильно. Желание умереть — это ненормально. Это, как снег в середине мая.       И я вдруг представила, что внутри Мая зима. Иней, сугробы, снеговики и всё в этом роде.  — Так если это ненормально, если ты это понимаешь, то зачем? — ухмыльнувшись, спросил он.       Думает, что я не смогу ответить.  — Ты ведь тоже любишь поступать неправильно, — тихо вздохнула я.  — Но это ведь жизнь!  — Её переоценивают. Она вовсе не прекрасная, она жуткая.  — Нет.  — Она жуткая и страшная. Я бы не хотела рождаться. Почему меня никто не спросил, хочу я родиться или нет?  — Выходит, — он провёл рукой по голове, — что ты и вправду когда-нибудь уедешь в какой-нибудь огромный лес, чтобы застрелиться?       Я ему уже когда-то рассказывала о моём плане.  — Да.  — Не очень-то эпично.  — А я и не хочу эпичности. Это тебе хочется, чтоб тебя знали и о тебе говорили. А я хочу просто исчезнуть. Зима моей жизни настала слишком рано, — я снова представила снег и искрящиеся сосульки на крышах. — Я не люблю этот мир и не хочу, чтобы в нём хоть что-то от меня осталось.  — Тело останется, — улыбнулся Май.  — Его съедят волки.  — Где ты найдёшь волков?  — Я поеду в по-настоящему далёкий и дикий лес. Я хочу умереть на природе.  — Слушай, если бы я хотел умереть, я сделал бы это иначе.  — И как же? Наверняка, пышно и со вкусом.  — Так, чтобы меня запомнили ещё надолго.       Мне стало интересно, я увлеклась и забыла о том, что рана на запястье немного болит.  — Я бы хотел написать что-нибудь на Моно Лизе, а потом бы уже застрелился, чтобы не нести последствий.  — Я не одобряю.  — Ещё год назад одобрила бы.  — Просто тогда мне тоже хотелось оставить свой след.  — А теперь?  — Теперь? Теперь нет. Теперь я понимаю, что не получится. И если и делать что-то такое, то хорошее.        И я вздохнула. Когда-то я хотела стать известным человеком, о котором будут помнить спустя многие века, но стоило мне повзрослеть, как эта мечта растворилась и исчезла. А жаль. Все люди могут стать теми, кем хотят. Но это сложно, поэтому все пасуют, отказываются от мечты и выбирают то, чего проще достичь. Так сделала и я.  — Хочешь свою смерть связать с чем-то хорошим? — вывел меня из задумчивости Май.  — Да. Так ведь тоже можно.  — И как?  — Представь, если бы все самоубийцы завещали свои органы больницам? Если ты не хочешь жить, то можешь помочь тем, кто хочет.  — И почему тебе так не сделать? Это лучше, чем быть съеденной волками.  — Я не хочу. Мне не хочется, чтобы они жили.       На самом деле я вру. Я желаю им помочь и, возможно, если убью себя, то завещаю свои органы какой-нибудь больнице. Но прямо сейчас, в эту секунду, мне хочется, чтобы Май решил, что я плохой человек. Мне всегда хочется, чтобы обо мне думали хуже, чем я есть на самом деле. Не понимаю почему.  — Эй, если ты жить не хочешь, то это твоё дело. А остальных не трогай, — неожиданно резко ответил Май.  — Не буду, — я не в настроении спорить. — Да и за то время, за которое я накоплю на пистолет, я ведь могу и передумать. Можно придумать, что-то лучше, чем застрелиться в чаще леса.  — А можно и вовсе передумать.  — Сомневаюсь.  — А что если список причин, чтобы жить, увеличится?  — Тогда я не смогу убить себя. Это бы значило, что жить стоит. А если стоит, то я бы жила.  — Выходит, всё дело в списках?  — Нет, но они тоже важны. И мне кажется, что пополняться будет только список с причинами умереть.  — Почему?  — У меня, пока мы ругались, ещё одна причина появилась. А причины, чтобы жить уже давно не появляются.  — И что за причина?        Мы остановились у домика. Я вздохнула и сказала:  — Ты.       Май нервически засмеялся.  — Нет, я ведь в другом списке.  — Теперь в обоих.  — Глупо это всё. Какая же я причина, чтобы умереть?  — Отличная.       Мы забрались в домик и устроились на своих местах. Май долго молчал. Обычно его просто прёт поговорить. И тогда он сказал слова, которые мне ещё предстоит однажды повторить ему.  — Слушай, — начал он. — Я иногда, конечно, бываю слишком заносчивым и, наверное, много раз тебя обижал. Но я делал это не специально. Я просто не понимаю, что тебя расстраивает, поэтому иногда и задеваю. Это всегда так. Просто люди не знают, что обижают других. Не вноси в список людей. Ни один человек, даже самый хреновый, не стоит того, чтобы из-за него умирать.       «А самый лучший стоит?» — думаю я и говорю:  — Может, ты и прав. Но я всё же решила, что ты врёшь.  — Почему? — недовольно спросил он.  — Ты говоришь, что никто не стоит того, чтобы из-за него умирали. Ладно, предположим, я не стану записывать тебя в список. Но проблема в том, что ты не настаиваешь, чтобы я тебя вычеркнула из списка о причинах жить. И как так бывает, что никто не стоит того, чтобы из-за него хотелось умереть, но все стоят того, чтобы ты из-за них продолжал жить?  — Да потому что некоторых людей хочется видеть каждый день и нельзя лишать себя этой возможности!  — А некоторых знать не хочется, и почему я должна лишать себя этой возможности?  — Ты настроена слишком критично.        Май снова замолчал. Он долго не говорил, и я решила начать первой.  — А тебе идут красные волосы, — попыталась улыбнуться я.        Но улыбка не вышла. Я так привыкла к грустной мине, что стоит мне улыбнуться, как через секунду лицо возвращается в привычное состояние. Кстати, я часто думаю об одной вещи. Если уголки губ подняты, то это улыбка. Но когда они опущены, у этого нет названия. А почему? А потому что у всех всё хорошо, а если тебе плохо — не показывай. Существует только улыбка, так что улыбайся!  — Нравится? — спросил Май.  — Ещё как, — снова попыталась улыбнуться я.       Но и на этот раз не вышло. Когда мы с Маем вдвоём, когда мы в нашем домике, мы те, кто мы есть. А я очень грустная, поэтому не могу улыбаться.  — А предкам нет. Хотят, чтобы перекрасил, — сказал Май.  — Орали?  — Если бы нет, то я сюда бы не пришёл. Странно, что ты не слышала. Наверное, все соседи слышали.  — Я спала долго.  — О! Точно! Ты ведь вчера тоже выпила. И как ночью, не было плохо?  — Нормально было, но вот утром, — и я вздохнула.  — Что утром?  — Мы ведь в ванной не убрали. И предки запалили, что я пила. Хорошо, что я ушла, пока они думали, что я сплю.  — С ними столько проблем.  — Да, вечно всем недовольны.  — И орут, орут, орут.  — Да, — протянула я. — И знаешь, что хуже всего?  — Что?  — Мы станем такими же.  — Нет, никогда, — хмыкнул Май.  — Станем. Ты так крут, пока молод, вот только вырастешь обычным взрослым. Мы их дети, это у нас в крови. А я ведь тоже не хочу такой становиться. Не видят дальше носа, живут только в своих проблемах и…       Я замолчала: что за смысл ему говорить? Он ведь не поймёт, как сильно я не хочу превратится в кого-то на подобии моих родителей. А ведь я медленно становлюсь, как они. Я замечаю это. Я замечаю это в тысячах мелочей. Мне не нравится то, во что я превращаюсь. Поэтому я и хочу остановить превращение.  — Стать такими же жутко, но мы не станем. Мы ведь другие. Они в нашем возрасте уже, наверное, были такими скучными, как сейчас.  — Май, хватит. Только соль на рану сыпешь. В списке о том, почему я хочу умереть, написано, что мне не хочется становится, как родители. А я знаю, что стану. Все станут.  — И это в списке? Ты воспринимаешь всё слишком близко к сердцу! Жизнь — это не только что-то плохое. Есть ведь столько весёлого. Жизнь, как вечеринка.  — Для меня жизнь, как вечеринка, с которой хочется уйти пораньше.  — Ты просто настроена так. Тебе нужно научиться видеть хорошие стороны у вещей, — покачал головой Май.  — Я уже не научусь.        Разве такому можно научиться? «Что за глупости! Ты всему можешь научиться! Когда-то тебе казалось, что просто невозможно научиться плавать или кататься на велосипеде. Но ты ведь научилась, ты смогла» — подумала я. А потом добавила: «Заткнись, это совсем другое!»  — Крис, я раньше не собирался тебя отговаривать…  — И не стоит, — перебила я. — Ты ничего не добьёшься.  — Если не добьюсь, то ты реально больная и тебе нужно лечиться.  — Больная? Почему все думают, что самоубийцы больные? Думаешь, они психи? Просто они быстрее остальных сообразили, какое дерьмо их окружает.  — Ты смотришь на всё только с одной точки зрения!  — С правильной точки. Жизнь — дерьмо. Разве это нормально, что люди осуждают друг друга из-за цвета кожи, пола или ориентации? Это нормально, что тысячи людей голодают или умирают от рака? А войны? А то, что было рабство? А террористы? Я знаю, что многим людям сейчас плохо. Им очень плохо. Гораздо хуже, чем мне. И пусть я с ними не знакома, но мне всё равно грустно от того, как мир с ними обходится.  — Это часть жизни, — вдруг серьёзно сказал Май. — Всегда было и будет что-то плохое. Без этого нельзя. Но всё это, наверное, стоит того, чтобы увидеть то прекрасное, что есть у мира.  — Нет ничего прекрасного. Всё всегда оборачивается чем-то плохим. Зло побеждает. Всё плохо.  — Часто плохое рождает хорошее.  — Нет.  — Даже, если и так, то это ещё не конец. Мы ведь хотели изменить мир, помнишь?  — Я сдалась.  — А я нет! Ещё можно всё исправить. Можно избавиться от всего плохого! Мы можем бросить миру вызов!       Май совсем не взрослеет.  — Не надо. Не бросай миру вызов, он победит.  — Неправда, — как-то пусто возразил Май. — Это неправда.  — Правда. Ты так думаешь, потому что в тебе много жизненных сил, даже слишком много. Ты не смотришь на вещи реально.  — Я смотрю реально.  — Нет. Ты живёшь не потому, что хочешь изменить мир. Все живут ради жизни. Всё так просто.       Но я знаю, что Май хочет изменить что-то. Я знаю, что он хочет стать полезным. И иногда мне кажется, что он сможет.       Не только те, кто выбирают тяжёлые и нехоженые пути, становятся великими и известными людьми. Гораздо чаще великими становятся те, кто уверено идёт по протоптанной дороге и заявляет, что это он её протоптал. А Май на такое способен.  — Когда ты так изменилась? — сурово посмотрел на меня Май.       А действительно, когда? Я помню времена, когда мы с Маем, сидя на этих же местах, строили планы о том, как изменить целый мир, как стать известными… Я это помню, но самое важное мне не вспомнить. Я не знаю, когда я решила, что всё не так просто. Я не помню, когда сняла розовые очки. И это так странно. Ты изменился кардинально, но даже не помнишь, когда и как это произошло.  — Я не знаю, — тихо сказала я.  — Из-за кого ты стала такой? Кто в этом виноват? Скажи! Кто виноват? Я порву его.  — Да? Тогда тебе придётся порвать меня. Я изменилась из-за самой себя.  — Мне больше нравилось та ты, которая была раньше.  — Мне плевать, что тебе нравилось. Та я умерла. И эта тоже когда-нибудь умрёт.  — Что же ты вечно всё к суициду сводишь? — вскочил Май. — Достала уже!       Я даже не знаю, нравиться мне когда он начинает возмущаться или нет.       Май начал что-то говорить, а я не слушала. От него только шум. Вечный шум. А я шум не выношу. Не следует ли из этого, что я не выношу Мая? Наверное, он мне не нравится. Мне не нравится эта его детская наивность. Вера в лучшее, которой он просто переполнен, мне тоже не нравится. Я ненавижу, когда он раздувает из ерунды крупные ссоры. И мне не нравится, что он даже не пытается меня отговорить. Принял пару жалких попыток и сдался. Он даже не пытается! Он бездействует! Иногда люди, которые ничего не делают, хуже тех, кто делает зло.       Не то что бы я ждала от него поддержки или помощи, но он ведь должен меня переубеждать. Если тебе кто-то близок, то ты просто обязан переживать за его жизнь. А Маю плевать. Хотя это не должно меня так удивлять. Я ведь поняла это уже давно. Сначала я думала, что окружающие не понимают насколько мне грустно, но потом до меня дошло, что всем просто плевать. Никто не волнуется обо мне. И Май обо мне тоже совсем не волнуется. Май ни о чём не волнуется, да ему на всё плевать. И вот это мне, если честно, нравится. Мне нравится, что ему на всё плевать. И мне не нравится, что ему плевать на меня. Не понимаю, как такое возможно.  — Тебе ведь плевать?  — Ты меня вообще слушала? — нервно отозвался Май.  — Нет. Но тебе плевать. Ведь я права?  — Чёрт, — он ухватился за голову. — Всё! Да, мне плевать! Я тут, мать твою, распинаюсь, а ты даже не слушаешь.  — Раз плевать, то я ухожу. И сделаем вид, что не знакомы.  — Мне плевать, — отвернулся Май.  — Вот и замечательно!        И я пошла домой.       Жаль, что возможность плакать — это привилегия детей.       У меня больше нет друга. Я поссорилась с единственным другом и теперь совсем одна.       И так мне даже лучше. Мне даже лучше, если у меня никого не будет. Никто не будет грустить, когда я умру. Мне бы и не хотелось, чтобы мои друзья грустили. А вот если их нет, то они не будут рыдать над гробом.       «Что ты творишь со своей жизнью? Завязывай, слышишь? Ты с этим человеком с детского сада дружила. А теперь всё ломаешь» — говорил голос моего разума.        Но я его уже давно не слушаю. То, что я делаю, имеет даже название. Саморазрушение. Я просто буду всё портить, потому что лучше сделать не могу. А если я не могу сделать лучше, то я буду портить, ломать и уничтожать всё, что ещё есть хорошего. Почему? Потому что я могу. Я могу.       Как бы там ни было, но я знаю, что поступаю неправильно. Когда я поступаю плохо, я это всегда осознаю, но никогда ничего не предпринимаю. Да, Май всё-таки славный, и я даже уже не помню, почему разозлилась. Но я помню, как решила, что не хочу его больше знать, значит, так оно и будет. И я просто перечеркну всё, что было раньше. Мы с ним не знакомы. Теперь я буду совсем одна. И мало, что изменится. Одна или рядом с кем-то, я всегда та, кто я есть. Никто меня не изменит.       Дома меня ждал выговор родителей. Я сделала вид, что с ними согласна и буду впредь их слушать. Я даже сымитировала раскаяние. А они поверили. Я просто поражаюсь их глупости. Надеюсь, когда-нибудь они поймут, что мне верить нельзя. Но я знаю, что они этого никогда не поймут. Они и не знают, что происходит во мне. Знаете, если бы они узнали о моей смерти, то никогда не поняли бы почему я это сделала. Тихий, домашний ребёнок, у которого есть всё, что нужно, и нет никаких проблем в школе, — вот кто я для них. Иногда мне кажется, что если бы они со мной поговорили, то, может быть, поняли. Но стоит им со мной заговорить, я ухожу в себя и, если и отвечаю, то односложно.        Это тоже саморазрушение.       Я уничтожаю себя и, полагаю, мне это нравится. Ведь я даже не пытаюсь остановиться.       Вечером того дня я, запершись в комнате, слушала музыку и резала кожу на руке. Теперь музыка и лезвия — мои лучшие друзья. Они те, кого я никогда не захочу бросить. Особенно музыка. Музыка — это что-то удивительное, это как наркотик, который создаёт иллюзию того, что всё в порядке. Музыка — обезболивающее для души. Я обожаю музыку. Может быть, только поэтому я всё ещё жива. Нет, правда. Иногда мне кажется, что я всё ещё жива только потому, что если умру, то больше не смогу слушать музыку.       Лезвия — это нечто, что стоит гораздо ниже музыки. Но отказаться от того, чтобы резать себя я не могу. Когда-то я ещё чувствовала боль. Я уходила от всех мыслей и сосредотачивалась на тупой боли в руке. Теперь этого нет. Как глубоко я бы не резала, я переношу боль стойко. Это часть моего существования. Я режусь уже по привычке. Мне больше не становится легче. Но это всё ещё успокаивает меня. Когда лезвие врезается в кожу и выступают капельки крови, я понимаю, что могу сделать со своим телом всё, что угодно. Я могу убить его. Это ведь так просто. Умереть так просто. Но, тем не менее, все живут. Может, просто никто об этом не знает? Может, никто не понимает, как просто умереть?       На моей руке несколько десятков шрамов. И не два или три десятка, а больше. Когда смотришь на неё, то нельзя увидеть чистого участка кожи. Всё изрезано. И я не верю, что мне плохо настолько. Наверное, я преувеличиваю свои страдания. Но, тем не менее, я страдаю.       Я отложила лезвие и решила, что стоит завязывать. Мне ведь больше от него не становится легче. Мне только хуже, когда я вижу, что делаю с собой.       Всё ещё грустно. Безумно грустно. Нужно срочно что-то делать, пока я не принимаю слишком серьёзных решений. Если мне не помогает лезвие, то я иду в душ. Это единственное место в мире, которое мне нравится. Только там я чувствую себя собой. Здесь я могу быть наедине с мыслями и знать, что никто меня не отвлечёт. Если я заплачу, то вода смоет мои слёзы. И я смогу сделать вид, что ничего не было. Здесь я в безопасности.        Я вышла из душа только через час и пошла спать.       Я засыпаю с мыслью, что не хочу просыпаться. Мне хочется, чтобы сон меня забрал. Умереть во сне было бы потрясающе. Будто ничего и не произошло. Будто я уснула навсегда.       Я живу не так, как следует жить. Жизнь должна быть такой, чтобы по утрам хотелось просыпаться.       «Сон, забери меня» — я уткнулась в подушку и заплакала.       А потом, как всегда, было утро. По утрам умереть хочется чуть сильнее обычного.       Я не люблю утро. Я всегда просыпаюсь слишком рано и больше не могу уснуть. Поэтому я лежу и стараюсь не думать. Но чем больше я стараюсь не думать, тем больше я думаю. А ещё я люблю мечтать по утрам. Например, иногда, когда я лежу в постели, я надеюсь, что все люди в мире исчезли. Я представляю пустые улицы и удивительную тишину в самом центре города. Это мой рай. Всю свою жизнь я посвятила бы музыке, книгам, искусству и себе.       Но мне пришлось вставать. Не понимая зачем, каждое утро я сбрасываю с себя одеяло и начинаю что-то делать. Какие же люди всё-таки глупые! Зачем уходить оттуда, где тебе хорошо? Да ещё зная, что всё равно придётся возвращаться?       По утрам я пью чай с молоком. Это то, что я делаю всегда. Но, открыв холодильник, я поняла, что молока нет. Я села на пол, обхватила колени руками, и какое-то время просто сидела, пытаясь не сорваться. Когда всё плохо, то новость о том, что кончилось молоко, может стать последней каплей.        Мне пришлось пойти в магазин. Я не очень-то люблю выходить не то, что из дома, а уже из своей комнаты. Но это было утро воскресного дня, и на улице почти не было людей. Я шла, слушала музыку и смотрела на газон. И вся трава была в росе. Любите росу? Я нет. Каждое утро мир плачет. А что по-вашему роса, если не слёзы вселенной? И пусть смотреть на газон очень грустно, но там цветы. И я не о тех цветах, которые специально сажают на клумбах. Они не вызывают у меня уважения. Вот одуванчики — другое дело. Они могут расти даже там, где совсем нет условий, где никто о них не заботится. Нет цветка прекраснее одуванчика. Одуванчики такие простые и обычные, совсем не похожие на изысканные цветы на клумбе, притягивают к себе внимание и кажутся прекрасными в своей простоте. Одуванчики мне напоминают особый тип людей.       Я специально шла в огромный магазин, который был довольно далеко от дома, чтобы подольше побыть наедине с собой. Дома я пусть и сижу у себя в комнате, но я знаю, что снаружи ходят родители. А мне хочется побыть одной.       Я зашла в магазин, где было на удивление много народу. Что ж, так даже лучше. Одиночество нужно смаковать в толпе. Взяв пакет молока, я проходила мимо отдела со сладостями и вдруг остановилась. Смотрю на розовую сладкую вату и вспоминаю, как в детстве мы с Маем ели такую же. Он и сейчас её безумно любит, а я нет. Мне сладкое солёным кажется. «Сахарная вата сделана из паутины сахарных пауков!» — уверено заявлял Май в детстве, а я верила. Но на лице от этих воспоминаний не появилась улыбка. Мы с Маем никогда больше не будем есть сахарную вату вместе, потому что я всё испортила.       Я купила молоко и вернулась домой.        Весь тот день я просидела за уроками. Я забивала голову знаниями, которые мне никогда не пригодятся. Мне приходится это делать. Если мой мозг будет занят ненужной информацией, то на всё важное места не останется. А если я не буду думать о важном, то я, наверное, не буду грустить. Люди, которые волнуются только о том, чтобы поесть и поспать, никогда не грустят. Может, им бывает скучно, но не грустно. Они не знают, что такое грусть. Мало кто знает, что такое настоящая грусть.       Так что забивайте голову ненужной информацией, запоминайте то, что никогда вам не пригодится. Но, пожалуйста, не начинайте думать. Это точно не сделает вас счастливее.       И мне тяжело представить то, что будет через неделю. Через неделю закончится школа. Никаких уроков, только море свободного время. А свободное время, когда тебе грустно, — это худшая вещь. Я должна насладиться последней неделей. Кто знает, может это моё последнее лето, а это — последние школьные дни.       Когда наступил понедельник, я вышла из дома пораньше. Мне не хотелось идти в школе вместе с Маем. Мне не хотелось его видеть и знать. Я не понимаю, что мной движет, но иногда мне кажется, что мне самой хочется страдать. Я не упущу ни малейшего шанса, чтобы сделать себе больно. Я готова сломать многолетнюю дружбу, только бы мне стало хуже, и я чувствовала себя безумно одинокой. Наверное, я настолько привыкла к печали, что, случись что-то хорошее, я испугаюсь и расплачусь.       Что ж. Я справилась. Мне хуже. Мне хуже, и я довольна.       Я шла в школу. Я шла по дороге, по которой всегда ходила с Маем. Но мне было совсем не важно то, что сейчас я иду одна. Когда ты один, ощутить всю боль внутри себя проще. А мне нужно её чувствовать, чтобы помнить, что я всё ещё жива. И я шла, ни о чём конкретном не думая, пока передо мной не появился перекрёсток. По-моему здесь давно должны были сделать пешеходный переход. Сотни детей по дороге в школу проходят по этому перекрёстку. Наверное, им нужна авария, чтобы поставить этот чёртов знак.       И меня вдруг переполнило яростью. Иногда у меня бывают просто вспышки каких-то эмоций. Я ускорила шаг и пошла к тому чертову перекрёстку. Там ехала машина, и я должна была подождать, но не стала. Я просто пошла дальше. Мне хотелось, чтобы она меня сбила. А может быть, не хотелось. Может быть, мне хотелось, чтобы машина не справилась с управлением и врезалась в дерево, и водитель в ней погиб, потому что подушка безопасности не сработала. Иногда тяжело понять, хочешь ты убить себя или всех окружающих.       Но меня никто не сбил. И машина не врезалась в дерево. Мой мозг всё очень хорошо подрассчитал. Я прошла так, что почувствовала, как заколотилась сердце, но под машину не попала. Наверное, в следующий раз, я буду переходить этот перекрёсток с закрытыми глазами. Если глаза не видят, то голова не анализирует.        Прихожу в класс первой, никого ещё нет. Я подошла к нашей с Маем парте и остановилась. Я не буду с ним больше сидеть. И тогда я пошла к последним партам. Теперь я буду сидеть совсем одна. Я буду тихой и стану незаметнее обычного. Постараюсь раствориться.       Я уселась и стала читать учебник. Но любопытство брало верх, и, время от времени, я поглядывала на место Мая. Оно был пустым. Оно было пустым каждый раз, когда я отвлекалась от книги. Даже, когда начался урок, Мая всё ещё не было.       Время вдруг пошло медленнее обычного. И я удивилась. Даже когда я жду чего-нибудь, время не замедляет хода для меня. Я никогда не замечала того, что время течёт мучительно долго. Для меня оно мчится со скоростью света. Вот ты ребёнок, а через мгновенье уже дряхлый старик.       Когда я решила, что Май не придёт, и совсем уже перестала о нём думать, когда я погрузилась в решение сложного уравнения, он ворвался в класс. Все сразу же зашептались о новом цвете его волос, а он, кинув извинение учительнице, сел за парту.       Через пару минут урок окончился. Мая обступили его друзья. Я слышала, как они спрашивали о его причёске и о том, почему я пересела. И почему всех волнуют дела кого-то ещё? Мир был бы прекрасен, если бы никто ни к кому не лез с вопросами. И если бы ещё спрашивали не просто так, а для чего-то! Ведь вся это болтовня — ерунда. Об этом забудут уже через час. Кажется, все люди наблюдают за тобой, и стоит ошибиться — они набросятся. Но нет. Ты им совсем не важен. Все интересуются только собой.  — Я сяду с тобой, ладно? — ко мне подсела Алиса.       «Шла бы ты отсюда» — но я говорю совсем другое.  — Да, конечно.       Поддельная улыбка появляется на моём лице.  — Поможешь мне с тестом по английскому?  — Ладно.  — Отлично.       Алиса… Странно, что она со мной вообще заговорила.  — Что ты оденешь в среду на вечеринку?       Разве я похожа на человека, который ходит на вечеринки? Чего она от меня, вообще, хочет?  — Какую вечеринку?  — О, ты ведь не знаешь!        И она начала рассказывать о том, что её парень устраивает вечеринку, о том, какие напитки там будут и о том, что кто-то, кого я даже не знаю, принесёт ЛСД. Она болтливая, почти как Май. Я едва дождалась урока, но это её не заткнуло. Поэтому мне пришлось слушать её почти целый день, а иногда даже нужно было отвечать.       В конце учебного дня она сказала:  — А ты забавная, знаешь, я посижу с тобой и завтра. И, может быть, поговорю о тебе, насчёт вечеринки.  — О, да? Круто.        Меня, конечно, насторожил уже сам факт, что Алиса ко мне подсела. Ничего хорошего от неё никогда не ждут. Но я уже не прислушиваюсь к чувству осторожности. Осторожные всегда выживают. А я этого давно уже не хочу.       В конце дня, когда Алиса уходила, я смотрела ей в спину. Наверное, она счастливая. Она даже не представляет, сколько всего плохого в мире, ведь это её не касается. И таких, как она, много. Как же много счастливых. Для счастья ведь не так уж и много нужно. Если ты себе нравишься, если ты живёшь в прекрасной местности и тебя окружают милые люди, то, поверь, ты уже счастлив.       Когда Алиса ушла, а я всё ещё складывала вещи в рюкзак, у меня за спиной раздался как обычно весёлый голос Мая:  — Ты это серьёзно? Будешь сидеть с Алисой? С этой стервой?  — Стервой? Ты назвал её стервой?        Меня вдруг накрыло злобой. Я ненавижу Мая. И мне без разницы о чем, но я хочу с ним ругаться и спорить.  — Она первосортная стерва. Её иначе не назовёшь, учитывая, как она себя ведёт, — ответил Май.  — Никогда не смей осуждать кого-то другого! Ты ни о ком, кроме себя, чистой правды не знаешь! — грубо ответила я.       Действительно, какое право он имеет называть Алису стервой? Какое право мы имеем осуждать кого-то? Мы же ничего не знаем. Никто не знает. И даже не думайте мне возражать. Есть такие люди, которые думают, что знают всё обо всех, но они неправы. И если вы из них, то я попробую вам кое-что разъяснить. Вы не думали о том, что слепы по отношению к окружающим? Может, девочка, которая вам улыбается, планирует самоубийство, а парень, которого все считают крутым и развязным, на самом деле жуткий скромняга.       Май помолчал, а потом спросил:  — Почему ты утром ушла пораньше?  — Я ведь тебе сказала, что это конец. Сделаем вид, что не знакомы, хорошо?  — Ты что, всё ещё злишься?  — Я не злилась и сейчас не злюсь. Я уже давно ни на кого не злюсь, — соврала я.        И соврала я так только потому, что мне нравится, как звучит эта фраза.       Мы шли домой вместе. Какое-то время я его просто игнорировала, но это не так просто, ведь Май, не останавливаясь, рассказывал разные шутки. Вот как не смеяться, если тебе жутко смешно? А Май отлично умеет смешить.  — Ладно, ладно, не буду я больше молчать, — согласилась я.  — Сядем завтра вместе?  — Нет, — улыбка сползла с моих губ.  — Но я ведь уже извинился.  — И что? Мне не нужны извинения.  — А что тебе нужно?  — Ты знаешь, чего я хочу.  — Ты снова?  — Я не снова. Я всегда.  — Черт, Крис, хватит.  — Молчу — ты недоволен. Говорю — недоволен. Какого чёрта мы тогда вообще разговариваем? Я же сказала, что всё. Конец. Ты делаешь вид, что нет. А теперь снова недоволен.       Я ускорила шаг, и Май остался позади.       Вот… Сейчас… Сейчас должен догнать и остановить. Но за руку меня никто не схватил. Никто даже не окрикнул. И я, поборов гордость, удивлённо обернулась.       Май стоял на месте. Он и шага не сделал.       И весь его вид будто говорил: «Не уходи, не смей уходить. Мне надоело, и если уйдёшь, то никто тебя возвращать не станет. Мне плевать». Солнце искрилось у него в волосах, а глаза были тёмные, как дно океана. Нет, они казались ещё темнее. Я знаю, что это от тихого гнева. В Мае всегда много чувств, и обычно это ненависть к чему-то. Уж не ненависть ли ко мне в его тёмных, пылающих глазах? Его глаза, и правда, пылали. Как же этот взгляд подходит к его причёске. Как же этот взгляд подходит к нему самому. Можешь ненавидеть меня, но, прошу, оставайся таким. Ты прекрасен, когда ненавидишь.       Но я просто сделала вид, будто остановилась, чтобы поправить волосы. А когда поправила, уже медленно зашагала вперёд. И я знала, что за спиной у меня остаётся Май. И он зол. И я тоже сейчас невыносимо зла. От всего этого хочется, чтобы меня сбил автобус. Чувства контролируют нашу жизнь. И это неправильно.       Если бы Мая не было, то мне было бы спокойнее. Вот бы его и вправду не было. Как жаль, что за убийство сажают. И не удивляйтесь этой мысли. Неужели вы сами не думали об убийстве кого-то? Иногда ведь безумно этого хочется. И что в убийстве такого страшного? «Всё» — подумалось мне. Но разве это так плохо? «Да, что может быть страшнее желания убить кого-то?» — возмутился мой голос разума.       И я знаю ответ на этот вопрос. Что может быть ужаснее желания убить кого-нибудь? Ужаснее этого — желание убить самого себя.       И я просто стала вспоминать формулы, которые нужны в физике. Что угодно, только не эти мысли. Что со мной не так? Какого черта остальные не думают о том, о чём думаю я. Или думают? Наверное, я ставлю себя слишком уж высоко, если решила, что мои мысли уникальны. О, нет… Я снова думаю!       Вот поэтому я просто вспоминаю формулы по физике или термины из биологии, когда иду домой. Это уж лучше, чем думать о чём-то важном. Да и мне нравится физика. А вот вам, наверное, нет. Школьники не любят ни физику, ни химию, потому что не понимают, как они связаны с жизнью. Вот, например, в физике есть закон сохранения энергии. Энергия никогда не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда. А школьники даже не представляют насколько это интересно! Ты — энергия. Ты умрёшь, а твоя энергия всё ещё будет существовать. А химия? На уроке химии я узнала, что неделимые частицы, из которых состоят атомы, никогда не разрушаются. Я состою из атомов, которым десятки тысяч миллионов лет!       Или вот химические вещества. Они ведь так похожи на людей. Например, вода. Моё любимое химическое вещество — вода. И дело здесь вовсе не в том, что без неё всё погибнет. Просто она напоминает меня. Формула всегда одна и та же, а вот сама вода — то пар, то лёд, то жидкость. Она так изменчива.       Сосредоточившись на формулах, я всё-таки дошла до дома без нервных срывов. Я бесконечно долго поднималась на третий этаж, а когда добралась, потратила кучу времени на то, чтобы открыть замок. У меня всегда на это уходит много времени. Мне тяжело отпирать дверные замки. Вечно задумываюсь над тем, как работает этот механизм. Могу минут с десять открывать и закрывать дверь прежде, чем войду.        А когда я вошла, я сразу зашагала к себе в комнату. Мне захотелось посмотреть в окно. Ладно, я вру. Мне хотелось увидеть из окна Мая. Я уже собиралась садиться за уроки, когда во дворе появились такая знакомая, а теперь и такая чужая фигура. Но он не подошёл к подъезду, как я ожидала. Он уселся на качели и, кажется, о чём-то усердно думал.       «Надеюсь, ты додумаешься до того, до чего додумалась я» — промелькнуло у меня в голове.       Иногда я слишком жестока. Но люди, которые много страдают, хотят, чтобы все знали каково это. И я знаю, что это неправильно, но продолжаю желать всем зла.        Как обычно я засиделась за уроками, а когда стемнело, снова выглянула в окно. Я люблю смотреть в окно. Особенно если есть на что смотреть. А сейчас было. На качелях, слегка покачиваясь, сидел Май. Неужели он до сих пор там сидит? Я присмотрелась и заметила рюкзак на земле. Он даже домой не заходил. Что ж, надеюсь, он думает о чём-то очень важном, о чём-то, что заставит его хоть немного понять, какого мне каждый день. Если бы он только знал, он никогда бы не говорил, что ему не важно, что происходит со мной. Это он жестокий, а не я.       Я наблюдала за ним ещё минут двадцать. А потом мне надоело, и я пошла спать. Но уснула я только через несколько часов. Никто не знает, но у меня серьёзные проблемы со сном. Я постоянно хочу спать. Но когда я ложусь, я просто не могу уснуть. А потом, утром, я просыпаюсь раньше всех. Я сплю не больше четырёх часов.       Когда умирала моя бабушка, она тоже совсем не спала. А когда я у неё спросила почему, то она мне ответила: «Старые люди спят мало, потому что они чувствуют, как за ними наблюдает смерть. И им стыдно тратить время на сон».       Наверное, и другая молодёжь, как я, спит тревожно. Молодые люди, которые мыслят, как старики, — вот, кто мы. Всегда, когда я недовольна собой, я ссылаюсь на то, что родилась в ужасное время. Я принадлежу поколению, которое ненавижу. В нём нет ничего хорошего. Сейчас поколение такое, что им и двадцати нет, а все они уже разочарованы в мире, в людях и в жизни. И я такая же.       Да, я такая же. Я разочарованная и уставшая и я не знаю, как до сих пор держусь. Хочется исчезнуть. Особенно ночью. Особенно, когда на часах за полночь, а уснуть не получается и когда голова полна вопросов, ответов на которые я просто не знаю. Вот в такие моменты я не понимаю, почему я всё ещё жива. Я не понимаю, что я делаю на этой мерзкой земле. Я не понимаю, кто я. Кто я такая? Этот вопрос пугает меня сильнее всего. Я не знаю, кто я. Как я могу желать узнать ответы на все глобальные вопросы человечества, если элементарно не могу понять, кем я являюсь. Я человек, но ведь нужно смотреть глубже. Неужели я просто всего лишь человек. Но любой диктатор и правитель тоже человек. Нет, это всё слишком сложно для меня. Это слишком сложно. И беда не в том, что я не знаю, кто я. Беда в том, что я даже понятия не имею, кем бы мне хотелось быть.       И я думала о том, кто я такая и для чего я появилась на свет. И вот, когда показалась, что ответ совсем близок, я провалилась в сон. Так бывает всегда.       С самого утра следующего дня мне было интересно, как поведёт себя Май. Я вышла пораньше и думала о том, что буду весь день незаметно наблюдать за его страданиями. Кажется, он становится таким же, как и я. А я ведь всегда интересовалась, как же я такой стала. Чем-то мне это напоминало научные наблюдения или эксперимент.       Я шла в школу, а улица была совсем пустой. В наушниках играла отличная песня, и мне вдруг захотелось, чтобы я никогда не пришла в школу. Мне захотелось идти вечно. И всю дорогу никого не встречать, и чтоб песни играли только наилучшие. Музыка поднимает моё настроение. На долю десятой, но всё же поднимает. У музыки волшебные свойства. Гитара говорит, что нельзя опускать руки и сдаваться. Барабаны придают уверенности. Клавишные поддерживают и успокаивают. А голос исполнителя доказывает, что в мире есть хоть что-то прекрасное.       Но вот всё чаще стали появляться прохожие, вот уже появилось здание школы. Я выключила плеер и в очередной раз подумала, что никогда мне не быть счастливой.       Я спокойно сидела за своей партой и в голове крутилось мелодия утренней песни, но вскоре я о ней забыла: появился Май. Я даже заморгала от удивления. Я никак не ожидала, что он будет таким же весёлым, как и всегда. Он даже был веселее обычного, всю перемену болтал и смеялся ещё сильнее и громче, чем раньше. Я какое-то время не могла понять, почему он так себя ведёт. Но наблюдая за тем, как широко он улыбается и как громко он смеётся, я сообразила, что ему очень плохо. Ему плохо, но он никогда этого не покажет. Это я просчиталась, когда решила, что он будет печальным, и глаза его будут влажными от сдерживаемых слёз. Обычно те, кто страдает больше всех, как раз никогда и не плачут.       Начался урок, и мне пришлось помогать Алисе. Она отставала абсолютно по всем предметам, и мне хотелось попробовать вытащить её оценки из самых низов. Я не понимаю, как она смогла так запустить даже самые простые предметы. Хотя я не удивлена. Если Маю просто не интересны уроки, которые он считает ненужными, то Алисе неинтересна школа вообще. Она даже хуже Мая. Наверное, поэтому я за такой короткий срок начала питать к ней симпатию. Чем испорченнее люди, тем больше они мне нравятся. Кстати, Алиса тоже была рада мне, ну или моим знаниям и рвению помочь ей.       Но наша общая симпатия длилась недолго. После обеда Алиса пересела на своё прежнее место, даже ничего мне не сказав. Но я и не нуждалась в словах, мне всё было ясно. Перед тем, как вошла Алиса, в класс зашёл Май, и он улыбнулся мне так, что у меня мурашки пробежали по телу. А потом, почти перед звонком, в класс вошла Алиса, напуганная и бледная, как смерть, и молча пересела.       Я не удивлена. Так было всегда. Стоило мне обзавестись новым другом, как Май немедленно это исправлял. Ещё когда мы были детьми, у меня была подруга, которую изводил Май. Когда он одним летним днём дважды бросил ей за майку жука, а потом посадил на голову лягушку, она не выдержала, и наша дружба закончилась. Потом в средней школе, когда я начала сближаться с одной девочкой из параллели, он пролил, будто бы случайно, суп ей прямо на голову. Май всегда был собственником. Но сейчас-то ему это зачем? Мы же теперь чужие друг для друга.       Но всё же мне хотелось спросить у Алисы или Мая, что произошло, а я молчала. Я знала, что никто из них не скажет.       А в конце дня я случайно услышала, что в школьном дворе будет драка. Я никогда таким не интересуюсь. Мне просто нет дела до идиотов, которым нечем заняться. Но одним из этих идиотов оказался Май. Какое-то время я думала пойти мне смотреть или нет. С одной стороны, мне и до Мая дела нет, а с другой, я чувствую, что должна быть рядом. Как вы поняли меня раздирало противоречие. Немного подумав, я решила, что правильно будет пойти, я ведь должна быть рядом с ним в случае чего. Именно поэтому я не пошла. Я поступаю совсем не так, как нужно. Мне хочется всё портить.       Я вернулась домой и стала делать уроки. Сначала мои мысли, несмотря не на что, вращались вокруг Мая и драки, которую я пропустила, но постепенно я отвлеклась и совершенно забыла об этом. Как же меня выручают уроки! Я не понимаю, почему подростки жалуются на то, что им задают слишком много домашней работы. Они должны быть счастливы. Подросткам нужно задавать столько домашней работы, чтобы им хватало времени только на неё. Если бы у нас было достаточно много свободного времени, мы бы его точно не потратили с пользой. Наверное, министерство образования это знает, раз уж нам задают в школе так много.       В тот день я заснула за уроками. У меня иногда такое случается. Ты ложишься на учебник просто отдохнуть — и вдруг засыпаешь. У меня с этим проблемы. Я всегда уставшая и постоянно хочу спать.       Проснулась я, когда на небе ещё были звёзды. Я посмотрела на них и вздохнула. И как люди находят звёздное небо прекрасным? Не вижу ничего удивительного в ночном небе. Я понимаю, если бы звёзды просто считали красивыми, так нет. О них ещё столько глупостей придумывают. А ещё это: если увидишь падающую звезду, то нужно загадать желание. Что за чушь? Кто это придумал? Конечно же, желание не сбудется. Уж лучше загадывайте на что-нибудь другое. Если кто-то падает из окна — загадай желание. Вот, что я вам посоветую.       Из дома я снова вышла пораньше. Я решила, что всю неделю буду уходить раньше Мая. Когда я пришла в школу, там уже были две мои одноклассницы, которые обсуждали вчерашнюю драку. Я прислушалась. Оказалось, что Май дрался с парнем Алисы и, конечно, проиграл. Я не удивлена. Алиса встречается с огромной безмозглой кучей мышц, которая года на три старше Мая. Конечно же Май проиграет.       Я уселась за парту и уже даже не открывала для вида книгу, а просто смотрела на дверь и ждала, когда войдёт Май. Он пришёл последним. И я снова удивилась. Всё, что осталось от вчерашней драки — это небольшой фингал под правым глазом. Я вдруг невольно улыбнулась и решила, что Май неплохо держался, если ему только фингал поставили. Но потом я сообразила, что только дурак будет бить по лицу. Некому ведь не нужны доказательства того, что эта драка вообще была. Так что, наверное, Мая изрядно поколотили. Мне на секунду стало его жаль, а потом я решила, что так ему и надо. Если ему плевать на меня, то мне плевать на него. Эгоисты включают зелёный свет всем остальным. Если им дозволено волноваться только о себе, то чем другие хуже?       И я была рада, что его избили, потому что это именно то, что хотелось бы мне самой сделать с ним. И в то же время мне было безумно жаль, что он подрался, и что теперь у него, наверняка, всё болит. Я не ангел. Я не демон. Я всего лишь человек. Поэтому я могу сочетать в себе всё плохое и всё хорошее одновременно.       День был совершенно обычным. Май шутил и хохотал, как всегда или, скорее даже, ещё больше, чем всегда, а я тихо сидела, и никто меня не замечал. Только одно меня пугало. До каникул оставалось всего два дня, не считая этого, и нам перестали задавать домашнюю работу.       Уже в школе моё настроение стремительно начало спускаться к самым низам. Я не шучу, я говорю это буквально. В такие времена, когда моё настроение катится вниз, набирая скорость, я просто уверена, что нахожусь где-то на самом дне. Я смотрю на всё откуда-то снизу. Я пыталась привести себя в порядок, но не получалось. Если бы хоть кто-то замечал меня, то непременно бы увидел, как мои глаза время от времени становятся влажными, я краснею и смотрю в потолок, чтобы не заплакать. На самом деле, я уже очень давно хорошенько не плакала. Иногда, когда нет видимой причины, мне отчего-то хочется рыдать. Рыдать долго и сильно, чтобы устать и уснуть. Ведь после того, как хорошенько поплачешь на душе становится гораздо легче. Но обычно черная тоска наваливается на меня тогда, когда я не одна, и поэтому мне приходиться старательно делать вид, что всё хорошо. А актриса из меня никакая. Поэтому в лучшем случае у меня спросят: «Чего ты такая грустная? Разве что-то случилось?». И тогда я не знаю, что ответить. Ведь нет видимой причины, почему мне грустно. Но если причина не видна, это ведь ещё не значит, что её нет. Только вот обычно никто ничего не говорит. Все слишком поглощены собой, чтобы замечать, что происходит вокруг. Никто не замечает, как сильно я страдаю.        Мне было чертовски грустно, поэтому на перемене я ушла в уборную, чтобы умыться холодной водой. Говорят, что это успокаивает — ни черта! Мне это не помогает. Разве мне можно помочь холодной водой? Я бы хотела, чтобы она мне помогла, но нет. Это было бы слишком просто. Вода не избавит меня от страданий. От того, что я пошла умыться, мне стало только хуже. Я внимательно посмотрелась в зеркало и поняла, что ненавижу себя гораздо сильнее, чем мне казалось. Я безобразна. Чего только стоят мои синяки под глазами. Я выгляжу очень больной. Они настолько выразительные и заметные, что кажется, будто я только что выписалась из больницы. Ненавижу.        И я вспомнила, как Май когда-то говорил, что они очень крутые, что он хотел бы такие же. Синяки под глазами полны пафоса. Они будто показывают, насколько ты от всего устал и как сильно ты всё ненавидишь. «А ещё, — говорил он, — ты похожа на ходячего мертвеца. И это тоже очень круто!» Он считал, что синяки — моя фишка. И я улыбнулась, когда вспомнила наш разговор об этом.  — Это твоя изюминка! — весело говорил он.  — А я терпеть не могу изюм, — отвечала я.       И улыбка быстро исчезла с моего лица. Я не то что не люблю изюм, я его ненавижу. И если синяки — моя изюминка, то я их ненавижу ещё больше. А если они часть меня, то я себя ненавижу ещё больше.        На уроках мы ничего нового не изучали, поэтому я была поглощена своими мыслями. И чем больше я думала, тем сильнее понимала, что меня от всего тошнит.       Домой я вернулась ещё в худшем настроении, чем обычно. И я знала, что вечером мне лучше не станет. Когда всё плохо, готовься — будет ещё хуже.       Весь день я просидела без дела, и у меня было много свободного времени. И хочу я или нет, но мне пришлось думать. Знаете, днём — это ещё ладно. Но когда настаёт ночь, то тебе просто накрывает сплином с головой. Я провела вечер за чтением какой-то книги, но она не сильно спасала меня от размышлений. Потом я подошла к родителям, которые смотрели телевизор. Я наблюдала за ними и убедилась, что телевидение, интернет, соцсети — всё это создано с заботой о человеке. Нам дают готовую информацию, и мы совсем перестаём думать сами. А если вы не думаете, то и жизнь вам кажется прекрасной. Вот только беда, если огонёк разума в вас не угас, ведь тогда о счастье и безмятежном спокойствии вы можете просто забыть. И вечером, когда все в доме уснули, я лежала на полу с наушниками в ушах. И мне хотелось заплакать, потому что стало отчего-то страшнее обычного, но я не могла. Я помню раньше, когда я только входила в состояние хандры, я могла запираться и плакать часами, а теперь я не могу. И это гораздо страшнее.       Наверное, это просто невозможно описать, что я чувствую в такие моменты, как тем вечером. Всё, что есть плохого в мире, будто бы нависает надо мной. И я знаю, что куда бы я не пошла и что бы я не делала, это плохое всегда будет рядом. Оно никогда не исчезнет, потому что оно внутри моей головы. Оно пропадёт только если я умру. Я, может, и не хочу умирать, но мне нужно избавиться от того, что я чувствую. Это так странно, что от чувств и эмоций зависит то, какой будет человеческая жизнь. Человеком управляют чувства, поэтому он не свободен. А я хочу свободы. Я не хочу ничего чувствовать, я хочу иметь чистый разум. Но вместо этого мою голову заполняют эмоции.       Я вырвала из ушей наушники, включила свет и села у зеркала. Пристально смотрю себе в глаза. «Успокойся, тряпка! Ничего ведь даже не произошло, так почему ты сокрушаешься? Просто так не может быть грустно, всему должна быть причина!» — раздаётся голос разума.       Но мне грустно. И это не просто грусть, это истерическая грусть. Мне настолько плохо, что хочется закричать, зарыдать, разнести всё в пух и прах, но я даже заплакать не могу. Я смотрю в голубые глаза отражения и удивляюсь тому, какие они тусклые. Даже самые яркие глаза могут быть тёмными и тусклыми. Дело ведь вовсе не в цвете.       Я ненавижу свои глаза. Но это совсем не страшно. Страшно то, что я ненавижу саму себя. Я чертовски себя ненавижу. Именно поэтому я и хочу покончить с собой. Все ведь хоть раз хотели убить того, кого они терпеть не могут. Так вот, я терпеть не могу себя. Я ненавижу всё, что есть во мне. Я ненавижу своё тело. Я ненавижу свою душу. Я ненавижу свою глупость. Я ненавижу бездействие. Я ненавижу себя. Наверное, вместо огромного списка, почему я хочу умереть, достаточно написать, как сильно я себя ненавижу.       Я смотрю в зеркало и понимаю, что мне хочется ударить себя по лицу со всей силы, мне хочется себя застрелить. Я недостаточно хороша, чтобы жить. Я, наверное, только порчу этот мир. Во мне нет ничего прекрасного, все окружающие гораздо лучше. Любой лучше, чем я. И если бы это касалось только внешности, но я ведь ужасна и внутри. Я сгнила внутри, я разлагаюсь. Мне бы следовало быть доброй и отзывчивой, весёлой и жизнерадостной, чтобы компенсировать отсутствие красивой внешности. Но я ужасна, как не посмотри. Я так ненавижу себя. Это противоестественно, но я ненавижу себя сильнее, чем это мог бы сделать кто-либо посторонний. Я просто хочу умереть. Мой организм отвергает мою душу. Знаете, такое бывает при пересадке органов. Я просто знаю, что мне незачем жить. Зачем жить ужасным людям? Зачем жить ужасным людям, которые этого даже не хотят?       Я дала себе пощёчину. Мне нужно прийти в норму. Но это не помогает.       Проблема не в том, что я ненавижу себя, я ведь ещё и боюсь мира. Он слишком жесток для людей вроде меня. Для мыслящих людей жизнь — ад. Я понимаю, что не только я, но и вся моя жизнь ничтожна и омерзительна. Зачем мы живём? Если нет ответа, то не лучше ли умереть? Что твоя жизнь против вечности? Я просто не знаю, как быть счастливым, когда каждую секунду осознаёшь, что ты, да и весь мир в придачу, когда-нибудь утонут в тумане забвения.        Я хочу умереть. Я знаю, что не изменю мир, я знаю, что не смогу помочь всем, кому это нужно. Я не буду хорошим другом и верной супругой. Из меня не выйдет законопослушного гражданина или, думающего об обществе, трудоголика. Мне просто незачем жить.       И я понимаю, что будь у меня в руке пистолет…       Это мысль меня отчего-то испугала. Пусть это всего лишь мысль, но это довольно жуткая мысль, согласитесь.        Мне срочно нужно что-то делать! Если вовремя не остановить кровотечение, то умрёшь от потери крови. Это знают все. Но ещё, я уверена, что если вовремя не остановить поток мыслей, смерть неизбежна, как при большой потери крови.       Испугавшись этой мысли, я хватаю мобильник, кладу его в карман пижамы и на цыпочках выхожу из квартиры. Достаю телефон, где всего три номера: мама, папа, Май. На часах полночь. Сажусь на ступеньки и звоню Маю. Я и не жду, что он ответит, но он отвечает:  — Да, — раздаётся сонный голос.  — Выйди из квартиры, я хочу поговорить.  — Чёрт, Крис…  — Ну конечно, тебе же плевать! Как же я забыла?!       Я выключаю телефон и, опершись на стену, смотрю на дверь Мая. Мне так худо, что я уже думаю, что выброситься из окна тоже нормальная смерть. Ведь неизвестно, появится у меня пистолет или нет, а окна есть везде. И я представила, как выбросилась из окна. Какой бы поднялся шум этой тихой и звёздной ночью. Но к утру всё бы стихло. А на следующий день все рьяно бы обсуждали новость о моей смерти. И чего же я сижу на ступеньках? Я могу спрыгнуть. А они могут жалеть и угадывать причины. Вот только никогда их не найдут. Никто не понимает, что со мной происходит. Я спрыгну. И они скажут: «Она умерла такой молодой, она столько не успела узнать о жизни!» И никто даже не подумает, что я знала о жизни столько, сколько достаточно, чтобы возненавидеть её и захотеть умереть. Если человек мертв, то, уж поверьте, он знал больше вас! Я знаю больше вас, пусть ещё и жива. Это ненадолго.       Тут дверь Мая отворилась. И он, жмурясь от света, вышел. Порванные джинсы, растянутая майка и красные волосы, спутанные до невозможного. Странно, но я впервые для себя заметила, что у него совсем детские черты лица. И глаза, как у ребёнка.       Как же я рада его видеть! Он пришёл. Мне нужна помощь, и он пришёл! Но сможет ли Май меня спасти? И знает ли он, что я в беде? Знает ли он, что меня нужно спасать? Такие люди, как я, никогда не просят о помощи, даже если очень в ней нуждаются. А я нуждаюсь. Меня нужно остановить, пока я не сделала ситуацию бесповоротной. Май, останови меня! Кто-нибудь, остановите меня!  — Что делаешь? — спрашивает Май и садится напротив.  — Плачу, — отвечаю я, но в глаза не смотрю.  — Нет, не плачешь, — Май зевнул.  — Я плачу без слёз.       Ты так мало знаешь обо мне. И это никогда не изменится. Никто никогда не узнает, кто я такая.  — А что случилось? Посмотри на меня.        Я смотрю ему в глаза. Мы молчим.  — Тебе пощёчину дали?  — Это я сама. Пыталась привести себя в чувства.  — Так что случилось? Крис, ты точно не в порядке.  — Ты поздно это заметил. Мне просто грустно.  — Нет, — он серьёзно покачал головой.  — Что «нет»?  — Не говори так. Это будто не серьёзно. А когда тебе грустно, это очень важно. Знаешь, я на этой неделе многое понял. Я впервые почувствовал себя по-настоящему грустным. Я не уверен, что я чувствую то, что чувствуешь ты. Мне ведь было не просто грустно, я был ещё и зол. А ты всегда просто грустишь, без злости. Это ведь хуже, да?  — Я не просто грущу.  — А как?  — Ты грустишь, но в то же время ещё и зол, а я…        Я замолчала. Не так-то просто найти подходящие слова, чтобы объяснить то, что и сам с трудом понимаешь.  — Ты грустишь, но в то же время зол, — повторила я, — а я грущу, и в то же время счастлива.       Сейчас, сидя с Маем на лестнице, я чувствовала, если не счастье, то удовлетворение. Оно всегда приходит ко мне, после вспышек уныния. Наверное, поэтому я так часто грущу, я хочу ощущать это чувство удовлетворения, почти счастья, как можно чаще. Я гонюсь за счастьем. Я помню, как Май мне однажды сказал: «Только сильные люди стремятся к тому, что заполучить невозможно». Но ведь я совсем не сильная…  — В этом твоя проблема. В этом вся беда. Проблема в том, что ты счастлива, только когда несчастна, — Май пристально посмотрел на меня.       «Не смей меня понимать!» — думаю я.  — Ты помыл голову и лёг спать? Видел бы ты свои волосы! — ядовито сказала я.        У него, и правда, волосы были ужасно спутанными.  — А ты в пижаме с динозавриками, — отозвался он.        Май всё же попытался привести свои волосы в порядок, а потом, когда вспомнил обо мне, спросил:  — Зачем ты позвонила? Это немного ненормально, учитывая то, что ты не говоришь, что произошло, и то, что ты злишься и знать меня даже не хочешь.  — Ты единственный, кому я могла позвонить.  — Хорошо. А почему ты позвонила?  — Ты снова будешь злиться, если я скажу.  — Говори, я не буду. Обещаю.  — Кто в наше время держит обещания? — вздохнула я.  — Ну так что?  — Мне было грустно. Ещё более грустно, чем обычно, — я заглянула в его сонные глаза. — Невыносимо трудно жить, когда знаешь, что всё, что тебя окружает, да и ты сам тоже, всего лишь мгновение в вечности. С лица земли исчезали целые цивилизации, языки, на которых говорили миллионы, стали мёртвыми языками, огромные, бескрайние моря высыхали, но я всё равно продолжаю жить так, будто у меня впереди бесконечность. А у меня её нет. У меня так мало времени. И с каждой потраченной секундой его всё меньше и меньше. Я так дорожу временем, но в то же время так небрежно его трачу. Разве есть что-то важнее времени? Время — это валюта, которая никогда не обесценится.       Я замолчала. Может, я и соврала только что…       Мне кажется, что грущу я не от того, что с каждой секундой приближаюсь к смерти, а от того, что не живу яркой, насыщенной и сумасшедшей жизнью. А может, я грущу, потому что ни на что другое не способна. Я несчастна, потому что часы моей жизни идут только в одну сторону. Но, я почти уверена, что если бы они вдруг смогли идти и в обратную, я бы всё равно осталась несчастной.        Я вздохнула и сказала:  — Прямо сейчас наше время истекает.  — Знаю. И мы всё ближе и ближе к смерти. Это тоже тяжело принять.  — Ты думал об этом? — удивилась я.  — Да. Это неделя выдалась странной для меня. И… И она меня пугает.  — Тебя пугают мысли.  — Да. И самое ужасное, что я не могу их сформулировать, не могу понять, что именно меня страшит больше всего.  — Скажи.  — Близость смерти, наверное. А я ведь только подросток, а не старик какой-то.  — Я знаю это чувство. Меня оно тоже пугает. Меня пугает, что с каждой минутой я всё ближе к смерти. Даже в самые весёлые моменты я осознаю, что медленно умираю.  — Да! — глаза Мая вспыхнули. — Это именно то, что я думал! Ожидание смерти, страшнее самой смерти.  — Мне нравится, как ты мыслишь.  — Но я ведь даже не мог этого сам сказать.  — Необязательно красиво говорить, чтобы красиво думать.  — Знаешь, мы какие-то неправильные. Никто из моих знакомых никогда не думал ни о чём подобном. С ними даже заговаривать о таком глупо.  — И хорошо. Было бы ужасно, если бы всем было так тяжело.        Но на самом деле мне хочется, чтобы всем было так тяжело, как мне. Для меня всегда было неприятным, когда люди вокруг радуются, а я не могу. Странно, что нас всех окружает один и тот же мир, а воспринимаем мы его по-разному: одни радуются каждому прожитому дню, а другие ищут верёвку получше, чтобы повеситься.  — Я рад, что ты позвонила мне. Раз позвонила — это, значит, не конец.        И Май улыбнулся. О, как он улыбнулся! До этого Май грустно смотрел на ступеньки, ведущие вниз, а сейчас поднял взгляд и улыбнулся, а глаза остались полными тоски и печали. Грустная улыбка — это самая прекрасная вещь, которая только бывает на свете. Не злая улыбка, не улыбка человека, который вот-вот заплачет, я говорю о простой печальной улыбке. Она напоминает мне, что даже в самые сложные времена нужно быть сильным.  — Просто мне нужна была помощь, вот я и позвонила, — зло ответила я, хотя совсем не была зла.  — Я помог?  — Нет, я всё ещё не в порядке. Но я хотя бы не одна. Ты, наверное, злишься, что я тебя разбудила.  — И да и нет.  — Это как?  — Я и рад, и зол. Я люблю поспать, ты же знаешь.  — Не бывает такого. Ты либо зол, либо рад.  — Это двойственность, понимаешь?  — Нет.  — На всё можно смотреть с двух сторон. Ты можешь порезать ножом вены, а можешь торт. На поезде можно совершить путешествие своей мечты, а ещё под него можно броситься.  — Я поняла, и не обязательно брать такие примеры.  — Тебе так должно быть понятнее.  — Эта двойственность такая странная, — вздохнула я.  — Что не так? — насторожился Май.       Он понимает, что значат мои вздохи. Всё-таки здорово, когда у тебя есть человек, который способен понять тебя и без слов.  — У всего есть две стороны. Но я обычно вижу лишь одну. Я вижу лишь плохое.  — Я теперь тоже.        И сердце вдруг забилось быстрее. Это неудивительно, у меня часто без причины сердце начинает бешено колотиться. А может, причина есть, но я её не вижу. В любом случае, я была рада, что Маю тоже грустно и плохо. Он больше не тот Май-весельчак, которым был ещё на прошлой неделе. Он сказал, что видит лишь плохое. И он не соврал. Сонные люди, как и пьяные, — всегда говорят правду.  — Ты изменился. Это из-за меня, — серьёзно говорю я.  — Из-за тебя.  — Мне жаль.  — Тебе не жаль.  — Да, — отозвалась я. — Поэтому я и решила, что надо покончить с нашей дружбой.  — Чего? Я не понял.  — Я эгоистка. Ты эгоист. Какая может быть дружба, ты что?  — Так ведь в этом и есть вся фишка дружбы. В дружбе есть и опровержения, и доказательства человеческого эгоизма одновременно.  — Это как? Я не понимаю.  — Иногда, когда тебе грустно, я говорю, что мне плевать, но в то же время я готов прийти на помощь посреди ночи.  — Это здорово, — улыбнулась я. — Как ты до этого додумался?  — Я стараюсь думать о людях лучше, чем они этого заслуживают. Я всё ещё верю, что могу рассчитывать на твою помощь. Пусть тебя вчера и не было рядом.  — Когда это?  — Когда я подрался. Мне нужно было, чтобы хоть кто-то додумался остановить бой. Тот громила сделал из меня отбивную.  — Но ты знаешь, что я бы не остановила.  — Остановила.  — Ты точно думаешь о людях лучше, чем они этого заслуживают, — я потянулась. — Пойдём спать?  — Да, точно. Ты в порядке? — улыбнулся он.  — Настолько, насколько я могу быть в порядке, — улыбнулась в ответ я.       Я собралась уйти, но Май всё ещё чего-то ждал.  — Что? — спросила я.  — А не хочешь узнать в порядке ли я?  — Нет. Ты в порядке. Огни в глазах невозможно не заметить.        И он рассмеялся, а глаза заблестели ещё ярче. И меня охватило какое-то странное чувство. Мне показалось, что всё, что произошло это ночью, совсем неестественно и наигранно. Как в кино.       Наши жизни, как дешёвые фильмы, которые никогда не соберут полные залы. Наши истории — истории, которые никто не захочет услышать. В наше время нет хороших историй. Старые истории — лучшие истории. Нам, наверное, просто не о чем рассказывать. С каждым поколением люди теряют всё больше и больше человеческого. Скоро ничего не останется. Я уже чувствую себя на половину пустой.  — До завтра, — махнул рукой Май.       Я едва заметно улыбнулась и махнула рукой в ответ. Он не знает, что завтра я снова уйду без него.       Когда я легла в постель, я так хотела, чтобы мне больше никогда не пришлось с неё вставать. Я просто хочу стать одним целым с моей кроватью.       Следующим днём я снова вышла пораньше. Всё, что было вчера, осталось во вчерашнем дне. Если перед сном я ещё думала, что Май всё-таки славный, то сейчас я вернулась к обычной мысли, что ему плевать на всё и на меня тоже. И то, что вчера он пришёл, когда я позвала, ни о чём мне не говорило. Я не понимаю, что именно я делаю со своей жизнью. Я не могу понять, чего я хочу. Если раньше я была уверена, что мне хочется страдать, вот я и решила окружить себя одиночеством, то теперь я задумываюсь над тем, что мне просто хочется испортить жизнь Маю. А какого чёрта он такой весёлый и энергичный? Думает, что чего-то добьётся и изменит мир. Придурок…       В классе я, как обычно, всё утро смотрела на дверь и ждала, когда появиться Май. Интересно, что у него внутри происходит. Если заплутаешь в глубинах своего подсознания, то навряд ли сумеешь вернуться прежним. А он заплутал, я в этом уверена.       Май, наверное, решил, что вчерашний разговор что-то изменил. Он такой наивный, если на самом деле думает, что мы после вчерашнего помирились. Он такой наивный…       Май пришёл только ко второму уроку. Это был русский язык и его вел наш классный преподаватель. Учитель с самого начала был не в духе, а когда пришёл Май, разозлился ещё больше. Я тихо радовалась, что весь свой гнев он выхлестнул на Мая. Пусть Май уже поймёт, что жизнь — не сахар. Когда Май, наконец, уселся на своё место, урок продолжился, но все были настороже: никому не хотелось разозлить учителя снова.       Пока те, чьи оценки решались на этом уроке, писали задания на доске, все остальные должны были выполнять задания в тетрадях. И я выполняла. Пока на парту не упала записка.       Я открыла.        «Причины, по которым ты должна сесть на своё прежнее место: 1. Я тебе нужен. Я в списке, который не даёт тебе покончить с собой. 2. Ты в моём списке, почему мне не стоит умирать. С недавних пор я ненавижу этот мир больше прежнего, и ничто меня особо здесь не удерживает. 3. Мы ведь больше, чем друзья. Вспомни прошлую пятницу. Обведи причину, по которой ты сядешь ко мне.

Май "        «Вот ещё! Не садись к нему. Напиши «нет» и дай ему уже понять, что жизнь жестока!» — говорю я себе в уме.        Вот только когда я занесла руку, чтобы написать ответ, она дрогнула, а я вздохнула. Я знаю Мая всю мою жизнь. И я знаю, что мне нравится его наивная вера в лучшее, мне нравится, когда он строит грандиозные планы, которые не под силу и лучшим из людей, и главное — мне нравится он сам.       И я обвела красной ручкой пункт под номером два и написала рядом: «Думаешь о суициде? Это моя фишка!» После этого я передала записку вперёд и, забыв о задании, стала наблюдать за затылком Мая.       Май получил записку. Какое-то время он её читал, а потом обернулся и улыбнулся мне. Но как только над ним наклонился учитель и строго сказал: «Ты ещё позволяешь себе на моём уроке записки писать?!», его улыбка исчезла.  — Ну, — грубо обрезал Май.  — Встань и прочти, что там. Нам всем интересно.  — Отлично! — Май резко встал, а стул звонко проехался по деревянному полу.  — Мы слушаем, — с поддельно-холодным спокойствием ответил ему учитель.  — Значит, вам интересно, что там написано? — Май дерзко улыбнулся. — Здесь написано, что если бы в школе знали, о чём думают ученики, то директору пришлось бы раскошелиться на целую армию школьных психологов.       И тогда он положил в рот записку и начал её жевать. Класс разразился хохотом. Мая спасло только то, что прозвенел звонок.        На следующим уроке мы уже сидели вместе.       Только когда настала обеденная перемена, я решила с ним поговорить о том, что считала важным. Мы вышли на улицу и уселись на ступеньках у входа в школу.  — Это правда? — тихо спросила я, открывая упаковку сока.  — Что?  — То, что ты написал.  — Я много чего написал.  — Про то, что ты не хочешь жить.        Он удивился, будто ожидал чего-то другого, а потом грустно улыбнулся.  — Да.        И я ничего не ответила. Я никогда не видела, чтобы его улыбка была настолько грустной и отчаявшейся. Я никогда раньше не слышала столько спокойной уверенности в его голосе. И я поняла, что совершила ошибку, когда решила заставить его почувствовать то, что чувствую я. Он ведь чувствует именно то, что я. Просто Май — такой человек. Есть такой тип людей, который пытается прочувствовать всё на себе. И таким людям живётся сложнее, чем остальным. Я забыла. Я забыла о его решительности, я забыла, что он человек дела, а не слова, когда начала эту игру.  — Май…  — Что? — сухо спросил он.       Он так это спросил! Совершенно по-новому. Меня даже передёрнуло.  — Ты это всё серьёзно? — я попыталась улыбнуться.  — Да.  — Но как так вышло? Ты же всегда считал это глупостью.  — Я тогда ещё не понимал. Я и сейчас не понимаю. Когда пойму, будет ещё хуже.  — Подожди-подожди, — мне казалось, что он отдаляется, хоть он и сидел рядом. — Как так вышло?  — Глупо, что ты у меня об этом спрашиваешь.  — Глупо?  — Да. Ты ведь знаешь. Это всё начала ты.  — Ты расстроился из-за того, как я так поступила?  — Да, расстроился. Это был паршивый поступок.  — Что за глупости! Никогда не позволяй себе расстраиваться из-за других людей. Никто не должен быть для тебя важнее, чем ты сам. Единственный человек, которому можно тебя расстраивать, — это ты.  — Но я такой из-за тебя. И это уже не изменить.        Май стал таким из-за меня! Я смогла сделать его грустным. Интересно, я бы смогла сделать его счастливым? А меня кто-нибудь сможет сделать счастливой? Нет. Люди умеют только расстраивать других. Не ждите, что кто-то появится и сделает вас счастливым. Никто не появится.  — Нет, это можно изменить, — заупрямилась я. — Ты снова можешь стать, как всегда. Теперь ведь всё как обычно.  — Всё, но не я. Я не такой, как обычно.  — Май…       Я замолчала. Когда есть столько слов, которые нужно сказать, ты молчишь или говоришь что-то совсем не то. Я дальше имени и зайти не могу.       А ведь мне нужно о стольком ему сказать. Мне нужно сказать ему, что нельзя расстраиваться и впадать в хандру из-за идиотизма других людей. Мнение других людей, их слова и поступки — это не то, из-за чего следует переживать. Даже если эти люди — ваши близкие. Те, кто волнуются из-за такого, не понимают простую истину. Самый важный человек в твоей жизни — это ты сам.       И тогда я сказала нечто весьма разумное. Это мысль просто вспыхнула в моей голове. Мысли, которые не проживут и века, рождают люди, а то, что остаётся на века, рождается само.  — Что бы не делали и не говорили другие, ты должен жить. Нельзя думать о смерти из-за других людей, понимаешь? Это неправильно, это глупо. Ты это понимаешь? — тихо говорю я.       И сказала я это убедительно. Я всегда вру убедительно. Я, знаете ли, люблю врать. Это весело. Я дам Маю надежды, сделаю вид, что волнуюсь, а потом резко отвернусь. Мне хочется увидеть боль. Это ведь так весело! Мне так весело смотреть, как страдает кто-то другой, а не я. Это будто комедия вживую.        Вот только я снова вру… Я один большой обман. Я так завралась, что не замечаю, как начинаю врать себе. Я говорю, что жизнь комедия. Ни черта! Жизнь не комедия, жизнь — драма. В любом случае моя.  — А сама? — посмотрел мне в глаза Май.  — Я не из-за других хочу умереть! Не ты меня бесишь, не ты меня расстраиваешь. Я себя терпеть не могу, а это совсем другое. Мне плевать, что думаешь ты или что происходит у других, я хочу умереть, потому что не устраиваю себя саму! Я себя ненавижу. Я так себя ненавижу, что хочу убить. Всем от этого только лучше будет!        Мне захотелось уйти, но когда я попыталась встать, Май схватил меня за руку. И я улыбнулась. Вся моя вдруг вспыхнувшая злость исчезла. Я рада, что он меня остановил.  — Я придумал кое-что, что лучше пистолета и непроходимого леса, — почти весело сказал Май.       В его тёмных-тёмных глазах вспыхнули такие привычные огни. И это замечательно… Да, замечательно, вот только я хочу, чтобы такого никогда не было. Я хочу, чтоб они всегда были потерянными и пустыми.  — Не может быть. Пистолет — это самый лучший вариант самоубийства.  — Не лучший. Ты забыла о передозе.  — Наркотиками?  — Нет, аскорбинками. Конечно, наркотиками.  — Ладно, — задумалась я. — Это и вправду здорово. Хорошо, а когда и где?  — Лет в двадцать. Уехать куда-нибудь далеко-далеко, поселиться в хорошем номере дорогого отеля и сжечь все паспорта и бумаги с моим именем.  — А потом?  — Напиться, а потом наглотаться таблеток.  — Не так уж и атмосферно. Сравни чащу леса и номер отеля.  — Я не хочу атмосферности. Я хочу убить себя. Это немного разные вещи.  — Настроен так решительно?  — Да.  — Всё продумал?  — Да.  — И как же ты уедешь за границу? Откуда ты возьмёшь опиаты? В отеле будут данные о тебе, их ты сжечь не сможешь.  — Я пока просто планирую. А если планирую, то сделаю.  — Я думала, ты изменился, а ты всё такой же наивный.       Маю так и хотелось что-то ответить, но он промолчал. Я прошлась до мусорного бака, выбросила пакет из-под сока, а когда вернулась, то уже не садилась на ступеньки. Глядя на него сверху вниз, я сказала:  — Все наивно думают, что если будут мечтать, то их мечты обязательно сбудутся. Но мечтать мало, нужно ещё и действовать.       Со стороны кажется, будто я подливаю масло в огонь. Но вам не кажется, так оно и есть. Мне интересно, как далеко зайдёт Май.        Весь оставшийся день я не затрагивала больше эту тему. Теперь мне хочется, чтобы он хорошенько подумал, а для этого нужна тишина. Наверное, мне очень скучно, если уж я решила поставить на Мае такой эксперимент. Но это ведь интересно — узнать, любой ли может сломаться от жизни. Если сломается Май, то — любой.       Май — самый славный человек из всех, кого я только знаю. А знаю я многих. Это меня никто не знает. Май такой жизнерадостный. Каждый день вокруг него незаметно светит ореол добра и веселья. Нет, последнее время этого, конечно, нет, но до того, как я решила узнать легко ли сломить его, он был весёлым абсолютно всегда. Он будто создан для того, чтобы компенсировать мою грусть. Да, настолько он жизнерадостный. Если я хочу умереть, то он хочет жить вечно. Он такой свободный. Я не знаю более вольного человека. Все мы в рамках. Так и есть. Мы в рамках, которые создали сами. А если мы их создали, то мы можем их и разрушить. Но мы этого не делаем. А Май делает. Если появляются рамки, он их ломает. Иногда его заносит, но он просто слишком уж отдаётся чувствам. Если что-то не нравится — покажи это! Наверное, так он думает. А не нравится ему многое. И каждый день всё меняется. То, что было любимым сегодня, завтра окажется на помойке. Он делает только то, что хочет; он смеётся, когда ему хочется, а не когда нужно смеяться; он шлёт всех к чёрту, если не уважает; он… Он живёт. Он живёт по-настоящему. Поэтому если он сломается, если моё каждодневное нытьё о том, что смерть — лучшее, что есть в этом мире, заставит его пошатнуться, то я пойму, что сломаться может любой.       Я затеяла интереснейший эксперимент.        Когда мы шли домой, я решила, что нужно вернуться к интересующей меня теме. Но я не успела. Май заговорил скорее, чем я.  — Завтра последний школьный день!  — Да, — я вздохнула. — Я уже представляю, как тяжело мне будет перенести это лето.  — Брось! Это же отлично! Никакой школы! Сплошная свобода!  — Мне не нужна свобода. Я не знаю, что с ней делать.  — Поэтому ты и хочешь умереть, — неожиданно резко и злобно сказал Май. — Человек остаётся человеком, пока он свободен. Если ты добровольно готова отказаться от свободы, то да, ты уже умерла. Понятно, почему твоя крыша съехала, и ты не хочешь жить. Твой мозг уже понял, что ты мертва. Человек, добровольно отказывающийся от своей свободы, — бесполезный, ни на что негодный хлам.       Меня будто водой окатили. Но это ничего. Если на и без того мокрого человека выльют ведро воды, погоды ему это не сделает. Если ты и так мокрый, разве тебя должно волновать, что тебя окатили? Так и я. Я так себя ненавижу и так расстроена, что любые замечания в мой адрес никак на меня не влияют.       Дальше мы шли молча. Я лишь поглядывала на Мая."Из-за тебя я впадаю в уныние и чувствую себя ничтожеством. Наверное, поэтому ты мне так нравишься» — хмурясь, думала я.  — Ладно, забудь. Всё дело ведь в том, что ты просто любишь школу. Вот и всё, — уже спокойно заговорил он.  — Это мой способ существовать.  — Можно найти способ и повеселее. Или правильнее сказать «погрустнее»? Чем ты несчастнее, тем ты счастливые, да?        Я не ответила.  — Я не пойду завтра на первые уроки. Мы ведь ничем не будем на них заниматься. Учителя скажут, чтобы мы тихо посидели, так что вместо этого можно заняться чем-нибудь другим, — Май немного оживился.  — Какая разница? Мы просто будем тратить свою жизнь не в школе, а где-то так, — я сделала недовольное лицо.  — Ты со мной или нет? Май никогда не любил долгих и пустых разговоров. Ему не нужны размышления, ему не интересны противоречия. Если он задал вопрос, если он что-то предложил, то он ждёт в ответ либо «да», либо «нет».  — Да.        Май в ответ просто улыбнулся. Мне показалось, что он ожидал другого ответа.  — И что мы будем делать? — спросила я.  — Пойдём в домик на дереве.  — А потом?  — Потом… Я не думал, что потом.  — Ну так подумай.  — Зачем думать? Чем больше мыслей, тем меньше счастья.  — Счастья… — горько усмехнулась я. — Его ведь нет, этого счастья.  — Если его нет в тебе, то это ещё не значит, что его нет вообще.  — Нету, Май.  — Не может такого быть.  — Может.  — Посмотрим, что ты завтра скажешь! — улыбнулся он, и быстро зашёл в дверь напротив моей.       А я ещё какое-то время открывала дверь и думала, как устроен замок. Щелчок — и дверь, которая отделяет дом от всего мира, открыта. Если бы так просто было находить ответы на вопросы.       Вечер прошёл ужасно. Я просто пролежала несколько часов на полу у себя в комнате. Я, наверное, уже привыкла, что вся моя жизнь проходит, как этот вечер. Я ничего не делаю. Я всегда ничего не делаю. И это грустно. Мне грустно от того, что так много проходит мимо. Целая жизнь проходит мимо. А я просто лежу на ковре и слушаю радио.       Речь шла о политике. Не люблю политику, экономику и общество… И когда мы изучаем в школе общество, мне всегда скучно. Общество нельзя изучать.       Общество, как подросток, на которого всем плевать. Однажды, я просто уверена, оно убьёт само себя.       Я просто уверена, что мир устроен не так, как нам рассказывают учителя, политики и разные там учёные. По-моему всё совсем не так. На самом деле мы будто в комнате заперты. Дверь заперта снаружи, но у нас тут есть всё, что нам нужно. И мы живём, ограниченные четырьмя стенами, никогда не видев мира и не бывав в других местах. И вся беда в том, что, зная комнату досконально, мы упорно не замечаем окно, за которым целый мир. Всем кажется, что они знают, что такое мир, и каковы его законы, но они знают только свою комнату. Наверное, лишь единицы осмелились открыть окно и выбраться наружу.       И мне грустно, что я навсегда застряла в этих стенах. И ведь кто-то в этом виноват. Кому-то это нужно. Я думаю, здесь замешаны власти. А если вам кажется, что власть волнуется и заботится о вас, я не стану переубеждать. Каждый может думать то, что хочет. Ты можешь трезво смотреть на мир, но открывать глаза окружающим лучше даже и не пытаться. Ведь ты испортишь их глупый, но такой прекрасный, воображаемый мир. Вот только помните истину. Всякая власть есть насилие. Ну, а некоторым людям нравится, когда их насилуют. Так что наслаждайтесь.        Наслаждайтесь, а я буду страдать. И я буду страдать вдвое из-за того, что вы смотрите и не видите. Я не знаю, как на самом деле устроен мир, но я полагаю. Возможно, всё, что нас окружает, — ложь. И возможно, нас окружает ложь, потому что мы сами этого хотим. Я имею ввиду большинство. Они создали ложь и поверили в неё, потому что верить в безысходность всего сущего слишком тяжело и грустно. Правда слишком уж жестока и страшна, вот все и выбрали ложь. Они её любят и холят. А те, кто, как я, жаждут правды, пусть и пугающей и печальной, просто идут лесом.       Ещё было светло, когда я пошла спать.       Это так странно. Я была очень уставшей, пускай и не делала ничего. Хотя это как посмотреть. Что-то ведь я делала целый день, я ведь была чем-то занята. И как так получается? Я ничего не делаю, но постоянно чем-то занята…       К сну у меня особое отношение. В детстве я ненавидела спать. На сон уходит столько времени, которое можно потратить на что-нибудь по-настоящему важное и интересное! Но теперь я бы хотела уснуть на несколько лет. Или вообще навсегда. Когда ты спишь, мир исчезает. А я этого и хочу. Я хочу, чтобы исчезла либо я, либо мир.       А когда я открыла глаза, я была уже в домике на дереве, и Май мне что-то оживлённо рассказывал, как это было ещё неделю назад. А я смотрела в окно.        И вдруг пошёл снег.       Я не так уж много вещей люблю в жизни. Я их, впрочем, и не люблю. Но они мне нравятся, это бесспорно, они облегчают мои страдания. Вы, наверное, уже догадались, что я люблю спать. Это будто ты отключаешься от всех проблем, и они просто исчезают. Ну, а второе — это зима. Зима — моя любимая пора года. Она холодная, но её всё равно можно любить.       И я смотрела, как в конце мая, когда всё зелёное и такое живое, падает снег. И тогда я увидела, что под нашим домиком на дереве много людей. И все они стоят, задрав головы к небу, и улыбаются. Все они были счастливы. Май рядом со мной, высунувшись из окна, что-то радостно кричал и размахивал руками. И я поняла, что я тоже счастлива.       И тогда во мне пробудилось столько чувств. Настоящих чувств. Я уже давно не чувствую ничего по-настоящему. Все мои эмоции — это скорее намёки на эмоции. Но сейчас всё иначе. Сейчас меня будто волной накрыло, я почувствовала, наверное, всё, что только способен почувствовать человек. И всё это — из-за снега. Из-за снега! Из-за снега я счастлива. В нём есть что-то волшебное. Снег — это как небесный кокаин. Поэтому люди так радуются и веселятся, когда его видят.       Когда видишь, как выпадает первый снег, то ты восхищаешься и любуешься им. Вот только уже через пару дней, ты перестаёшь обращать на него внимание. Так и моя радость быстро прошла. Снег всё ещё медленно падал и от лучей солнца, которые играли на нём, казался ещё прекраснее. Но я уже не смотрела на него. Я посмотрела на Мая и на всех людей под окном. Они застыли. Застыли с улыбками на лицах и блеском в глазах. Даже Май застыл и казался счастливым. Он вытянул язык, пытаясь поймать снежинку, и выглядел абсолютно радостным.       Только одна я была несчастна. Я спустилась с домика и стала ходить, внимательно рассматривая всех людей. И на кого бы я не взглянула, все улыбались. Неужели они так рады снегу? Это ведь всего лишь снег! Просто капельки замёрзшей воды! Неужели снег в конце мая может сделать людей счастливее? И глядя в их горящие глаза и довольные лица, я решила, что да.        И тогда я села на какую-то лавочку, которой никогда в этом месте и не было вовсе. Я села, снова посмотрела на небо и подумала: «Хотелось бы, как первый снег, за какой-нибудь час или два, сделать всех людей чуть счастливее и радостней». Но я бы этого не сделала, даже снег не способен сделать этого. Пусть все и замерли счастливыми, но я ведь хожу и чувствую привычную глухую боль где-то около сердца. А ведь ещё недавно во мне пробудились все чувства, включая счастье. Но это прошло. Интересно, есть ли в мире хоть что-то, что останется навсегда? Или всему есть конец? Конечно, всему есть конец. Только смерть навсегда.       Если бы я только знала, как сделать всех счастливыми! Но ведь я даже себя сделать хоть чуточку счастливее не могу. Я буду счастлива лишь тогда, когда все люди на земле станут счастливыми. Поэтому я буду несчастна всегда.       Я всё ещё маленький, упрямый, капризный ребёнок, который ставит всем ультиматумы. Только раньше это выглядело приблизительно так: «Я съем все овощи, если потом получу конфеты!» А сейчас это звучит чуть иначе: «Я буду жить, но мир должен стать лучше, а все люди счастливее!» Но я знаю, что это невозможно. Я знаю, что жизнь есть страдание. Я знаю, что вся тошнотворность этого мира неизбежна. И я не могу жить, зная всё это. Быть человеком, который понимает всю тяжесть и безысходность нашего мира, очень трудно и грустно.  — Вот поэтому мне и не хочется жить, — вздохнула я.       Я проснулась и вздохнула уже наяву. И моему вздоху была причина. И не одна. С завтрашнего дня начинается лето, а я уверена, что не смогу сберечь себя от мыслей, которые тихо и навязчиво подкрадываются ко мне, если я ничем не занята. А ещё… А ещё я вздохнула, потому что, даже уснув, я чувствую себя так, как в жизни. Неужели сон перестанет быть моим укрытием?       Когда я проснулась, родителей уже не было дома. Я заварила чай, вернулась в постель и стала думать о своём сне. Но думать у меня не получалась. Я не могу заставить думать себя о чем-то конкретном. Мысли всегда приходят ко мне сами. Наверное, это одна из моих главных проблем. Все мои мысли навязчивые. Они приходят не в зависимости от того, хочу я этого или нет. Сейчас я думала о том, что все, кроме Мая, знают меня, как спокойную, улыбающуюся девочку. Никто не догадывается, что я несчастна. Никто не знает, что я в маске. Или, быть может, все делают вид, что не догадываются. Конечно же, они делают вид! То, что все ходят в масках — ни для кого не секрет. Но знаете, что интереснее всего? Не только люди ходят в масках, даже сам мир её носит. Вы думаете он на самом деле прекрасный и яркий? Отнюдь.        И от этого хочется умереть. От того, что все выдают себя за тех, кем не являются, от того, что кругом ложь. Жизнь полна лжи. Всё вокруг может оказаться липой и полной лажей. Я замечаю это каждый божий день. И это сводит меня с ума. И знаете что? Это всё чудовищно на меня влияет. Да. То, что я вижу сколько зла в мире, сколько в нём вранья, боли и всего плохого — это всё утаскивает меня в долину грусти, из которой не выбраться, если туда попадёшь.        А ещё я становлюсь всё черствее и черствее.       Дело в том, что я не пытаюсь сопротивляться злу. Я веду себя, как и все остальные люди. А людям больно смотреть на то плохое, что есть вокруг. Им тяжело это терпеть. Но в них есть надежда. Они верят, что, может, если стать частью этого мирового зла, то станет легче. Стань тем, что ты терпеть не можешь, и заметишь, как-то, что ты так яро ненавидел, начинает тебе нравится. И мне, кажется, нравится. Я для вас, возможно, злодей, но вы дураки, если так просто повесили на меня этот ярлык. Я герой, в любом случае, я им была. Героям ведь тоже иногда нужна помощь. Но никто мне не помог. А все знают, что тогда случается. Герои, которым в своё время никто не помог, становятся злодеями.       Я бросила взгляд на часы. Уже пора собираться.       Совсем скоро я уже закрывала свой дом на замок. Щелчок — дом закрыт. Щелчок — открыт. Открыт, закрыт, открыт, закрыт…  — И как, интересно? — раздался приветливый голос Мая за спиной.  — Да! — грубо ответила я.       Он только улыбнулся. Ох, если я злая или хмурая — он улыбается. И хуже всего то, что я не могу не улыбнуться в ответ.  — Школу будем прогуливать? Опять? — улыбаясь, спрашиваю я.  — Мы только в этом и хороши.       Май открыл дверь, и мы вышли из подъезда. Он рассказывал, что-то об оценках за год, пока мы шли к нашему тайном месту. И я знала, что как только мы заберёмся в деревянную коробку на дереве, то Май замолчит и не будет говорить чепуху о своей успеваемости. Я ведь знаю, что он говорит это просто так, чтобы не было тишины. А в домике, он заговорит совсем по-другому. Там он затронет все великие проблемы мира, а потом, как всегда, решит, что ему на них, в сущности, плевать.        И вот шум и люди позади. Я и Май уже в нашем домике. Мы в маленькой комнатке, в которой почти ничего нет. Ничего, кроме атмосферы.  — Что будем делать? — спрашиваю я.  — Читать.  — Разве ты любишь?  — Ты любишь, — отозвался он и достал из рюкзака маленькую книжечку.  — И кто это?  — Мой любимый поэт.  — Кто?  — Ты не знаешь? Ты должна знать. Я тебе много раз говорил.  — Что за глупость! Я не должна это запоминать!  — Вот твой любимый писатель — Алан По.        Я делаю недовольное лицо и жду, пока он скажет, кто же этот таинственный писатель. Но он молчит. О, он знает, что я терпеть не могу, когда мои вопросы остаются без ответа!  — Кто?! — не выдержала я.  — Вспомни!  — Ещё чего. Я просто заберу книгу!       Я быстро, как молния, попыталась вырвать из его рук книгу, но у меня не вышло. Мы вступили в шуточную борьбу, и вдруг я вскрикнула.  — Что? — тревожно спросил Май.  — От тебя мандаринами пахнет!  — И что? — рассмеялся он.        А я присела и затихла. Я вспомнила свой сон, зиму, Новый Год и маленькую голубоглазую девочку, которая так верила в чудо. Но теперь Новый Год меня не радует. И только запах мандаринов возвращает на секунду в те времена, когда я была на самом деле счастливой, когда мне хотелось жить и быть окружённой весельем и праздниками. Теперь праздники, особенно Новый Год и День Рождения, меня расстраивают. Посудите сами. День Рождения — это когда ты на год ближе к смерти, а все вокруг радуются и поздравляют тебя с этим.  — Мандарины… У меня с собой в рюкзаке пара. Хочешь? — мило улыбнулся мне Май.  — Нет.  — Это твой любимый фрукт. Ты же их любишь.  — Я не хочу есть. Мне слишком грустно.  — Поэтому ты такая костлявая, — улыбнулся он.  — Пустой желудок лучше, чем пустая голова.        И глаза Мая вдруг стали темнее, чем обычно. Даже голос его изменился и едва заметно задрожал.  — Уж лучше пустая голова.  — Да?       Я была рада, что он опустил свой взгляд и не видел, как я улыбаюсь. Кажется, я добилась того, что он понял, как это ужасно, когда голова полна плохих мыслей.  — Да. Знаешь, я никогда не думал так много, как за эту неделю. И чем больше я думал, тем меньше понимал. И…       Он вдруг заколебался.  — И? — спросила я.  — Неужели оттого, что ты режешь себя, тебе становится легче?  — Уже нет. Но это спасало на первых днях.       Мне уже понятно к чему он клонит.  — И есть у тебя лезвие?  — Конечно.        Я достала из ящика, который заменял в этом домике и стол, и шкаф, упаковку с лезвиями.       Май перенял у меня лезвие и покрутил его в руке. Потом он повернулся ко мне и спросил:  — Неужели никто кроме меня никогда не замечал, что у тебя порезы на руке?  — Длинные рукава, — покачала головой я.       Я соврала. Однажды, когда я проходила школьную медкомиссию, мой врач заметил порезы. Меня отправили к психологу, я походила к нему месяц, и он решил, что я в порядке. Но, как видите, я совсем не в порядке.       Я терпеть не могу психологов. Зачем люди учатся узнавать, о чем думают другие? Лучше бы они узнали, о чем думают раковые клетки или гепатит Е. От этого было бы больше пользы.  — Мне летом будет жарко. И я люблю майки, — сказал Май.  — Выбирай, что важнее.  — Нет. Я не буду выбирать.  — Ты можешь сделать порезы, где угодно, — подсказала я.  — На спине?  — Как ты это сделаешь?  — Это сделаешь ты.  — Ладно, — пожала плечами я.       Он снял рубашку, а галстук на шее остался одиноко висеть. Май повернулся ко мне спиной и сказал:  — Мне нравится Маяковский. Послушай…       Он читал из раскрытой книги стихи, а мне казалось, что их читал сам поэт. Было приятно слушать громкий и грубый голос, как у Маяковского, но в то же время такой мягкий, как у Мая. Наверное, они с Маяковским похожи, и если бы жили в одно время, то непременно бы стали друзьями. Я слушала стихи и резала Маю спину. И мне казалось, что ничего больше и не надо. Мне спокойно, когда раздаётся громкий бас и резкие рифмы, когда на спине, с родинками в виде Большой Медведицы, выступают капельки крови, но они выступают, потому что так хочу я. И мне спокойно от всего этого. От того, что Маю тоже грустно, от того, что он читает мне стихи, от того, что на улице тепло, и от едва ощутимого запаха мандаринов. Да, я не вижу своего будущего, может, его у меня и вовсе нет, но зато я имею кое-что более важное. У меня есть настоящее.       Может, я даже была счастлива. Но это продлилось так недолго. Я, кажется, успела подумать: «И что, это и есть счастье, за которым все так гонятся?!» Неужели все живут ради того, чтобы пару раз почувствовать счастье? Пару коротких раз…        Но тем не менее, я была счастлива. Мне кажется, что я была счастлива. Мы с Маем будто отделились от всего мира и создали свой собственный мирок.       Чтобы жить, достаточно создать свой собственный мирок и не позволять большому миру влиять на него. В этом мирке будет всё, что ты пожелаешь. Если захочешь, сделай его маленьким, не больше комнаты, а можешь создать его огромным или сделать так, чтобы он был внутри тебя. И тогда, куда бы ты не пошёл, ты будешь дома. Миром для тебя может стать всё, что угодно. Хочешь — заведи себе котов-друзей. Сорок четыре — это не много, если ты действительно любишь кошек. В твоём мирке обязательно должно быть то, что ты любишь. Поощряется всё: животные, тёплая и уютная постель, интересные книги и фильмы, музыка, без неё, наверное, и вовсе нельзя, ночные прогулки, полумрак или яркий свет гирлянд, там могут быть даже люди. Главное, чтобы ради этого мирка хотелось жить.       И мне, по-моему, хочется жить. Я не знаю, что случится через минуту, но прямо сейчас боль, которую я чувствовала всем сердцем, исчезла. Весь мир для меня исчез. Есть только домик на дереве, есть запах мандаринов, есть Май, есть лезвие в моей руке и книга со стихами Маяковского в руках Мая, есть огни солнца, гуляющие в его красных волосах. И этого для меня достаточно. И мне страшно, что всё это может закончится. Ведь прямо сейчас всё хорошо. Наверное, нужно много горевать, чтобы потом радоваться. В состав счастья непременно входит горе, и если убрать его, то счастье больше не будет счастьем. В этом есть какой-то смысл. Только тот, кто чувствовал настоящую печаль, может почувствовать истинную радость. Я в это верю. Я не хочу верить в то, что всё закончится на моих страданиях.  — Май, давай не пойдём сегодня в школу, — тихо говорю я, вырезая своё настоящее имя на его спине.  — Точно! Нам ведь ещё в школу! Молодец, что напомнила!        И кто просил меня заговорить?       Май как-то странно настоял, чтобы мы пошли в школу, а я с ним не спорила. Я ведь знаю, что всё, что мне нравится, исчезнет быстрее, чем я смогу получить удовольствие и почувствовать счастье. Не быть мне счастливой. «Ты не диснеевская принцесса. Хэпи энда не будет» — подумала я, спускаясь.       Мы спустились с домика на дереве. Пока мы спускались, я подумала о том, что, может, мне и не хочется застрелиться в лесу. Может, мне хочется, чтобы у нас с Маем там был небольшой домик, и мы жили бы отдельно от всех. И всё было бы хорошо. Вдруг у истории моей жизни будет счастливый конец?       Когда мы молча шли в школу, мне нетерпимо хотелось заговорить с Маем о том, как на секунду я захотела жить. И мне было жутко интересно, почувствовал ли он, что у нас появился наш собственный мирок. Но я не могла заставить себя хоть что-то сказать.  — Это утро было очень хорошим, каким-то особенным, — сказал Май, а потом вдруг смутился от своих слов и заговорил о какой-то ерунде неинтересной ни мне, ни ему.       Мы вошли в класс, когда урок был в самом разгаре.       Все внимательно посмотрели на нас. Я села на своё место, а Май подошёл к учителю и прошептал ему что-то на ухо. Преподаватель как-то странно посмотрел мне в глаза, а потом, когда Май сел рядом со мной, начал говорить об итогах этого учебного года. В конце урока нам раздали бланки с оценками, и учитель, протягивая мне бумагу, сказал:  — Мои соболезнования…       Я поняла, что это уловка Мая. Наверное, он соврал, что у меня кто-то умер, вот мы и опоздали. Но, что удивительно, я вдруг поверила, что у меня и вправду умер кто-то родной и близкий. Будто умер тот, кого я любила всем сердцем. Меня даже передёрнуло от этого.  — Мы не пойдём на линейку. Останемся в классе, хорошо? — сказал Май, рассматривая свои оценки.  — Почему? А линейка? Нам нужно быть на ней.  — Нет, нам это не нужно, — хмыкнул он.  — Да мне без разницы, — я пожала плечами.       Прозвенел звонок. Весь класс высыпался в коридор, мы тоже вышли для вида. Но потом мы вернулись.        Как только я вошла в класс, я поняла, что что-то во мне изменилось. Дело в том, что напротив двери — окна. И я впервые заметила, как солнечные блики играют на свежей, зелёной листве пришкольных дубов. И из этой золотисто-зелёной листвы доносится пение птиц, которых совсем не видно. И всё это мне показалось очень красивым и приятным. А раньше я никогда не обращала внимания на природу и на то, что она бывает прекрасной.  — Ну и? — спросила я, усевшись напротив учительского стола.  — Значит так, Крис, — начал Май, но он вдруг замолчал.       Молча, он сел на место учителя, и я увидела, как на лбу у него появилась едва заметная морщинка. Она всегда появляется, когда он напряжённо думает.        «Сейчас будет что-то важное!» — предупредил меня голос разума.  — Крис, — говорит Май, а цвет его лица стремительно приближается к цвету волос.  — Что? — небрежно отвечаю я.  — Послушай меня сейчас внимательно.       Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.  — Послушай и не перебивай, — серьёзно сказал он. — Нам нужно поговорить о тебе. То есть нам не нужно, но я хочу. Потому что я хочу, чтобы ты никогда не страдала. Всё что мне нужно — это блеск в твоих глазах, свобода мыслей в твоей голове и ясность твоей улыбки. Ты ведь не представляешь, какая ты удивительная. Я не верю, что ты вот так просто сдашься. Ты ведь та, кто может всё изменить. Ты ослепла, ты не видишь, на что способна, но я стану твоими глазами. Ты можешь всё, Крис. И я буду рядом, чтобы помогать. Тяни руки к небу, тяни руки к солнцу, но не смей опускать их. Я хочу, чтобы ты всегда, как этим утром, улыбалась искренне, я хочу, чтобы ты жила. Просто если ты будешь жить, то и у меня будет причина остаться. Я ведь ненавижу жизнь похлеще твоего. Но тебя я не ненавижу. Тебя я люблю. По-настоящему дорогой человек — это отличная причина, чтобы остаться. Я не знаю, сможешь ли ты жить только из-за того, что мне так хочется, но, я надеюсь, что сможешь. Пообещай мне, что не убьёшь себя. Пообещай мне, пожалуйста.  — Я не могу. Я ведь не знаю, что будет дальше, — холодно отвечаю я.  — Крис, пообещай. Помнишь, я когда-то говорил, что у меня нет мечты? Так вот, она есть. Я мечтаю, чтобы ты жила. Я мечтаю, чтобы ты была счастливой, чтобы тебе не было больно. Всё, что мне нужно, — это твоё счастье. И я знаю, что моё счастье зависит от твоего. Я никогда не смогу быть счастливым, зная, что могу потерять тебя. Я страдаю от того, что ты можешь исчезнуть в любой момент, но ты этого не видишь.  — Разве тебя волнует моя жизнь? Разве тебе не плевать?  — Нет, мне не плевать. Я волнуюсь за тебя. Я переживаю. Ты чертовски много для меня значишь. Мне никогда не было плевать. Не слушай, когда я говорю, что мне фиолетово. Ты мне никогда не была фиолетово.  — Да ну? — я подняла бровь.  — Да. Ты — то единственное, почему я здесь стою. В моём списке всего одна причина, чтобы жить. И это — ты. Поэтому ты не можешь умереть. Ну что, обещаешь?       И Май посмотрел на меня глазами, полными надежды.  — Ой, ладно! — я закатила глаза. — Я обещаю, что не убью себя, доволен? Но не думай, что мне есть до тебя какое-то дело. Вот мне плевать, мне фиолетово.       А ведь мне совсем не плевать. Меня любит Май! Я его единственная причина, чтобы остаться здесь! Он не хочет, чтобы я умирала. Именно ему я пообещала, что буду жить…  — Тебе не плевать, — Май улыбнулся и откинулся на спинку учительского стула.  — Нет, мне плевать. Я не люблю тебя.  — Да? И почему? — теперь бровь поднял он.  — Потому что любви не существует. Это просто совместное использование друг друга. В любви нет смысла, а значит её нет.  — Перестань уже копаться в сути вещей. Знаешь, ты всегда безумно долго открываешь дверные замки. И истины простые тоже долго пытаешься понять. Надо завязывать с размышлениями о том, как ключ отпирает замок. Нужно смириться, что некоторые вещи достаточно просто принять. Они есть и всё тут. И размышлениями ты их скорее испортишь, чем сделаешь лучше.        И мне захотелось обнять Мая, мне хотелось сказать, что он прав. Мне хотелось попытаться стать счастливой. Но я никогда не делаю того, что было бы правильно сделать.  — Может, ты и прав, но мне всё равно плевать. Если бы я убила себя, ты бы рыдал и скучал безумно, а мне просто нет никакого дела. Подумай, я бы сама должна была взять с тебя такую клятву, если бы ты имел для меня значения.  — Так тебе плевать?  — Да.  — Ладно. Но хотя бы не нарушай своего обещания, — растеряно сказал он.  — Не нарушу. Я всегда держу свои слова, ты ведь знаешь.        И тут произошло то, что немного меня ошарашило.       Снова я вру. Немного меня ошарашило… Это чертовски меня ошарашило, если честно. Я ведь никогда ничего подобного не видела. Я никогда не видела, чтобы Май плакал.       Май заплакал. Не так, как плачут все остальные. Его лицо, его взгляд — всё это было, как обычно. Просто из глаз у него потекли слёзы. Если бы не они, то я бы никогда и не догадалась, что он расстроен. И я сразу решила, что это — самое страшное, что я когда-либо видела. Самое ужасное, что я знаю — это, когда человек плачет, не издавая ни звука. Если бы не слёзы, то ни за что бы не поняла, что ему грустно. Это, наверное, и есть грань.       Май вышел из класса, а я так и осталась сидеть на своём месте. Какое-то время я просто смотрела на дверь и надеялась, что он вернётся. Он ведь всегда возвращается. Всегда… Или так было только раньше?       Когда я пришла в себя от всего, что произошло, то достала из сумки свой личный дневник. Я открыла его посередине, там, где делала важные записи.       «Пиши и думай! Когда пишешь, тебе становится легче понять то, что в мыслях мелькает слишком быстро. А тебе нужно понять нечто очень важное. Пиши!» — говорит голос в моей голове.        И я, уложив мешающие мне волосы за уши, наклонилась над тетрадью.       «Дорогой дневник, сегодня случилось что-то странное. Утром мне захотелось жить, да и сейчас я чувствую себя лучше, чем обычно. Кажется, ничего не произошло, но всё изменилось, и я чувствую это. Я чувствую это, но почему? Неужели из-за Мая? Из-за того, что он сломался и возненавидел жизнь? Из-за того, что он понял каково было мне всё это время? Или из-за того, что я вырезала на его спине своё имя, и он стал моим? Он точно стал моим, он меня любит. Он меня любит… Уж не оттого ли, что я стала кому-то по-настоящему нужна, мне захотелось жить? Неужели всё так просто? Неужели я была готова умереть, только потому, что чувствовала себя абсолютно ненужной? Наверное, да. Когда весь мир тебя отвергает, когда всем на тебя плевать и никто не видит, что ты тоже существуешь и даже больше, ты чувствуешь, ты мечтаешь о чём-то, когда ты по-настоящему пустое место, жить любому надоест. А теперь, когда я важна, когда я это поняла и пообещала Маю, что не убью себя, теперь я могу попытаться стать счастливой. И я ведь могу быть счастливой. Я уже была. Утром мы вместе с Маем огородились от мира и были счастливы. И мы можем быть счастливы всегда. Я ведь счастлива уже оттого, что нужна Маю, а он счастлив, что я жива.       Или нет? Я ведь сказала ему, что мне он не нужен. Но он ведь знает, что я подумала другое. Он ведь знает… О нет, он не знает! Откуда ему это знать? Никто не знает, что я думаю. Никто! Как другим понять, что если я топчу их чувства и смеюсь на ними — это ещё не значит, что мне плевать? Это ведь значит, что я не умею реагировать на то хорошее, что мне преподносят. Но никто ведь не знает. И Май не знает. Бедный Май! Я ведь ему не сказала, что хочу быть причиной, по которой он может остаться. И я не сказала, что он уже давно в моём списке, чтобы продолжать жить. Вместо того, чтобы сказать, как он мне дорог, я сказала, что он мне безразличен. Я не понимаю, зачем я вру, но я вру и буду врать. Так никто не поймёт, кто я. Я, как лиса, которая готова делать десятки кругов на снегу, чтобы никто не смог её найти. Я, как лиса.       Немедленно нужно что-то делать! Моё счастье выскальзывает у меня из рук. Вот-вот оно исчезнет! Я чувствую, что мрак снова подбирается ко мне, и всё вернётся в прежнее русло, если я ничего не изменю. А я могу изменить. Мне нужно найти Мая, я должна ему сказать, что он стоит того, чтобы ради него жить. Я ведь благодарна ему за то, что он заставил меня дать обещание. Я так ему благодарна.       Но я всё ещё сижу. Что-то не даёт мне встать и пойти за ним. И я знаю что. Это моя привычка, идти наперекор голосу разума. Если нужно поступить так, то я поступлю этак. Эта привычка уже стала частью меня. От саморазрушения не так легко отказаться. Оно даёт тебе столько преимуществ. Всё плохое, что происходит со мной, я могу списать на то, что я сама этого хочу. Я ведь на пути самоуничтожения, я ищу проблемы и только рада, когда они наваливаются меня. Но я не рада. Я будто прозрела. Сейчас я понимаю, что если начал уничтожать самого себя, то это звонок о том, что немедленно нужно что-то менять. Но перемены — это не то, чего хотят современные люди. Мы слишком трусливы и ленивы, мы будем ждать, пока всё произойдёт само собой. Но ничего не произойдёт. Счастье нужно создавать своими собственными руками. Главное только найти то, что способно сделать тебя счастливым, а дальше всё зависит только от тебя.       Где Май? Почему он не возвращается? Он ведь всегда возвращается. Он должен вернуться. Но нет. Бесполезно рассчитывать на людей. Он теперь не вернётся. И я знаю почему. Наверняка, раньше он возвращался, потому что боялся, что я могу сделать с собой что-то, а теперь он спокоен. Я дала ему слово. Да, в наше время слово не стоит ничего. Но можно быть человеком старой морали. Я такая. Я делаю много плохого, но обещания — это то, что кажется мне чем-то важным и особенным. И Май знает это. Он очень умно поступил, когда взял с меня слово. Он действительно волнуется. Кто-то за меня по-настоящему волнуется! И вот, снова это чувство, что стоит жить, стоит! Я бы жила только ради того, чтобы видеть Мая с его удивительными волосами цвета красного вина. Я готова жить только ради этого. Мне не нужна мировая слава, мне не нужны огромные деньги, мне нужен всего лишь человек.        Мне нужен Май».        Я вздыхаю и смотрю в окно. Солнце уже немного опустилось и кажется, будто все краски мира стали жёлтого цвета. Это такой жёлтый, который бывает только во снах, а в реальной жизни он кажется неестественным. Но этот мир, укутанный в жёлтый, навевает мне не безмятежность, а тревогу.        «Так чего же ты сидишь, беги! Беги! Твоё счастье уходит у тебя из-под носа. Ты никогда не слушала себя, ты шла против своего сердца, но сейчас придётся решать. Поступай, как всегда, и ничего не изменится, либо послушай себя и открой дверь переменам!» — уже не говорит, а кричит голос разума.        И я встаю. Я встаю и решительно иду к двери. Так же решительно я выхожу из школы. Я уже всё знаю. Быстро перебираю ногами, от спешки даже захватывает дыхание. Я уже всё знаю, я решила, что буду делать. Я заставила Мая плакать, я заставлю его улыбаться. Это из-за меня он дошёл до той грани, до которой даже я, наверное, не добиралась. Я смогла из самого удивительного и жизнерадостного человека сделать деприссивного суицидника. Значит, я сумею вернуть всё назад. Я смогу дать ему причину жить, я смогу всё изменить. Это всё в моих руках. Я могу спасти Мая, и я спасу. Он тоже пообещает мне, что никогда не тронет себя. А потом всё будет, как сегодняшним утром. Мы будем счастливы. Мы будем есть мандарины, я, может быть, покрашу волосы в голубой. Конечно, я покрашу их в голубой. Не такой голубой, как мои глаза, нет, совсем не в такой. Этот цвет мне не нравится. Мне нравится искрящийся голубой, как снег в сумерках. Или я не буду красить волосы. Может, я прочту Маю «Ворона» По. Я уберу все лезвия из нашего домика на дереве. Я запрещу Маю пить, а может, нет. Может, я стану пить вместе с ним. Когда-нибудь мы сделаем что-то грандиозное, и нас посадят в тюрьму. А может, мы никогда не сделаем ничего важного. Мы будем тихо сидеть в нашем домике, и никогда не потревожим мир, которому не принадлежим. Мы просто будем вместе. И я буду счастлива.       Зачем мне целый мир? Я хочу всего лишь одного человека.       Я остановилась перед пешеходным переходом. Нужно было уступить машине скорой помощи, которая мчалась на большой скорости со включённой сиреной.       «Там сейчас кто-то умирает, а ты жива!» — говорит мне мой разум, а я… Я не хочу больше отрицать. Я согласна. Я жива, и это уже хорошо. Да, эта жизнь тяжёлая, она нам не нравится, вот только другой у нас нет и, наверняка, никогда не будет. И поэтому я перешла на бег. Я перебежала дорогу, и помчалась к нашему с Маем дому. Он, наверное, уже вернулся домой и пьёт чай. Поскорее бы его увидеть! Нужно извиниться и помириться с ним. Нужно всё изменить и исправить все те ошибки, что я совершила. И как я могла сидеть и писать что-то в своём дневнике, когда знала, что нужно идти к нему? Почему я не остановила его сразу же? Да ведь перед тем, как понять, что, когда я вижу его улыбку, раны на душе и порезы на теле будто бы исчезают, я должна была хорошенько подумать. Я не могу без рассуждений. Мне просто необходимо размышлять. Но я трачу на это слишком много времени. Послушайте! Не нужно долго размышлять. Чем больше вы размышляете, тем меньше у вас остаётся времени для решительных действий.       Уставшая и запыхавшаяся, я поднялась на третий этаж. Звоню в дверь Мая, а никто не открывает. Хватаюсь за ручку, а дверь закрыта.        «Да ведь он не в этом доме, он в вашем собственном домике! Иди туда!» — командуют голос в моей голове, а я его слушаю.       Я слишком устала, чтобы бежать, поэтому я просто шла. Я шла и думала о том, что сегодня день, когда всё изменилось. Я не заметила, как я возненавидела жизнь, но то, как я её полюбила, я запомню навсегда. Я не могу вспомнить, как бы не старалась, когда я перестала хотеть жить. Я не помню, когда меня стали посещать странные мысли. Я просто не могу вспомнить, когда я решила, что я будто спускаюсь по лестнице и не могу остановиться. А лестница ведёт прямо в центр огромного, глубокого озера. А я, вы должны знать, не умею плавать.       Но теперь всё иначе! Я изменилась. Я изменилась, и всё вокруг должно измениться. Весь мир должен стать другим. Даже ты. И тебе, и мне всё ещё тяжело жить. В мире слишком много боли, чтобы им наслаждаться. Но только то, что мы чувствуем боль, даёт нам знать, что мы всё ещё живы. Да, нам больно. Да, мы будем ещё много страдать. Да. Только давайте просто забудем об этом. Мы растворимся во времени, но давай забудем об этом, ведь иначе нам не стать счастливыми.        Нужно будет рассказать об этом Маю.       И вот я уже поднимаюсь в домик. И там Май.  — Май!       Мой голос — само воплощение вины.       Он в ответ улыбнулся уголком рта, а я просто застыла. У него в руках нож, а в глазах пустота. Рядом с ним, в углу, стоит бутылка водки. Он выпил совсем немного.  — Венки резать собрался? — презрительно спрашиваю я.       Как бы мне не хотелось быть доброй и хорошей, но я его буду провоцировать.       Неужели я так ничего не усвоила? Нет, я всё поняла. Я знаю, что люблю Мая всем моим меленьким и черствым сердцем. Но я злая. Я злая. Я хочу быть доброй, но не могу. Поэтому я так ненавижу себя. Говорят, смысл жизни в том, чтобы понять кто ты на самом деле. Но что делать, если тот, кем ты являешься, совсем тебе не нравится, а измениться невозможно, ведь от себя не убежишь? Меня снова накрыло отвращением к себе, к Маю, ко всему миру. Я, может, и хочу стать добрее: но есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл? Может, разумнее признать, что во мне нет ничего хорошего и смириться с этим. Но я не могу. Я так хочу быть другой. Люди всегда хотят быть теми, кем они не являются.  — Уходи, — грубо говорит мне Май.       Я смело подхожу к нему, сажусь рядом и протягиваю руку к ножу. Я будто бы тяну руку помощи самой себе в прошлом.  — Отдай нож, — говорю я.  — Нет, уходи. Я не хочу жить.  — Почему ты не хочешь жить?  — Я ненавижу мир! Ты же понимаешь. Сама такая же.  — Может, уже и нет.  — Да. Это навсегда. Если подумал о своей смерти однажды, то эта мысль обязательно к тебе вернётся.  — Май, отдай нож. Давай поговорим.  — Если я тебе отдам нож, то дома я возьму другой. Я возьму таблетки из шкафа в гостиной. Я найду толстую верёвку. Я не буду грезить горсткой опиатов или пистолетом. Я буду действовать.  — Так отдай мне этот чертов нож.  — Держи. Это ничего не меняет.  — А теперь объясни мне. Как я довела тебя до этого? Что именно тебя задело?  — Ты то причем? Я не ни люблю жизнь. Ни тебя.  — И что тебе не нравится в жизни?  — Всё.  — Я вот не люблю то, что всем плевать. Никто этого не показывает. Все такие воспитанные и отзывчивые. Но всем на тебя плевать. Ты никого не волнуешь. И твои драмы — это крик в пустоту.  — Думаешь?  — Да. Всем плевать. Все уйдут и никто не поможет. Всегда рядом с тобой будет только твоя тень, все остальные бросят тебя и уйдут.  — Я бы тебя не бросил.  — Говорит парень, который только что хотел перерезать вены и оставить меня одну.  — Я бы тебя не бросил, если бы тебе это было на самом деле нужно. Но ведь тебе на меня наплевать.        И вот, кажется, достаточно сказать ему, что он мне нужен, и всё будет хорошо. Но привычка всё портить мне не позволяет.  — Держи глаза открытыми, а сердце закрытым. Вот по такому закону я живу. Нам с тобой часто бывает весело, а сейчас нам грустно, но мы всегда будем чужими.       И я знаю, что вру. Я сама себе не верю. Но я не могу перестать врать. Особенно себе. Вот только враньё самому себе — это худший вид вранья. Я говорю, что Май мне чужой, а сама безумно счастлива, что он у меня есть. Я ведь знаю, как мне повезло. Хорошо, когда тебе есть с кем повеселиться и посмеяться до потери пульса, а ещё хорошо, когда тебе есть с кем поплакать и погрустить. Но лучше всего, когда это один и тот же человек.  — А знаешь, ты права. Всем плевать. Всем! И от этого мне хочется умереть ещё больше! — глаза Мая загорелись новым, нехорошим огоньком.  — Всем плевать? Ты же это отрицал.  — А я опустил руки. Я сдался. Май смирился, всё! Финита ля комедия!  — Ты так быстро сломался, — я улыбнулась, а он это увидел.        И я, вроде как, не хотела улыбаться, но мне было приятно, что Май на грани, что он ходит по краю обрыва из-за моего влияния. А он в ответ не улыбнулся, а стал ещё грустнее.  — Я как ледяная статуя на большом торжестве. Она тает, но, кроме её самой, никто этого не замечает, — бесцветно сказал он. — Я умирал, а никто не заметил. А сейчас я уже умер, и меня не спасти.  — Конечно, никто не заметил. Истекать слезами недостаточно, на тебя обратят внимание, только если начнёшь истекать кровью.       Май немного покраснел, а потом стал мертвенно бледным. Его глаза были влажными, несколько раз он моргнул, а потом сказал:  — Я просто не понимаю логику этого мира. Почему о какой-нибудь книге или картине знают все, а сотни тысяч людей проживают жизни, о которых фильмы снимать нужно, и умирают неизвестными героями? Да их даже, черт возьми, за героев не считают! И от этого мне умереть хочется. От всей этой несправедливости, которой полно в мире. Интересно, как много таких, как я? Сколько в мире медленно умирающих, гниющих заживо подростков? Я знаю, что их много, но неужели никто нас не спасёт? Неужели никто не знает о нас?       И мне так хотелось сказать, что я знаю. Я могу его спасти.       Я ведь, как никто другой, понимаю его. Я понимаю то, что его бесит. Я тоже вижу эту несправедливость. У миллионов людей жизни такие удивительные, у миллионов людей поразительные жизненные драмы. Все имеют свою историю, но никто никогда о ней не узнает. А та история, которую напишут в каком-нибудь модном романе, интересует всех и каждого. Когда вы уже поймёте? Романы — это не жизни. Жизни — это романы.       Но в истории Мая я не герой. Я не стану его спасать. Всё чего мне хочется — это добить его.  — Жизнь — то ещё дерьмо, — безразлично пожала плечами я.       Нет, Май, не стану я тебя спасать. Я потащу тебя на дно. Ты утонешь вместе со мной. Ты бы жил, ты мог быть счастливым, но я тебе не позволю. Мне слишком плохо, я слишком расстроена. Это мне нужна помощь, а не тебе.       Если кто-то заставляет вас страдать, то этому человеку нужна помощь. Только очень несчастные люди делают несчастными других. Эти люди тонут. А все знают, что утопающие тянут ко дну всё и всех. Они могут утопить даже своего спасителя.  — Несправедливость… Ты тоже из-за этого ненавидишь жизнь? — спросил он.  — Да ведь у меня тысячи причин.  — Ты говорила, что тебе больно быть пустым местом.  — Да. Мне всё ещё больно. Я никому не нужна, — говорю я, но знаю, что нужна Маю. — А ещё я просто бесполезная. Знаешь, наше общество — слепое и отупевшее. Люди стали слишком ленивы и доверчивы, они не волнуются о том, что их не касается, они не задают правильных вопросов. Я ненавижу общество, но я его часть и, может, поэтому мне так тяжело полюбить саму себя. Я, как и все, бесполезная и ненужная. Я пустое место.  — Если никто тебя не замечает, это ещё не значит, что ты бесполезный. Может, ты просто, как яблоко на столе, где полно пицц.  — Это утешение?  — Типо того.  — И зачем? Не понимаю.  — Если ненавидишь себя, то люби и уважай окружающих. Я ненавижу себя, но считаю, что все вокруг прекрасны и удивительны. И когда я вижу, что кто-то недооценивает себя, я готов кричать ему в ухо о его уникальности. Но себя самого я ненавижу люто. Наверное, если бы я не любил окружающих, то просто сошёл с ума. Нельзя жить в ненависти. Ненависть — это начало конца. С того момента, как начинаешь ненавидеть, ты разрушаешься. И тебе не выжить, если ты ненавидишь всё вокруг.       Май… Даже когда ему больно, он готов помогать окружающим. Даже когда я тащу его за собой в омут отчаянья, он пытается меня поддержать. А я, я злодейка. Все с самого детства всегда говорили, что тёмная лошадка в нашей компании -Май. Но они не знали, как хорошо дети научились играть свои роли. Только наедине, только в этом старом домике, мы снимаем маски, от которых так устали, и становимся самими собой. Май — славным, добрым парнем, веселящим и подбадривающим всех, кого только можно, а я, перемывающей каждому кости, ядовитой девчонкой.       И ведь хуже всего то, что быть такой я не хочу. Но измениться невозможно. Как только я родилась, я уже была такой. О каком выборе все говорят? Выбора нет, всё уже давно предрешено. Всё было решено, как только ты родился. Ты рождаешься либо умным, либо идиотом, либо красивым, либо нет. Либо ты рождаешься счастливым, либо несчастным. Вся наша жизнь предрешена с самого рождения.        А ещё многое зависит от того, когда именно ты родился. Я родилась не в то время. Всё, что мне нравится уже прошло. Я не в девятнадцатом веке, где от всего веяло моралью и этикой, я не в шестидесятых, когда в моём возрасте все ходили в грубых джинсовках и нюхали кокаин. Я родилась во времена, когда абсолютно всё отбивает желание жить. Если вы не понимаете, то это как школа. Этот же принцип работает и в школе. Школа убивает в нас желание познавать окружающий мир, а жизнь убивает в нас само желание жить.       Но мне нельзя думать. Рядом сидит Май. И мне нужно давить на него и дальше. Вот только сердце умирающим шёпотом просит поберечь Мая, просит поберечь себя. Оно просит, чтобы я попыталась стать счастливой. Но я ведь не могу. Счастливыми бывают только дураки или дети. Не под одно из этих описаний я не подхожу. Но… Но я попытаюсь слушать голос, внутри меня. " Будь счастливой сейчас, потому что будущего может даже и не быть…» — говорит он.       Я беру нож, который до этого вертела в руке, и заношу над запястьем. Внимание Мая тотчас полностью обращено на меня.  — Я сейчас убью себя, — как можно суровей говорю я.       О, не волнуйтесь, так нужно. Всё идёт строго по моему плану.       Вот Май в смятении, вот он хочет что-то сказать, но не может. Конечно, он боится за меня, и у него всё во рту пересохло. Так было у меня, когда я только забралась в наш домик. Испуг в его глазах самый что ни на есть настоящий.  — Вот и всё, Май. Ты понял. Я это вижу. Это же чувствую я, когда ты говоришь о смерти. Лишить себя жизни проще, чем пережить смерть самого близкого человека, — я кладу нож на пол. — В мире много плохого. В мире нет многого, что кажется нам приятным. Если бы можно было дотянуться рукой до неба, попробовать на вкус облака и услышать мерцание звёзд, то никто никогда не захотел бы умирать. Но этого нет. Но ведь есть другое. У тебя есть я. Я знаю, что во мне нет ничего хорошего, но раз уж ты захотел, чтобы я была твоей причиной жить, то я никогда не уйду добровольно. А ты… Ты мне нужен. Пообещай мне то же самое, что я обещала тебе. Пообещай, прошу. Май, я жду.        Май вздохнул, но ничего не сказал.  — Май! — стала настаивать я.  — Я не могу этого пообещать. Это тебе легко было такое сделать, а мне нет. Я не в чём не уверен. Я не уверен, что выполню своё обещание. Я слишком импульсивный, я могу убить себя в любой момент.       И тогда я поняла, что не хочу больше играть с ним в эту странную игру, которую я затеяла.  — Май, прекрати. Неужели ты действительно хочешь умереть?  — Да, — не задумываясь, ответил он.        Это плохой знак, когда отвечают, даже не задумываясь.  — Но тогда ты больше никогда не сможешь увидеть меня. Разве этого ты хочешь?  — Это как выбирать между всем миром и тобой. Понимаешь, меня тошнит от всего мира, только от тебя меня не тошнит. Но ведь плохого больше. Плохое перевешивает. Значит, разумнее, если я уйду.  — А остаться со мной? Помнишь, как утром было хорошо? Это потому, что мы не обращали внимание на весь мир. Мы создали свой собственный мирок. Так пообещай мне, что всё будет хорошо, и давай снова огородимся от мира.  — В этом как раз и разница между женщинами и мужчинами. Вы готовы жить ради небольшого мирка, ради дома и семьи, и всего в этом духе. А мы нет. Мы хотим весь мир. Мне нужен весь мир или ничего.       Я теряю его.  — А мне нужен ты!       Май ничего не ответил, а я не поднимала на него взгляда.       Вот и всё. Я поняла, что на этом вся эта суматошная история и должна закончится. Дальше должно быть то, что будет обязательно. Ведь теперь всё абсолютно честно. Я знаю, что нужна Маю, а он теперь знает, что нужен мне. Я больше не собираюсь ничего делать. Пусть всё идёт само по себе.  — Я никогда не убью себя, — обнял меня Май.