Кого это волнует?

      Крис плачет. Я чувствую, как трясутся её плечи. Да, она плачет.       Я никогда раньше не видел, как она плачет. Так уж вышло, что мои слёзы ей довелось увидеть, но свои она прятала от меня хорошо. Но больше прятать не нужно. Да, теперь уже всё это не нужно. Теперь уже всё по-другому.       Я слышу каждый всхлип, я даже чувствую, как бьётся её сердце. Мне кажется, что оно должно, непременно должно выскочить из груди. И что же она чувствует, если её сердце так бешено колотится?       Я знаю, что молчать нельзя. Нужно что-то делать, что-то сказать. Но я молчу. Я не могу видеть чужих слёз. Я теряю дар речи, когда плачут дети, девушки или старики. А в Крис есть всё. Она всегда казалась для меня беззащитным ребёнком, но в то же время я признаю за ней старика, который видал жизнь и знает о ней больше, чем я. Поэтому я просто молчал. А Крис плакала и плакала, всё сильнее и сильнее. — Крис, всё ведь хорошо, успокойся, — выдавливаю я из себя. — Нет.       Она едва может произнести это из-за слёз. — Нет, Крис, всё хорошо. Теперь всё будет иначе. Разве ты мне не веришь? Я лично буду следить за тем, чтобы тебе не было грустно. — Уйди, — вдруг грубо говорит она.       Я больше её не обнимаю. Она отталкивает мои руки и теперь стоит напротив меня.       Домик на дереве красив, как никогда. Опускающееся солнце заливает всё жёлтым цветом, который придаёт какой-то особый домашний уют. И Крис в этом свете прекрасна. Я не вижу её лица, я не вижу её глаз: она опустила голову, и всё это скрылось от меня за спавшими, спутавшимися волосами.       Я только одно могу разглядеть. Разглядеть и навсегда запомнить: по её щеке катится огромная слеза. Под огромной я имею ввиду по-настоящему огромную. Наверное, когда плачешь от того, что болит сильнее, то и слёзы становятся больше. Если так, то ей очень больно. — Уходи! — повторяет она, повернувшись ко мне спиной.       Её худые плечи снова дрожат, как в лихорадке. — Нет, я не уйду. — Май…       Больше она ничего не говорит. Но ничего и не нужно говорить. Я всё понимаю. Я понимаю, что лучше уйти и оставить её одну. Я не знаю зачем, не знаю почему, но так нужно.       Только перед тем, как спуститься, я забираю ножик и упаковку лезвий, которые всегда лежали здесь. Так, на всякий случай.       Я спускаюсь, прохожу немного по тропинке и понимаю, что теперь не могу никуда идти. Нет, теперь не могу. Теперь всё кардинально изменилось. Между мной и Крис теперь что-то огромное, прекрасное и очень сложное.       Я возвращаюсь к дереву, на котором находится домик, и усаживаюсь под ним. Буду ждать, пока она спустится.       Я теперь всегда буду её ждать. И развлекать, и беречь, и заботиться я буду тоже. Я чувствую свою ответственность. Всю жизнь убегал от неё, а теперь она мне не в тягость. Пускай мне придётся столкнуться с миллиардом ответственностей, но если это значит, что Крис будет рядом, то я готов!       Я чувствую себя живым. Я чувствую себя почти богом. Мне больше неважно всё то, из-за чего я сидел на полу, забившись в угол с водкой и ножом. Мир может быть мерзким, сколько хочет, но я не в игре. Я буду самым лучшим человеком на Земле, потому что только такие должны окружать Крис. Теперь моя жизнь будет для неё.       Какой же я был дурак, когда позволил себе приуныть из-за своих глупых размышлений! Я даже и права на это не имел, потому что рядом была самая лучшая в мире девушка, которой нужна была опора, а не слюнтяй. Но теперь уж я всё наверстаю. Я не позволю больше этому миру заставлять её плакать. Сделаю всё, что угодно, пойду на любой поступок, только чтобы ей было весело, и она забыла о том, что заставляло её страдать. Я буду самым лучшим и самым весёлым и всех вокруг, если придётся, заставлю быть такими же, лишь для того, чтобы на её лице была улыбка. Мне кажется, что если окружить себя прекрасными людьми, то мир перестанет казаться злым и жестоким. Поэтому я окружу её всем лучшим. Я сделаю высокий забор из всего самого славного и хорошего, чтобы она не могла видеть того ужаса, который за ним.       Солнце уже опускается, и на него можно смотреть без боли в глазах. Я смотрю и думаю… Как могло получиться, что я не любил её раньше? Или любил? А что, если я её и сейчас не люблю? Боже мой, какое громкое слово. Не знаю, любовь это или нет, но я готов поспорить, что любая девушка хотела бы, чтобы к ней испытывали то, что я испытываю к Крис. Я умереть готов, если она попросит. Мне теперь плевать на себя, теперь моя жизнь будет посвящена только ей. И она это заслуживает. Она лучшая из лучших. Ей нужно вручить какую-нибудь премию за то, что она такая удивительная!       Я даже дышать не могу. Грудь просто разрывается, сердцу внутри стало тесно. Я тону. Я в ней тону.       Да, именно так я и влюбился. Всё началось ещё в детстве; я догадывался, что закончится именно этим. Я начал изучать Крис ещё тогда, когда мы делали лепёшки из песка в детском саду. Она была, как огромная лужа. А какой нормальный мальчик пройдёт мимо огромной лужи? Да, я будто увидел огромную лужу, мимо которой нельзя было пройти. Сначала я просто ходил вокруг да около, изучал и наблюдал. Но наблюдения не могли показать, насколько она глубока, а мне было интересно. Взяв ближайшую палку, можно попытаться дотянуться до дна и узнать глубину. Но я не мог. Палка, видимо, оказалась слишком короткой. И, в итоге, набравшись храбрости, я решился нырнуть, окунуться с головой, если придётся, чтобы узнать, как далеко до дна. Оказалось, что так просто до него не достать. И я долго плыл вниз, а дна как не было, так и не появилось. И вот недавно я начал задыхаться, мне больше не хватало воздуха, я был под водой слишком долго, и поэтому решил вынырнуть. Вот только оказалось, что прошло слишком много времени, сверху уже лёд, и мне никогда не выбраться. И я теперь задыхаюсь. Но я счастлив. По-настоящему счастлив, что всё-таки решился нырнуть и смог узнать, что дна нет. И теперь мне нечем дышать, мне не хватает кислорода, но если я умру от того, что не имело дна, — для меня это будет честью.       Я очень люблю Крис.       И у меня сердце щемит от этих тихих всхлипов у меня над головой. Я больше никогда не позволю себе быть в печали, потому что так я не смогу отвлекать Крис от её проблем, но сейчас мне грустно. Мне нужно бороться с этой грустью, если я хочу сделать её счастливой, но это так сложно! Я в тоске. Да, мне плохо, я бы тоже сейчас разрыдался, как она, если бы мог. Я в тоске, потому что ничего не понимаю. Я не понимаю, отчего люди, которые заботятся о целом мире, которые волнуются о проблемах человечества и хотят сделать всё вокруг лучше, страдают и морально разбиты. А разгильдяи и всякие идиоты, которые об удовлетворении своих потребностей только и думают, спокойны и счастливы. Крис такая умная, она столько всего знает, она легко может стать, кем захочет, ей не составило бы большого труда сделать что-нибудь хоть на чуточку лучше. Но она не может: ей сейчас слишком больно. Как она всё это выносит? Она такая славная! Почему страдают хорошие люди, а плохие счастливы? — Май… Ты ждал… — раздаётся у меня за спиной.       О, как она это сказала! В этих словах столько можно прочесть. Она думала, что я уйду! Но нет, никогда я не уйду, даже если она прикажет. И ведь я вижу, как она до сих пор не может поверить, что я теперь всегда буду рядом. — Конечно! Не мог же я уйти, — улыбаюсь я ей. — Извини, что я расплакалась. — Пустяки. — Нет, не пустяки, — она качает головой.       Мы молча идём по тропинке. — Знаешь, давай не возвращаться домой, — предлагаю я, расплываясь в хитрой улыбке. — Что ты предлагаешь? — Давай гулять всю ночь! Сегодня будет что-то особенное. Обещаю! — А родители? — Забей, просто выключи телефон. — Нет, я так не могу.       Нужно переходить в наступление. — Дай-ка мне свой телефон.       Отсылаю сообщение её матери, что она ночует у подруги. И сразу выключаю мобильник, чтобы не было звонков и расспросов. — Вот так это делаю я, — весело говорю я ей, возвращая мобильник.       Мы сворачиваем в центр города, в сторону от нашего дома.       Небо уже стало того зелёного, яблочного цвета, который бывает только самыми первыми летними вечерами. Солнце уже исчезло, но ночь ещё не вошла в свои владения. Людей почти нет, и кажется, что весь мир сейчас принадлежит нам.       Я привёл её к мосту. Оттуда лучше всего смотреть на звёзды. Я никогда не был романтиком, да и звёздное небо меня совсем не восхищает. Я бы придумал что-нибудь более весёлое, но именно в этот день должет быть звездопад. А Крис такое любит. Она, вообще, очень романтичная. Думаю, она видит красоту во всём. Она чудесная.       Мы подошли ровно к середине моста. За нашими спинами изредка проезжали машины, освещая на долю секунды нас своими фарами. Я сажусь на край, свесив ноги и вопросительно гляжу на Крис. Пусть под нами бушующая река и с десяток метров — она не побоится и сядет рядом обязательно. Она просто терпеть не может, когда уступает мне в чём-то.       Я всю дорогу шутил и смешил её, а теперь замолк. На меня снова нахлынула волна. Волна чего-то приторно сладкого, такого мягкого и тёплого… Снова внутри всё сжалось, и моей душе стало тесно в теле. Когда говорят про мотыльков в животе, наверное, именно моё чувство и описывают. Интересно, Крис это чувствует? Всю нашу дорогу она была такой же холодной, как и всегда. Может, даже чуточку холоднее, чем обычно. — Смотри, это — Большая медведица, — указываю я на небо.       Это во мне заговорило что-то вечное. По-моему, тысячи лет назад, когда люди ещё жили в пещерах, неандертальцы-парни указывали на звёзды неандертальцам-девушкам. Ведь это так заезжено, все эти слащавые фразы о том, что готов подарить ей все звёзды неба или что она — самая яркая звезда в мире. Эти фразы удивительно затрёпаны. И всё-таки у меня это в крови. Не я завёл этот разговор — его завело что-то вечное внутри меня. — Я знаю, где находится Большая медведица, — фыркает Крис. — Да? А что ещё знаешь? — Только Большую и Малую медведицу, — отвечает она. — А хочешь, покажу Орион?       Глаза Крис сверкают. Она просто помешана на информации, обожает узнавать что-то новое. Помню, когда-то в детстве она даже выдвинула мне особе условие. Она заявила, что мы будем друзьями, только если каждый день я буду рассказывать ей что-нибудь новое. И я не знаю, шутила она тогда или нет, но я потом обязательно узнавал для неё что-то новое и интересное. — Где? Я не вижу, — Крис оживляется, а я ей указываю, куда смотреть. — Видишь огромные песочные часы? Вот это и есть Орион. Нет-нет, левее. — Ого! А ещё какие-нибудь созвездия знаешь? — я её совсем отвлёк от грустных мыслей, и мне стало удивительно хорошо от этого.       Я стал показывать ей все созвездия, которые только знаю.       Однажды — я тогда был ещё совсем маленьким — мне подарили на Новый год книгу про космос. И я где-то около месяца серьёзно увлекался этой темой. И я никогда не думал о том, что ночное небо величественное. Я не задумывался даже, как всё ничтожно под вечностью звёздного неба. Для меня существовали только далёкие планеты, которые было бы здорово посетить на космолёте. И я не скучаю по тем временам. Теперь, когда я вырос, я всё ещё не хочу думать о ничтожности человека в сравнении со всем космосом. Всё ночное небо — для меня это просто способ развлечь Крис и немного покрасоваться перед ней своими знаниями. — Это удивительно! Ты столько всего знаешь! И почему меня раньше совсем не интересовали звёзды? — восторженно говорит Крис.       Мне вдруг становится так хорошо на сердце. По нему будто мёд струился. И всё из-за того, что голос у Крис немного изменился. Я не знаю, как давно он был другой, но заметил я это только в тот момент. Он всё ещё пропитан грустью, он всё ещё устало-тихий, но теперь в нём читается уверенность. И эта уверенность — уверенность во мне. — Правда, я никогда раньше не любила небо. Знаешь, оно чертовски напоминает мне о том, что я умру. Я умру, а звёзды так и будут светить, будто ничего не случилось, — вернулась старая Крис. — Не умрём мы, — улыбаюсь я ей.       Она так посмотрела!.. В самую душу. И больше она не поднимает глаз на небо, она смотрит только в мои глаза. — Мы умрём. Мы можем прямо сейчас упасть с моста и утонуть. — Только если прыгнем, — снова улыбаюсь я. — А ведь мы можем прыгнуть, — вырывается у неё, но она тотчас исправляется: — Нет, я забыла, что больше не можем. Мы ведь обещали… — Мне кажется, что нам больше и не захочется. — Ты это видел?! — Крис наклоняет голову и указывает на небо позади меня. — Что? Что там? Я что-то пропустил?       Она смеётся из-за моей суетливости. — Звезда упала, — говорит она с какой-то детской гордостью. — Да, — я поднял бровь, — я ведь тебе забыл сказать, что сегодня будет звездопад. — Что? Правда?       Я вижу, как она счастлива. У меня просто голова идёт кругом от того, что она улыбается, и что ей не больно. — Я никогда раньше не видела звездопада! — Знаю, — я кладу ей руку на плечо. — Смотри!       Перед нами падает сразу две звезды. — Боже мой! Как же это красиво! Как я раньше могла всего этого не замечать?       Я чувствую, как Крис дышит. И я не смотрю на небо, я смотрю на то, как сверкают её глаза. И я понимаю всех тех романтиков, которые ещё до моего рождения уводили девушек под звёздное небо и говорили им о том, что они прекрасней, чем все звёзды, вместе взятые. Я готов согласиться на вечную тьму, мне плевать, если на небе больше никогда не появится ни одной звезды, потому что мне достаточно блеска глаз Крис. Мне больше ничего не нужно.       Я счастлив. Время останавливается. Я не верю, что вокруг меня есть целый мир. Я не могу представить, что где-то на другой стороне планеты день, что где-то идёт война, и люди умирают, я не могу принять, что кругом тысячи таких же людей, как и я. Этого всего просто не может быть.       Я только знаю, что здесь сидит лучшая девушка в мире. Я знаю, что именно моя рука лежит на её плече. И она счастлива. Счастлива впервые за огромный промежуток времени. И если счастлива она — я тоже счастлив.       Звёзды сыплются одна за другой, и кажется, что какая-нибудь особенно маленькая звёздочка может упасть мне за воротник. И мне жаль, что я не смотрю на небо, потому что я знаю, что такое бывает очень редко и, быть может, повторится только спустя сто лет. Но я просто не могу позволить себе смотреть на небо, когда могу смотреть на Крис.       У меня, кажется, помешательство. Я веду себя не так, совершенно не так, как веду всегда.       Крис смотрит, приоткрыв рот, на то, как звёзды падают и тонут в реке, и это так мило, что я чудовищно взбесился, когда почувствовал, как на мой телефон пришло сообщение.       Я сразу не хотел даже смотреть, чтобы не портить момент. Но потом, когда понял, что в такое время могут писать только о чём-то действительно важном, достал из кармана телефон. Было неудобно, потому что я всё делал левой рукой: не буду ведь я снимать свою руку с плеча Крис.       Мне писала Лиля, моя сестра. Просила, чтобы я как-нибудь прикрыл её перед мамой. Значит, дома она ночевать не собиралась и… и не сможет прикрыть меня! Чёрт, нужно возвращаться домой.       Я и Лиля всегда работали сообща. Поэтому мы можем делать что угодно так, что наши родители ни о чём не догадываются. Правда, такие вот ситуации бывают нередко.       Я дотрагиваюсь до руки Крис. — Крис, ты замёрзла! Как жаль, что я не надел сегодня пиджак, моя рубашка тебя не сильно согреет! Пойдём домой, ты простудишься.       Ей не холодно, и рука у неё была очень тёплая. И нежная. Но не мог же я ей сказать, что мы идём домой, потому что моя сестрица неожиданно тоже решила дома не ночевать.       Мы с Лилей всегда прикрывали друг друга перед родителями. И теперь, когда выросли, всё ещё приходится помогать друг другу. О многом моя мама не догадывается, благодаря Лиле. Я ей по гроб обязан, поэтому теперь не могу отказать.       Я помог Крис спуститься с моста. Она посмотрела на меня так, что я сразу понял: она всё знает. Крис удивительно чуткая и понятливая. Никогда не видел таких людей, как она. — Как жаль, что звёзды уже совсем не падают, — она тихо вздыхает. — Ничего, смотри, — я указал ей на огни города.       С моста открывается отличный вид. В многоэтажках над рекой кое-где горит свет и отражается в буйной воде. — Никогда не поверю, что огни города могут заменить звёздное небо, — качает головой Крис. — Я тоже.       Мы идём по безлюдному тротуару. Мы молчим. Я отчего-то никак не могу сообразить: нужно что-то говорить или нет? Я ведь никогда ещё не гулял с Крис вот так.       Она осторожно берёт меня за руку.       Я в ответ добродушно смеюсь, вырываю руку и кладу её на плечо. Так мне кажется, что она в безопасности. — Так лучше.       Она забрасывает свою тонкую руку мне на шею и говорит: — Будто два выпивших товарища.       А я снова счастливо смеюсь. Да, я пьян. Я и не знал, что можно опьянеть без алкоголя. Да ведь даже если и выпить прилично — такого ни за что не почувствуешь. И я так счастлив, что голова идёт кругом. Я пьян до одури.       Мы идём молча, но меня просто разрывает от чего-то изнутри. Я не могу молчать. Мне кажется, я больше никогда не усну и не захочу есть. Единственная моя потребность — это Крис. Я смотрю на неё и пытаюсь понять: она счастлива?       Сегодня я впервые видел её слёзы. Кажется, даже в детстве она никогда не плакала. А сейчас, когда всё наладилось, она разрыдалась. Не могу её понять. Наверное, за это и люблю. — Крис? — спрашиваю я осторожно. — Что? — Почему ты… — я не знаю, как спросить.       Ужасно не хочется задеть её, но узнать, почему она плакала, хочется не менее сильно. Я кашлянул: — Это… Почему ты плакала сегодня? Всё ведь хорошо теперь.       Она смотрит на меня очень добрым взглядом. Такие глаза бывают у матерей, когда они смотрят на своих детей. — Разве сейчас это важно? — улыбается мне Крис. — Но что-то ведь тебя расстроило? Что? — Ничего меня не расстраивало. — Но ты плакала! Значит, тебе было плохо. А учитывая, что ты никогда не плачешь, то тебе было плохо, как никогда, — у меня почему-то сбилось дыхание. — Мне не было плохо. Слёзы — не эквивалент грусти. — Эквивалент. — Нет. Помнишь, как мы разговаривали на лестничной площадке ночью? Я тогда застрелиться была готова, но плакать совсем не хотелось. — А сейчас тогда что было? — Сама не знаю. Но мне от этого стало гораздо легче, — она замолчала.       Весь её вид так и говорит: «Молчи! Слова уже не нужны!» И я тихо иду рядом.       Только когда мы подошли к нашему подъезду, она снова заговорила: — Мне сегодня стало гораздо легче. Я не уверена, но, кажется, я счастлива. Мне так хорошо.       Я широко улыбаюсь и весь сияю. Ей хорошо! Её не давит больше что-то чёрное и тяжёлое, она больше не ненавидит мир! В это так сложно поверить, но она улыбается мне, и глаза её сияют счастьем.       Я знал, что для меня не составит труда выбраться из депрессии. Я слишком непостоянный. Да и началось всё из-за того, что я захотел понять эту девушку. Я всегда помнил правило: ты никогда не поймёшь других, пока не почувствуешь на себе то, что чувствуют они. Выбраться из тоски, напавшей на меня, было легко. Но Крис… Она жила в этом состоянии ненужности и безысходности дольше меня. Мне тяжело поверить, что теперь всё позади для неё. — Мне так хорошо! — радостно продолжает Крис. — Мне удивительно хорошо, я и не знала, что так бывает. Только никуда не уходи. Мне хорошо, когда ты рядом.       Странно от неё такое слышать. Я привык к её недовольному крику и высокомерным замечаниям в мою сторону. — Мне тоже хорошо, — говорю я, поднимаясь по лестнице.       И вот мы уже стоим на нашей лестничной площадке. Конечно, это здорово, что мы живём рядом. Нас будут разделять всего пару стен. Но сейчас эти стены мне кажутся чем-то ненавистным. Я не хочу прощаться с Крис. И она тоже не хочет. Как жаль, что приходится делать то, что не хочешь. — Не хочу прощаться, — я опираюсь боком о стену. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходил. Ты должен всегда быть рядом. — Да, должен, — в моей голове начинают роиться мысли.       Нужно что-то сделать, чтобы мой уход не сильно её расстроил. Крис — удивительная девушка. Стоит ей расстроиться из-за чего-то одного, даже совсем незначительного, она начинает вспоминать всё плохое, что только есть в мире. Поэтому малейшее расстройство может привести к чему-то глобальному. — А поехали завтра в парк аттракционов! Целый день проведём вместе! Будет весело, соглашайся! — вырывается у меня. — Подожди, а план? Во сколько? Куда именно? — Разве не плевать? Самые плохие планы приводят к самому хорошему концу! — Если бы это сказал кто-то другой — я бы ни за что не согласилась.       Она согласна! Не понимаю, почему это делает меня таким счастливым. Наверное, так чувствуют себя те, кто слышит «да» в ответ на предложение. — Значит, завтра едем развлекаться! Отличное начало каникул. Завтра ведь первый день лета, — говорю я, потянувшись. — До завтра? — Подожди!       Крис притягивает меня к себе за галстук. Думаю, моё сердце сейчас разорвётся.       Я получаю поцелуй в щёку и тихие слова: «Спасибо тебе за всё, Май».       Крис уходит, а я ещё долго стою, прислонившись к стене. Что со мной происходит? Сегодня я проснулся в мыслью признаться Крис, потом, чёрт возьми, готов был умереть, а сейчас думаю, что нет в мире человека, который был бы счастливее меня. Я просто не понимаю, что со мной. Это будто какие-то новые совершенные наркотики. Это будто всё исчезло, кроме нас с Крис и этого чувства счастья.       Я жду, пока дыхание придёт в норму. Я уже не надеюсь, что сердце станет биться медленнее. Думаю, оно с сегодняшнего дня никогда не замедлится.       В голове роятся мысли и образы. Я вспоминаю наше с Крис детство. Потом я вспоминаю, какая тоска висела на мне последние дни. А потом… потом я осознаю нечто важное. Я осознаю, что буду счастлив. Я понимаю, что буду безмерно счастлив теперь.       Мне было плохо, я хотел умереть, и я когда-нибудь обязательно умру. Но жить стоит. Ради Крис, ради себя, ради счастья, которое ждёт меня впереди.       Этим вечером я открыл для себя что-то совершенно новое. Пусть мы и умрём, но можно быть счастливыми, даже если осознаёшь это каждую секунду. Я никогда не был хорош в сравнениях, но, извиняюсь, это как секс с сифилитиком. Последствия будут ужасные, но если оно того стоит — вперёд! Так вот, это того стоит. Жизнь стоит того, чтобы окунуться в неё, не думая о последствиях. Это того стоит…       Сердце уже бьётся чуть медленнее.       Захожу в квартиру. На кухне горит свет, мама пьёт чай. — Я немного опоздал к ужину, да? — я издаю глупый смешок. — Я слушаю вас, молодой человек, и- она улыбается.       Дорога открыта. — Сегодня ведь последний учебный день, просто задержался с парнями. И да, Лиля останется ночевать у подруги. У них там девичник, и всё такое, — вру я. — А у кого?       Я перебираю Лилиных подруг. Не одну из её подруг я назвать не могу. Все они имеют очень плохие репутации. Вспоминаю девочку, с которой Лиля училась ещё в школе. Они никогда не были подругами, но мама её знает, а этого достаточно. — Влада, — говорю я. — Эта та полненькая девочка, с которой она училась вместе? Мне всегда она нравилась. А почему Лиля мне сама не позвонила?       Почему? Потому что ты по одному голосу понимаешь, трезвая она или нет. — Не знаю. Просто увиделись с ней, вот она и сказала передать. — Вот оно что.       Я киваю головой: Лиля спасена. Теперь нужно подумать о себе. — Знаешь, а мне нужны деньги срочно, — говорю я. — Знаешь, а мне нужен твой дневник срочно, — дразнится она. — Ты же знаешь, что всё плохо. — Нет же, покажи. Мне ведь интересно!       Несколько мгновений — и она сидит, наклонившись над дневником. Над нами висит молчание. — Да… Хотелось бы мне дать тебе деньги за хорошие оценки, но нет. И когда ты за ум возьмёшься? — Кому нужны эти оценки? Я в школе для того, чтобы учиться. Никогда не понимал, зачем нужны оценки.       Она довольно улыбается и смотрит на меня, как недавно смотрела Крис. Я не выдерживаю. — Я хотел сходить с Крис куда-нибудь…       Мама начинает хохотать, а я чувствую, как краснею. — Так и знала, что ты не с парнями был! Я звонила Сержику! И куда ты хочешь её отвести? В кино?       Мне отчего-то чудовищно стыдно. Будто говорим не о Крис, а о чём-то пошлом и непристойном. — Ну ты и покраснел! Щёки краснее, чем волосы! Ты чего? — Ничего, — огрызаюсь я и тут же становлюсь мягче: — Я хочу пойти с ней в парк аттракционов. Помнишь, мы в детстве с ней и её родителями туда ходили? — Боже мой, как летит время! Я уже тогда чувствовала, что ты в неё по уши влюбишься! — Мам! — Что? Она мне нравится. Только в последнее время что-то больно грустная. — Поэтому я и хочу с ней завтра повеселиться.       Понимаю, как это прозвучало, и краснею ещё сильнее. Мама хохочет и бьёт ладошкой по столу. — Ты такой лапочка! — и она снова начинает хохотать. — Всё!       Я встаю из-за стола и иду к себе в комнату. Раздеваюсь, падаю на кровать. В висках стучит кровь, спать мне совсем не хочется. — Ну, ты чего? — раздаётся на кухне, — уже и поиздеваться над собственным сыном нельзя!       Я улыбаюсь. Люблю свою маму. Наверное, я пошёл в неё. Мы даже чихаем одинаково. Мне не хочется спать, но веки опускаются сами. Я дико устал, и дремота пробирается в моё сознание. Вот я вижу смеющееся лицо мамы, но оно сменяется плачущей Крис.       Тут же широко распахиваю глаза. Мне больше не хочется спать.       Я начинаю думать. Когда мне это делать, если не ночью? Да, я и не думаю днём, если честно. Я вообще стараюсь много не думать. Думают только умные люди, а я быть умным совершенно не хочу. Да, звучит это странно. Мне не хочется становиться очень умным. Вы замечали, что глупые очень часто оказываются верными друзьями и хорошими людьми, а слишком умные зачастую бывают самовлюблёнными и злыми? Поэтому я не думаю. Сейчас я скорее обдумываю.       Ночь — время размышлений и сомнений. И сейчас я сомневаюсь. Может, я делаю всё неправильно? Что, если я не смогу сделать Крис счастливой? Кажется, я взял на себя непосильную задачу. Сегодня она улыбалась и улыбалась искренне, но что будет завтра? Смогу ли я поддерживать эту улыбку вечно? Если она погаснет, больно будет не только ей одной.       Вдруг это всё ошибка? Если бы я только мог узнать: ошибка это или нет? Если бы я узнал, я бы понял, что делать. Почему вообще существуют ошибки? Почему всё не может быть правильно?       Мне стало жарко. Переворачиваю подушку холодной стороной вверх, высовываю ногу из-под одеяла. Теперь лучше. Продолжаю размышлять.       Ошибки не могут не совершаться, потому что мы не знаем, какой поступок окажется правильным, а какой нет. Только глядя назад, нам становится ясно, как нужно было поступить. Это всё оттого, что мы уже знаем последствия. Только вот последствия того, что мы делаем прямо сейчас, нам неизвестны. Именно поэтому ошибки случаются. Их просто не может не быть.       А потом я вспоминаю Крис, её улыбку, её сияющие глаза, её новый уверенный голос, и мне становится ясно, что не о какой ошибке не может быть и речи. С этой мыслью я засыпаю, с этой мыслью я просыпаюсь. Думаю, я буду всегда жить с этой мыслью.       Я проснулся счастливым. Я думал о Крис, а потом как-то неожиданно для себя стал думать о молодости. Когда-нибудь я стану стариком. Вы только подумайте! Но это не сейчас. Сейчас я молод. Я потянулся в кровати, почувствовал, как напряглись мускулы, и улыбнулся своей силе. Я молод! Уже это способно сделать меня счастливым. Молодость — это отличная причина, чтобы радоваться. Правда, это ещё и замечательный повод, чтобы погрустить, но я не об этом. Ещё раз потянувшись, я, наконец, встал с постели.       Вижу на столе записку. Рядом лежат деньги. Много денег, больше, чем я мог ожидать. Их оставила мама. Читаю записку. Она пишет, что уедет в командировку. Деньги оставлены мне на целую неделю. Плюс карманные. Так много я не ожидал. Я расплываюсь в довольной улыбке, кладу зачем-то записку в письменный стол, а деньги аккуратно сую в карман джинсов.       А потом я вдруг заметил чёрную толстую тетрадь на столе. Я не смог удержаться и засмеялся. В эту тетрадь я записывал причины, чтобы умереть. Вышло чуть меньше страницы. Если бы я сейчас принялся писать о причинах жить, мне бы не хватило целой тетради. Странно, просто удивительно. Я улыбнулся самому себе.       Сегодня я чувствую что-то особенное. Такое, наверное, испытывают только перед вручением Нобелевской премии или Оскара. Ну, или перед свиданием. Провожу в ванной где-то час. Мне ведь нужно выглядеть прилично, поэтому я пытаюсь причесаться. Пробую уже раз десять, и всегда выходит что-то чертовски стрёмное. В итоге получается что-то среднее между ботаником и панк-рокером. — К чёрту, — вырывается у меня.       Я всегда буду чем-то среднем между лузером и крутым парнем. Это меня просто убивает, я этого не выношу. Все отчего-то думают, что я весь такой крутой и дерзкий. И я должен оправдывать их ожидания. Но на самом деле я просто неудачник в теле крутого парня. И для меня это большая проблема. Хотя всё не так уж и плохо. Было бы гораздо хуже, окажись я крутым парнем в теле лузера.       Отбрасываю эти мысли. Они способны испортить мне весь день. А день должен быть отличным!       Смотрю на себя в зеркало. Снова пытаюсь причесаться. И снова получается что-то жуткое.       Я бросаю эту затею. Перед выходом займусь этим, а сейчас лучше поем.       На кухне раздаётся звон посуды. Мама написала, что ушла куда-то, значит это Лиля. Папа приедет ещё не скоро. — Блинчики будешь, пёс?       Да, это Лиля. Мы называем друг друга псами где-то с восьми лет. Тогда это считалось очень крутым. Прозвища, которые использовали только в нашей банде. — Конечно.       Передо мной вырастает горка аппетитных блинчиков, а на голову опускается лёгкая рука. И вот мои волосы снова взлохмачены. — Не было вчера проблем? Что ты соврал? — Да так… Сказал, что ты на ночёвке. — Боже, всегда одно и тоже! Знаешь, из-за твоего отсутствия фантазии, когда-нибудь мы влипнем. — Она даже не догадывается, — я уплетаю еду за обе щеки. — Или делает вид, что не догадывается, — задумчиво отвечает она. — Пёс, — я вдруг поднимаю голову над тарелкой, — а что это вчера было? Какого чёрта ты не могла предупредить меня пораньше? У меня свои дела были. — Будешь много знать — скоро состаришься. — Иди ты! — я встаю из-за стола и снова иду к зеркалу.       Смотрю на себя критическим взглядом. Я выгляжу так, словно собираюсь пойти выпить с парнями, а не на свидание с Крис. Думаю, что нужно что-то изменить, но потом махаю рукой: «Какая вообще разница, как я выгляжу?»       Перед тем, как выйти из квартиры, я заглядываю на кухню. — В следующий раз предупреждай заранее, — говорю я хмуро, а потом мне вдруг становится весело: — И блинчики были восхитительны! Я отчаливаю.       На лестничной площадке мы с Крис едва не врезаемся друг в друга. — О! Вот и ты! — вырывается у меня.       Она молча улыбается.       Как же она красива, когда молчит и улыбается! Я смотрю на неё и совершенно обо всём забываю. — Мы идём или что?       Я возвращаюсь в реальный мир. — Да, конечно. Нам нужно на вокзал! — На вокзал? — Да, не будем же мы веселиться здесь!       Денег у меня теперь достаточно, поэтому можно изменить план на план получше. Она немного замешкалась, но я не отставал. — Я знаю, где открылся новый парк развлечений! И ещё я отлично знаю дорогу.       Крис нахмурила брови. — Расслабься, детка. Положись на меня! — весело сказал я, и она сразу же улыбнулась, а моё сердце забилось сильней.       Мы идём, и я ей рассказываю, что нет причин переживать. — У тебя постоянно сплошная импровизация, — говорит она то ли с радостью, то ли с досадой. — И что? Зато я всегда контролирую ситуацию. Можешь ни о чём не волноваться, потому что волноваться — это теперь моя обязанность. — Нет, Май. Нельзя вот так просто полагаться на других людей. — Я постоянно на всех полагаюсь, и, как видишь, со мной всё в порядке. — Пока что, — мрачно отвечает мне Крис и отводит взгляд.       О, я знаю, что значит, когда она так делает! Это значит, что у неё где-то там, внутри, в самых тёмных уголках разума, рождаются какие-то грустные и тяжёлые мысли. — Только дураки могут доверять людям, — тяжело вздыхает она.       Этот вздох больно режет мне слух. — Я лучше буду дураком, который надеется на слишком многих, чем тем, кто не способен довериться самым близким. — Да, такому дураку, обязательно нужен кто-то разумный, — она снова улыбается.       Всю дорогу мы с ней болтаем. Так приятно говорить обо всякой чепухе, в которой нет никакого смысла, о которой забываешь уже через пару минут. В автобусе Крис заводит разговор о будущем. Её очень волнует будущее, это всегда было её главной проблемой. Тяжело наслаждаться настоящим, когда только о будущем и думаешь. — Почему у тебя нет цели или мечты? — Да ведь над этим надо много размышлять, — я пожимаю плечами. — Так почему ты не размышляешь? Почему ты бездействуешь? — Я не бездействую. Я оказываю пассивное сопротивление. — Сопротивление? Против кого? — Против мира.       Я хочу поскорее сменить тему разговора. Если мы ещё хоть немного углубимся, то Крис опять может впасть в уныние. — Хороший ответ, — говорит она задумчиво. — Да, но всё же, так я не смогу сказать перед поступлением в университет.       Глаза Крис снова вспыхивают жизнью. Ей, кажется, нравится думать о моём будущем. — Тебе следует серьёзно задуматься о будущем, — говорит она поучительно, — чем ты хочешь заниматься? Чему хочешь посвятить всю свою жизнь?       Я смотрю на неё и молчу. Как же всё мелочно по сравнению с тем, что я сейчас чувствую. Врачи, инженеры, лётчики, военные — это всё мне неинтересно. — Не знаю, — отвечаю я. — Хорошо, — медленно говорит Крис, — а чем тебе нравится заниматься? Тебе вообще что-нибудь нравится?       Я отвечаю, не задумываясь. — Ты! Ты мне нравишься. Тобою я бы занялся!       Она краснеет. Я понимаю, что сморозил глупость, и тоже краснею. Из-за того, что я покраснел, Крис начала краснеть ещё сильнее. — Идиот!       Она отвернулась к окну. Я вижу в отражении улыбку.       Закрываю глаза и думаю. Крис ведь права. Нужно задумываться о будущем, иначе никак. В этом мире не выжить, если ты слишком беззаботный. Но главная проблема в том, что мне не хочется заниматься чем-то всю жизнь. Я даже не надеюсь, что где-то есть профессия, которая могла бы мне понравиться. Я слишком непостоянный. Особенно в вопросах своего будущего. Я слишком много хочу. Иногда мне хочется жить под мостом, а иногда хочется жить в огромном особняке. И то и другое одинаково прекрасно в моих глазах. Думаете, я в состоянии решать, что мне делать со своим будущим? Я не смогу найти себе подходящую работу. Не смогу.       К сожалению, я вижу только грязь во всех работах. Люди работают не потому, что им нравится, они работают, чтобы получать деньги. Убрали бы деньги — никто бы не вышел на работу. Вся это взрослая жизнь — фальшь.       Спасать людей от болезней и получать жалкие деньги, за которые не сможешь жить в своё удовольствие, — это не по мне. Быть военным и играть со своей жизнью — это тоже не моё. Даже если бы я мог стать властелином мира и править всем человечеством, я бы отказался. Это всё не для меня.       Я не вижу смысла в этой системе. Я не понимаю, какая работа стоит выше. Этот мир сумасшедший. Никогда не пойму, почему футболисты получают больше учителей. Разве развлекать людей важнее, чем их учить? Я не уверен, что вы понимаете, но это то мне и не нравится в выборе профессий.       Да и что, если это всё один хитроумный план? Если всю жизнь учиться чему-то одному, а потом этим одним заниматься, то разучишься видеть полную картину мира. А кому-то ведь выгодно, чтобы люди не могли понимать, что происходит вокруг них. Заставить людей работать над чем-то одним — это отличный ход, чтобы разучить их мыслить. — Послушай! — Крис протягивает мне наушник.       Мне не нравится песня, но я слушаю и улыбаюсь. Я счастлив. Вот этого я хочу. Хочу всю жизнь ехать куда-то с Крис. Хочу слушать с ней музыку, хочу глупые недоразумения. Я просто хочу жить и видеть, что Крис счастлива. Только вот такой профессии не существует.       Добраться до парка оказалось просто. Я и не знал, что на самом деле могу ориентироваться в этом городе.       Очередь за билетами была огромной. — Я ненавижу очереди, — говорит мне Крис. — Ненавидишь? — Да, ненавижу. — Как легко ты бросаешься этим словом, — я вдруг становлюсь задумчивым, — знаешь, в мире слишком много ненависти.       Только сейчас я понял, что сказал. Мне страшно, как отреагирует Крис, но она безразлично пожимает плечами. — Да, ненависти слишком много. И знаешь почему? Потому что ненавидеть гораздо проще, чем любить.       Я хватаю Крис за локоть и утаскиваю её вперёд очереди. — Сейчас нас все будут ненавидеть, — говорю я.       Я расталкиваю людей впереди, и мы оказываемся перед кассой. Я протягиваю в окошко деньги и прошу два билета. Парень, которого я оттолкнул назад, собирается возмущаться. Пока нам выдают маленькие напечатанные билетики, я успеваю оглянуться назад и принять самый угрожающий вид, на который способен. Я говорю сквозь зубы: — На кого уставился, придурок? Проблем захотелось? Нарываешься?       Он стал пятиться назад. С тех пор, как я перекрасил волосы в красный, меня часто путают с панком, а они всем известны своим взрывным характером. Напугать кого-то не составляет мне труда.       Наконец-то я получаю входные билеты. Поднимаю их вверх, показываю толпе и кричу: — С Новым годом, ребята!       Мы с Крис уходим под шум толпы. — А без всего этого концерта нельзя было обойтись? — Разве что стоять в конце очереди, — улыбнулся я. — Куда хочешь пойти?       И с этого момента больше не было ни минуты спокойствия. Оказалось, что Крис обожает парки развлечений, поэтому мы покатались едва ли не на всех аттракционах. Про то, что очередей для нас больше не существовало, я говорить не буду.       Я чувствовал себя ещё лучше, чем тем вечером, когда рассказывал ей о звёздах. А ещё я видел, что сегодня она счастливее, чем вчера. А когда я вижу в её глазах счастье, мне будто шприц с героином в вену вонзается. По телу сразу проходит волна тепла. Весь ужас, вся боль, грусть и сомнения — это всё исчезает. Этого нет в мире. В моём новом мире места хватает только на двоих. — Смотри! — вдруг вырвалось у меня из груди.       Перед нами стояла будка для фотографий. — Давай сделаем фото, — улыбнулся я. — Я не очень это люблю…       На секунду я забыл о том, что мы здесь ради неё. Я думал только о себе. Но это не удивительно. Я ещё никогда не делал фотографий в таких кабинках. А упускать что-то новое — это не моё. — Нет, Крис, — говорю я, мягко улыбаясь, — мы сделаем фото. Мы должны запомнить как можно больше. И я уверен, эта фотография не даст нам забыть сегодняшний день. — Я и без фотографии его не забуду. — Когда-нибудь, когда нас не станет, и мы не сможем больше рассказывать истории из нашей жизни, единственным доказательством того, что мы были молодыми, станут наши фотографии.       Я сказал это странным тоном. Я редко так говорю, а когда говорю, то сердце почему-то начинает больно сжиматься. Крис мне улыбнулась.       Как много для меня значит её улыбка! По сравнению с ней всё такое ненужное и неважное. Улыбки бывают разными, но её — самая ценная! Это улыбка человека, который всегда грустил. Такая улыбка делает счастливыми всех вокруг. Есть улыбки, которые могут сделать твой день солнечным, даже если уже третий день льёт дождь. Вот она улыбается именно так.       Мы зашли в кабину. — Какое фото выберем? — счастливо улыбаясь, спрашиваю я. — Давай одно, но большое. — Скорчим рожи? — Нет. — Давай прищурим глаза, как китайцы. — Как китайцы? — она улыбнулась уголком рта.       Хочу предупредить сразу: я не имею ничего против китайцев. Да я и не думаю, что есть такие люди — китайцы. Мне всегда казалось, что делить людей на расы и нации неправильно. Прежде всего, все мы люди. Китаец, афроамериканец, славянин — нет. Человек — да.       Но сейчас я просто хотел заставить улыбаться лучшую девушку на земле. — Да! Китайцы так похожи на дурачков, — я сощурил глаза.       Крис рассмеялась, а потом сказала: — Нет, Май. Китайцы очень умные. — О чём ты?! У них даже столовых приборов нет! Едят палочкам! Палочками, Крис! Совсем как пещерные люди, — говорил я, размахивая руками.       А она вдруг стала смеяться. И я рассмеялся. И нажал на кнопку. И фотография получилась до того ужасной, что казалась милой и очень хорошей. Такое иногда бывает.       Мы вышли из кабинки, и я сразу же зажмурил глаза от солнца. Я долго привыкаю к новому освещению. Крис стояла рядом. Мы молча смотрели на фотографию и улыбались. И я утопал в каком-то общем огромном чувстве. Ужасно не хочется называть это любовью. Значение этого слова уже исчезло. За ним уже не стоит что-то ясное и великое. Любовь стала чем-то обычным. Вот только, к сожалению, другого лучшего слова нет.       Поэтому, да, это любовь. Я люблю Крис всем сердцем, всей душой. Не понимаю, откуда мне это известно, но я знаю, что люблю её. Я люблю её, люблю её светло и чисто. Так, наверное, любят только в молодости. Да, по-моему, люди вообще способны любить только в молодости. Мне кажется, настоящая любовь возможна лишь в юности. Взрослые слишком серьёзны для этого. Они испортят это чувство. Они уже и без того многое испортили. — Смотри, — улыбнулся ей я, показывая фотографию.       Её глаза сверкнули. — Одна половина — тебе, вторая — мне, — я резко разорвал фотографию на две части.       Она смотрела непонимающе. — Теперь я буду всегда рядом с тобой, — я протянул ей кусочек с моим смеющемся лицом, — а вторую я оставлю для себя. Это будет нашим амулетом. Знаешь, должно ведь у нас, в конце концов, быть что-то секретное. Своя собственная фишка, понимаешь? — я аккуратно положил фотографию в карман джинсов.       Она не ответила, просто посмотрела мне в глаза. И этого было достаточно. Крис всё понимала.       Я расплылся в улыбке, которую не мог удержать. Выглядел, наверное, как полный идиот. — Ты такой ребёнок, — наконец сказала она чуть недовольно.       А сама светилась от радости.       Над нами пронёсся крик, и мы вернулись в окружающий нас мир. Я посмотрел в сторону американских горок. Кричали именно оттуда. — Проедимся? — спросила Крис. — Ещё бы! Посмотрим, кто дольше просидит с поднятыми руками! — Вызов принят!       Когда нас трясло на американских горках, я не испытывал ничего, кроме огромного чувства любви. Все мои другие чувства притупились: нет больше страха, нет здравомыслия, ничего больше нет. И я не хочу, чтобы они когда-либо появились снова. Мне без них лучше.       Через несколько часов мы медленно шли по парку. — Я устала, — почему-то виновато говорит мне Крис. — Хорошо, давай просто посидим. — Да, давай.       Мы опустились на лавочку. Я сел и тут же встал. Крис, наверное, голодная. Если она проголодается, я готов вырезать и поджарить для неё собственное сердце. Но к моему счастью здесь продают хот-доги. — Пойду принесу чего-нибудь попить. Что ты хочешь? — Мне всё равно.       Я иду к киоску с едой. Хочется петь, так на душе хорошо! Покупаю по хот-догу и две упаковки с соком. А потом вдруг останавливаюсь, как вкопанный. В этом киоске продают сладкую вату, которую я просто обожал в детстве. Покупаю её и чувствую, что купил себе счастье. Как-никак приятно прикасаться к прошлому. Если я вижу конфеты, которые любил в детстве и которые потом исчезли со всех магазинов, я их обязательно покупаю. В такие моменты я будто возвращаюсь в старые-добрые времена.       Когда я, нагруженный едой, вернулся к Крис, она уже держала чёрную спортивную сумку в руках. — Это что? — Попросили подержать, — у неё испугано дрожит голос.       Ставлю поднос с едой на лавочку. — Кто попросил? — Двое мужчин. — Дай посмотрю.       Я открываю сумку. Там кое-какая одежда, раскрытый карманный ножик в крови. Я решил не смотреть, что на дне.       Крис молчит. Я тоже. Хочу надрать тем двоим задницы. Я ведь вижу, как она теперь напугана. Я вижу, что весь день испорчен. Подонки…       А Крис… Зачем я её оставил одну? Я ведь знаю, какая она доверчивая. Она ведь совсем как ребёнок. Мне стыдно, что я ушёл. Это моя ошибка. Я должен лучше заботиться о ней. — Сейчас покажу, как с таким разбираются парни вроде меня, — я заставляю себя улыбаться.       Выкидываю сумку в ближайший контейнер с мусором. — У нас больше нет проблем. — Май, там была кровь! А вдруг они вернутся? Вдруг им нужна эта сумка? Они кого-то убили, да? — Ешь и не волнуйся.       Я откусываю хот-дог, а потом говорю: — Думаешь, нам надо убираться отсюда? — Конечно! — Ладно. — Как ты можешь быть таким спокойным? — Ничего не произошло, чтобы я переживал. — Там была кровь. Это были убийцы.       Нужно отвлечь её. У этой девчонки слишком уж буйная фантазия. А я не думаю, что те парни злодеи. — Знаешь, Крис, — говорю я. — Я не думаю, что они сделали что-то плохое. — Не понимаю. Почему? Они ведь ужасные люди, это понятно. Как ты можешь о них хорошо думать? — Я вовсе не думаю о них хорошо. Но я и не думаю о них плохо. Я же их не знаю, я знаю только, что они не могут быть абсолютно злыми. Во всех есть что-то хорошее.       Мы вышли из парка. Теперь просто бредём по улице. Пытаюсь отвлечь Крис. — Я не верю в абсолютное зло. Холод — это отсутствие тепла. Тьма — отсутствие света. Ну, а зло — это просто отсутствие добра.       Как я и думал, Крис отвлеклась. Она, как обычно, стала извергать просто поток информации, а я едва успевал соображать. Но мне нравится, когда она начинает о чём-то размышлять вслух. Мне кажется, что ей это нравится. Вот только иногда те выводы, к которым она приходит, убивают всю радость в мире. Поэтому я внимательно слушаю её и не даю дойти до выводов. Спрашиваю, как ей спалось, — первое, что пришло мне в голову. — А это здесь причём? — Просто интересно. — Мне хорошо спалось, — она вдруг ослепительно улыбнулась. — Я ведь уснула сразу же, как легла в постель! У меня давно такого не было! Я обычно очень долго засыпаю, вечно думаю о чём-то. А вчера сразу же уснула. — Это круто! — искренне радуюсь я. — Ещё бы! Я даже выспалась! — но тут Крис снова стала немного грустной, как всегда, — а у тебя бывает по утрам такое чувство, будто ты не должен был просыпаться?       Хотел бы я сказать ей, какие у меня по утрам бывают чувства. Но мы снова начнём краснеть, поэтому лучше промолчу. — Нет, такого у меня ещё не бывало, — отвечаю я. — А у меня бывает. Каждое утро, когда я просыпаюсь, я всегда этому безумно удивлена. Мне кажется, что, если ты уснул, то это конец. Будто дальше ничего не будет.       Раньше она мне этого не рассказывала. И мне так приятно узнавать о ней что-то новое. Она для меня особенная потому, что, чем больше я узнаю людей, тем сильнее они мне не нравятся. Но с ней это не действует. — Не знаю почему, но это звучит очень мило, — улыбнулся я.       Крис вдруг остановилась. Её глаза были широко распахнуты. — Что такое? — мне стало тревожно. — Посмотри! Ты только посмотри!       Она указала на огромный магазин. Он, наверное, открылся совсем недавно. — Магазин, как магазин, — безразлично говорю я. — Ты не понимаешь! Там всё самое классное! Самая модная одежда, самые популярные бренды!       Я действительно не понимаю. Я никогда не понимал, почему девушки так сходят с ума по одежде. И уж от Крис мне слышать такое действительно странно. Но мне нравится. Мне нравится всё новое, что я нахожу в ней. Я ещё столько всего не знаю, впереди ещё столько открытий и уже это делает меня чуть счастливей. — Давай туда заглянем? — я, не дожидаясь ответа, утягиваю её за собой.       Внутри оказалось просторно, и звучала какая-то красивая песня. Это мне понравилось. Ну, а Крис понравились тряпки, которыми магазин был просто увешен.       Признаюсь, мне самому кое-что из одежды приглянулось. Я примерил кепку, подурачился перед Крис, и мы прошли дальше. А дальше было ещё лучше.       Крис остановилась перед чёрным платьем. Оно было чертовски странным. Я, как парень, ничего не смыслю в платьях, но поверьте мне на слово: оно было странным. — Нравится? — Ещё бы! Оно потрясающее!       Я вдруг широко улыбнулся. Мне нравятся люди, которые всегда выбирают именно то, что им приглянулось, а не то, что одобрят окружающие. Эти люди честны с собой. Они очень храбрые. Я уважаю их. И Крис одна из таких людей. Ей нравится то, что очевидно не одобрит большинство. — Только оно слишком необычное, — вдруг грустно сказала Крис. — Необычное не значит неправильное. — Все бы смотрели косо, одень я его. Общество такое не примет. — Плевать! — с жаром говорю я. — Если что-то не принято в обществе — это ещё не означает, что это что-то плохое. В обществе не принято есть сырое мясо. Вот ты ела? — Нет. — И зря. Довольно неплохо. И ничего в этом нет. Хотя никто этого никогда и не одобрит. — Знаешь, — она вдруг дерзко улыбнулась, — мне чертовски нравится это платье! — Тогда примерь, — я улыбнулся как можно обворожительней. — Зачем? — Нельзя прожить всю жизнь, ни разу не примерив все вещи, которые нравятся. Иногда нужно это делать просто так, потому что это весело.       Я всучил ей платье и отправил в примерочную.       Если честно, я знал, что сказал сейчас полную чушь. Крис, наверное, тоже знала. Причина, по которой я отправил её в примерочную, заключалась в том, что мне всего-навсего захотелось взглянуть на неё в этом платье. Я не понимаю, какие платья считаются красивыми, а какие нет. Но отчего-то мне кажется, что-то, что выбрала Крис, обязательно окажется чем-то неземным и волшебным. Ну, и, конечно же, странным.       Моё чувство меня не обмануло. Передо мной появилась совершенно новая, незнакомая девушка. Удивительно, как удачно подобранная одежда, может изменить человека. Моё сердце билось сильнее, я любил её ещё больше, хотя не уверен, что это возможно.       Я просто смотрел.       Как же я люблю Крис! Её волосы, её глаза, ноги, руки… Я не могу выдавить из себя ни слова. Все слова позабылись, всё исчезло. Я просто улыбался, как придурок. Но я и есть придурок. Просто влюблённый по уши придурок, которому чертовски повезло. — Как тебе? — наконец спросила она.       Я всё ещё не мог говорить, поэтому сделал многозначительное лицо и кивнул. — Нет, тебе не нравится, — Крис покачала головой. — Ещё как нравится! Это невероятно! Ты удивительна, у меня дух перехватило, я все слова позабыл, — я снова покраснел.       Последнее время я стал слишком часто краснеть. Думаю, это побочный эффект влюблённости. Мне, уж если быть честным, это даже нравится.       Крис молчала, а я краснел, улыбался и смотрел на неё. Я бы мог смотреть на неё всю жизнь. Вот, чем бы я действительно хотел заниматься в будущем. Мне достаточно просто смотреть в её глаза. — Вот только я бы не смогла его носить, — сказала Крис.       Я даже не почувствовал тогда чего-то нехорошего в её голосе. Я просто молчал и думал, как же она прекрасна. — Это платье чудесно, но…       На этот раз я ей ответил. — Но что? — Ты понимаешь что.       Я ничего не понимал. Уже давно заметил, что язык девушек — это загадка. Особенно Крис. Она, кажется, получает удовольствие, когда говорит со мной загадками. Меня это всегда раздражало, но если ей нравится, я готов терпеть вечно.       Я посмотрел на неё повнимательней. Что-то в этом платье ей не нравится. Что? Сидит оно идеально, идеально подходит к её тёмным волосам, превосходно подчёркивает её голубые, как чистое небо, глаза. В чём дело?       Я не видел ничего плохого. Я видел лучшее платье в этом магазине на лучшей девушке в этом мире. Может, будь я чуть серьёзнее и менее счастлив, я бы сразу сообразил, в чём дело, но я был в слишком хорошем настроении. В хорошем настроении я созерцаю, а в плохом — анализирую. Я был счастлив. Чувство счастья меня не покидает уже давно. Мне удивительно хорошо.       Наконец она тихо сказала: — Рукава.       И я всё понял. Всё это время она прятала свои руки. Нет, не так. Она прятала не руки, она прятала шрамы. Всё моё счастье вдруг исчезло. Я будто бы спустился с небес на землю. Нет, даже хуже. Я будто очутился в аду. Мне хотелось найти кого-то, кто виноват, и избить его до потери сознания. Вот только того, кто в этом виноват, нельзя избить. Не могу ведь я с битой пойти на весь мир. — Это всё совершенно не важно, — я взял её за руки. — Нет, очень важно. Мне нравится платье, но я не хочу, чтобы другие люди видели то, что видишь ты. Никто не поймёт, все только осудят. — Плевать на других людей! Ты прекрасна, и шрамы не могут тебя испортить.       Она не верила. Ей было стыдно. И страшно. Я теперь чувствую всё то, что чувствует она. Не понимаю, как это возможно, но её эмоции я узнаю безошибочно. — Крис, это всё глупости! Если хочешь короткие рукава — носи! Плевать на других людей, да никто даже и не посмеет что-то сказать! Я ведь буду рядом.       Она хотела верить, но не могла. Просто смотрела на меня выжидающе, а моё сердце рвалось на части. Оно морщилось в агонии, когда я видел тёмные свежие и старые почти белые полоски на её руках. Ужасно, что ей приходилось тащить лезвие по своей коже, чтобы стало легче. Но теперь всё иначе. Ей больше этого не придётся делать. Я не допущу, разобьюсь в лепёшку, но она никогда снова не возьмёт в руки лезвие.       Я взял её тонкую бледную руку. — Всё хорошо, Крис. Твои руки скоро заживут, а других шрамов на них не появится. — Май… — она неоднозначно покачала головой. — Посмотри, — уверено сказал я, указывая на её руку, — Всё будет хорошо. Когда я смотрю сюда, я вижу, что всё будет хорошо. Шрамы на твоих руках затягиваются. Они заживают. И я думаю о том, что мир тоже сможет исцелиться. Всё, что в нём неправильно, все его раны обязательно заживут. Раны мира ещё заживут, Крис. И ты больше не будешь переживать. Ты не должна из-за всего так страдать. Ты не должна себя резать, ведь… я так сильно люблю тебя, — я наклонился над её рукой.       Ей было стыдно, что я её целую, но я знал, что должен. Я должен делать всё, что в моих руках, чтобы отвлекать её от всего плохого, приходящего в её хорошенькую головку.       Прикидываю, сколько у меня осталось денег. Не очень много, учитывая, что мне на них нужно жить всю следующую неделю. Но я быстро забываю о себе. Я не пропаду, а Крис нужно делать счастливее. Конечно, я слабо представляю, что будет со мной на следующей неделе, если я прогуляю все деньги сегодня, но отчего-то это меня совсем не волнует. Единственное, что меня сейчас волнует, — это счастье Крис. Я совсем разучился думать о себе. Да мне и не хочется больше. Кругом только и слышно, жить нужно только для самого себя, но я из того меньшинства, которое всем сердцем желает жить для кого-то другого.       Срываю ценник и говорю: — Мы его берём! Оно слишком тебе идёт, чтобы оставлять его здесь!       Слышу возмущение, но мне плевать: я знаю, она его хочет. — И не снимай его. Мне так больше нравится.       Она неуверенно смотрит на свои руки, а потом тихо улыбается мне. О, что за чувство, когда улыбаются те, кто годами ходил хмурым! Как же я люблю её! Когда она так улыбаются, её верхняя губа слегка задирается вверх. Почему-то меня это заводит, хотя она всегда стеснялась этого. Но мне нравится. Наверное, это просто любовь. Когда по-настоящему любишь человека, ты начинаешь любить даже его недостатки. Они становятся для тебя маячками, по которым ты сможешь найти свою пару даже в огромной толпе.       Крис стала чуть веселее. Она рада подарку, я это вижу. Это невозможно не видеть. Может быть, она материалист. Может быть, ей просто нужно чем-то обладать, чтобы чувствовать себя хорошо. За такое обычно осуждают, но я не стану. Я рад. Плевать на тех, кто считает это неправильным. В этом нет ничего хорошего, я согласен. Но разве есть что-то плохое? Да и сейчас это распространено. Люди теряют духовность и становятся материалистами. Думаю, это эволюция. Они просто приспосабливаются к окружающему миру. Хотя это неважно, ведь как бы там ни было, но материалисты счастливее людей духовных. Поэтому я готов молиться, чтобы она оказалась ужасной материалисткой. Может быть, тогда она будет счастливой.       Мы уже собрались к кассе, когда заиграла чудесная знакомая песня. Я не мог удержаться: под такие песни как раз нужно танцевать с дамами в коротеньких чёрных платьицах. — Можно пригласить Вас на танец? — Май…       Крис не из тех, кто вот так просто пустится танцевать в магазине с тем, кто даже танцевать толком не умеет. Она думает, что она не из таких. Но я то знаю правду. Просто когда-то Крис заложила себе эту мысль и теперь придерживается её.       Теперь она будет говорить, что здесь есть люди, что она не умеет танцевать, что она стесняется и ещё много чего другого. Но всё это на самом деле не имеет никакого отношения к её зажатости. Вся проблема в ней самой. У всех людей так. Ведь самый худший враг человека — это он сам, потому что все преграды, барьеры и проблемы создаёт его собственный разум. «Я не сделаю это, потому что вокруг люди. Я не буду этого делать, потому что голова болит. Я сделаю это завтра, потому что сейчас не смогу». Все, кто так говорит, — врут. То, что планеты выстроились в ряд, то, что кошка перешла вам дорогу или ворона каркнула, — это никак вас не касается. — Песня просто чудесная, нам нельзя не танцевать, — настаиваю я.       Теперь беру инициативу в свои руки. Крис сопротивляется. Но я больше не позволю пропадать её молодости и лучшим годам впустую. Она ещё долго не хотела танцевать. Было сложно её уговорить. Сложно спасти её от самой собой. Но это всегда бывает сложно. Тяжело спасать других, особенно, если они не хотят быть спасёнными.       Но когда она согласилось, мы танцевали так, словно если остановимся — умрём. Когда мы с Крис вот так веселимся вдвоём, мне начинает казаться, что всё остальное ненастоящее. Вся моя жизнь до этого момента кажется сделанной из пластмассы. Люди, косо на нас поглядывающие, кажутся мне просто массовкой. Этот магазин, весь этот город, да весь этот мир оказывается всего лишь декорацией. Всё фальшиво, только мы с Крис настоящие. Эгоизм влюблённых — вот, что это.       Когда мы проходили мимо зеркал, я понял, как же глупо мы с ней смотримся. Она будто возвращается с выступления симфонического оркестра, а я с рок-концерта. Мне пришлось купить себе галстук. Дома у меня уже есть точно такой же, но мне хотелось надеть его прямо сейчас. Я всегда не умел распоряжаться деньгами, потому что не умею отказывать себе.       Мы вышли из магазина, и я уже думал, куда мы пойдём дальше, как на меня налетело что-то огромное. Этим чем-то огромным оказался Холодов — мой старый друг. У меня много старых друзей, но лучше его — ни одного. Мне этот парень нравился больше всех. Косяки он скручивал из страниц Библии.       Когда мне удалось вырваться из его огромных лапищ, мы, наконец, пожали руки. — Чёрт возьми, да ведь мы уже больше года не виделись! — я был в восторге от этой встречи.       Не знаю, можно ли делить друзей на лучших и не лучших, но если можно, то лучше этого парня никого нет. С ним связаны все мои самые яркие воспоминания. Всё, что я когда-либо пробовал, я пробовал благодаря ему. И мы всегда были вместе.       А потом он уехал. Решил стать поэтом. С тех пор я о нём не слышал: все страницы в социальных сетях исчезли, номер оказался исчезнувшим, а общие знакомые ничего не знали. Искусство всегда волновало его больше всего. Больше друзей, думаю. И меня это всегда дико расстраивало. Иногда мне кажется, что я ненавижу искусство. Искусство — ненасытная тварь. Искусству обязательно нужно приносить что-то в жертву. Балерины недоедают, художники недосыпают, писатели много пьют…       Но сейчас меня это уже не волнует. — Брат, это просто жесть! Я не поверил своим глазам, когда увидел тебя! Нам с тобой нужно о многом поговорить! Отменяй все планы, мы должны отпраздновать нашу встречу!       И только сейчас я вспомнил о Крис. У меня мурашки по кожи прошли из-за того, что я мог о ней забыть. Мне-то казалось, что я о ней думаю постоянно. Но это нормально: иногда забывать о других. Все постоянно забывают друг о друге, люди даже о себе забывают. Это жизнь. Нормально забывать о себе, особенно если все всегда забывают.       Только в тот момент я понял. Я понял, что чувствовала Крис. Она всегда чувствовала себя забытой, поэтому ей не составило особого труда забыть себя и упиться горем. Поэтому она сейчас не протягивает руку в ответ Холодову. — Чего это она? — он повернулся ко мне.       Крис тоже внимательно за мной наблюдает.       Я не могу молчать в ответ лучшему другу, но представлять Крис мне тоже не хочется. Она не любит новые знакомства. — Не хочешь знакомиться? Ладно, будем незнакомцами, так даже интереснее. Вы куда-нибудь собирались? — Нет, что-нибудь предложишь? — оживился я. — Конечно! Ты должен наверстать всё, что упустил. Я познакомлю вас, ребята, — он обхватил нас с Крис за плечи, — с моим миром. Вам нужно увидеть богему этого города. Я вас со всеми быстро познакомлю. Идём? — С радостью, — я расплылся в довольной улыбке.       С Холодовым не бывает скучно. Никогда. Уже поэтому я не могу позволить себе отказаться. — С радостью? Ты даже не знаешь, куда идти, — пробурчала Крис. — Она разговаривает! — удивился мой друг, а потом наклонился к ней: — Не хочешь делить со мной Мая, душка? — Не хочу иметь дел с тобой, душка, — обрезала она. — А ты ничего! — он рассмеялся.       До его квартиры было минут двадцать пешком. За это время моё сердце наполнилось чем-то грустным и сладким. Я жалел, что судьба нас разделила, и наших безумных похождений, наверное, уже никогда не будет. Я жалел, что ничего не может повториться. Нам никогда уже не будет по двенадцать, мы никогда не будем такими беззаботными и счастливыми, как тогда. Хотелось бы вернуться в прошлое. Да, было бы чудесно. Я хочу сбежать во вчерашний день.       Сердце Крис тоже немного растаяло, и в нём даже оказалось достаточно места для Холодова. Я и не сомневался, что, в конце концов, он ей понравится. Этот подонок может понравиться любому.       Холодов искал ключи, Крис нервничала, а я сидел на подоконнике. — Ты чего? — обернулся к Крис Холодов. — Да так… — Если переживаешь, то просто забей. Не волнуйся, тебе понравятся мои ребята. — Дело не в этом, — я покачал головой.       Я знаю, чего боится Крис. Всю дорогу она держала руки за спиной. Она боится осуждения. Она боится не понравиться Холодову и его друзьям. Ей страшно показать кому-то ещё свои шрамы. Она не верит, что кроме меня, есть люди, способные всё понять. — А в чём же дело? — Холодов улыбнулся так, что больше ничего нельзя было от него скрывать.       Он умеет быть обаятельным. Когда он вот так улыбнётся, отказать ему или не ответить становится чем-то осудительным.       Крис молча подняла руку. Она криво улыбнулась. — Я не боюсь новых знакомств. Я боюсь, что никто не поймёт, но все будут обсуждать.       Он присвистнул. И этот свист не означал ничего, кроме свиста.       Мы молчали. Первая молчание нарушила Крис. — Как-то так. — Я не говорю, что это нормально, но всё хорошо. Никто ничего не скажет. Здесь собраны особые люди. Они всё понимают. Чтобы видеть свет, нужно хотя бы раз увидеть тьму. — Это уже говорит твоё творческое начало, — я спрыгнул с подоконника. — О, оно ещё и не начинало говорить, — Холодов открыл дверь, — Дамы вперёд. Крис вошла в прихожую, а мой друг зашептал мне на ухо: — Вижу, она не простая особа. Ей нельзя давать заскучать. Положись на меня, я буду развлекать вас до самого вечера.       Я кивнул. Я вовсе не собирался давать Крис заскучать, у меня были планы, но если Холодов хочет поучаствовать, то пускай. Если кто-то и умеет веселиться от всей души, то это он. Мне не нужна была его помощь, но раз уж он предложил, я отказываться не стану.       Я, впрочем, даже знал, что он обязательно выкинет штуку вроде этой. Лучшие друзья — это те ребята, которые будут страховать тебя, даже понимая, что ты прекрасно обойдёшься и без страховки.       Внутри оказалось две девушки и один парень. Это были друзья Холодова. Я их всех, как ни странно, знал. Парень был художником, который жил за счёт подработок в качестве грузчика. Девушка Холодова, как и он, писала стихи, а её подруга была горе-журналистом, мечтавшим когда-нибудь издать свою собственный роман. Это и есть наша богема.       Им и без нас было весело. Какая-то старая джазовая музыка, несколько бутылок с чем-то, что крепче колы, и кальян на полу.       Уже через несколько минут мы с Крис сидели рядом со всеми и чувствовали себя, как дома. Но это не была обычная вписка. Здесь было так же, как и везде, вот только наблюдалось одно существенное различие. Люди здесь были совершенно не такие, какие встречаются в подобных обстановках.       Я знал, что мой друг не будет долго тянуть кота за хвост и сразу покажет все свои козыри. Сделав несколько затяжек из кальяна, он встал и объявил, что будет читать стихи. Что-то подобное я и ожидал. Крис, которой подруга Холодова заплетала косу, заинтересовалась. Я это приметил и взял на вооружение. Я внимательно слежу за поведением Крис и стараюсь приметить как можно больше.       Холодов начал своим громовым голосом: — Мне плевать, что говорят другие. Мы будем вечно молодые…       Я не мог удержаться. — О-о-о, — пропел я и бойко напел то, что он только что сказал. Когда он произнёс новую строфу, я сделал тоже самое. Но на этот раз новые подружки Крис тоже пропели вместе со мной. К последним строкам, мы пели уже все вместе.       Вот за это я и люблю общество Холодова. Его окружают отличные люди. Мы сидели у него до самого вечера, а к вечеру, когда уходили, нам казалось, что мы уходим из собственного дома.       Эти ребята умеют жить, они умеют быть молодыми и беззаботными. Они не такие, как мы с Крис. Жизнь совсем их не потрепала, у них не разбитые сердца и души у них без заплаток. Они верят, что живут правильно. Они уверены, что весь мир находится в их руках. Они старше меня по возрасту, но моложе душой. Ты молод до тех пор, пока не перестаёшь верить в то, что мир можно исправить и изменить. А они верят.       Ничем особенным мы не занимались, но к вечеру мне казалось, что у меня нет людей ближе этих. Уходить было даже немного грустно. Единственное, что меня радовало, — это то, что Холодов проведёт нас до вокзала и подождёт автобус вместе с нами. Я скучал по нему, и теперь каждая минута, проведённая рядом с ним, является чем-то очень ценным и важным. Я ведь не знаю, когда мы встретимся снова.       Небо уже стало тёмным, фонари горели слегка красным светом, глаза Крис светились радостью, когда Холодов рассказывал ей очередную историю из своих похождений, а я был просто счастлив. На самом деле в счастье нет ничего неземного и почувствовать его не так сложно, как мне казалось. Его просто нужно уметь ловить.       Если замечаешь, что вечер прекрасен, если видишь, что человек, которого ты любишь, спокоен, если твой друг детства шагает рядом, — это уже причина быть счастливым. Просто открой своё сердце и забудь ненадолго обо всём, что заставляло его страдать.       Когда приехал автобус, мы ещё долго стояли у открытых дверей и прощались. — Ну, — протянул наконец Холодов. — Мне пора.       Мы постояли немного молча. Никто из нас не верил, что мы уезжаем. Нам казалось, что мы просто стоим около автобуса, и, когда он уедет, мы пойдём гулять по городу или вернёмся в квартиру моего друга.       Но мы уезжали. — Мы ещё, может быть, встретимся. Береги себя, Крис, — он обнял её, а мне захотелось его ударить: — И присматривай за этим оболтусом.       Крис рассмеялась. — Я буду по тебе скучать, — сказала она, забираясь в автобус. — Я тоже. Зато наши встречи будут радостней после долгих разлук.       Я улыбнулся. Это была строчка из одного его стихотворения. Я хорошо его запомнил.       Крис уже исчезла. Мы остались с Холодовым вдвоём. — Даже номер не оставишь? Снова исчезнешь на год? — спрашиваю я. — Наши дороги сойдутся опять, если так суждено, — снова повторил он слова из своих стихов, которые читал недавно, размахивая бутылкой с вином. — Поэт…       Мне стало грустно. Впервые за весь этот день мне стало по-настоящему грустно. Я почему-то уверен, что мы не увидимся. Во мне слишком горячая кровь, я слишком легко бросаюсь в крайности. Уже поэтому мне кажется, что вероятность нашей встречи ничтожна мала. — Слушай, — сказал он серьёзно. — Стань ответственней. Тебе теперь нужно думать наперёд. Я о Крис. Если будешь таким же вспыльчивым и импульсивным как раньше, ты можешь не уследить за ней. А за ней нужно присматривать. Я не понимаю, как ты допустил, чтобы она так себя, — он запнулся на секунду, — истерзала. — Она делает, что хочет. Думаешь, Крис станет меня слушать? — Да, — резко обрезал он. — Хорошая девчонка, не хочу, чтобы она с собой что-нибудь сделала. Перестань быть таким идиотом, будь хоть немного серьёзней. Между твоей чёрной и белой стороной есть серая полоса. Вот её и держись.       Я криво улыбнулся. Холодов такой совершенный: внимательный, надёжный, умный… — Знаешь, оставайся таким всегда. Не дай своему сердцу зачерстветь, — я положил ему руку на плечо. — Что бы ни случилось, оставайся таким всегда. Когда встретимся в следующий раз, даже не смей измениться. Всегда оставайся бестолковым поэтом со странными стихами и отличной травой.       Я снял с себя галстук и одел на него. — Тебе нужно выглядеть солиднее. Не удивительно, что твои работы не приняла не одна редакция.       Но я отдал ему свой галстук совсем не из-за того, что он выглядит непрезентабельно. Есть здесь что-то другое. Мне всегда казалось, что если одеваешь кому-то цепочку, амулет, шарф или галстук, ты надеваешь ему символичный ошейник. Ты будто даёшь знать, что считаешь человек своим. Если говорить грубо, то тут всё так же, как и с ошейником для собаки. Если она с ошейником, то никто не заберёт её себе.       Ну или просто дома у меня и без того лежал точно такой же галстук.       Мы молча пожали руки, я забрался в автобус и сел рядом с Крис. — Это было здорово, — сказала она. — Да. — И как так вышло, что ты мне никогда не рассказывал про Холодова. Он такой хороший! И все были такие веселые и добрые, у тебя отличные друзья.       Я посмотрел на неё. Да, у меня отличные друзья. Меня окружают самые лучшие люди. Забрасываю ей руку на шею и говорю: — Завтра повторим? — Без вопросов.       В её глазах играет улыбка, хотя губы и не улыбаются. Она прекрасна, а я влюблён. Да, я влюблён окончательно и бесповоротно. — Как думаешь, сколько нам отведено времени? — Крис смотрела в окно на огни удаляющегося города. — Ты о чём? — О счастье. Не может всё всегда быть хорошо. Если я чему-то и научилась, то это тому, что всё хорошее быстро заканчивается. А сейчас мне хорошо безумно. И…       Я следил за её отражением в стекле. Мне стало страшно от того, что я увидел. Я увидел до боли знакомую тоску в её глазах. — И что? — спросил я. — Мне сейчас очень хорошо, и я боюсь того момента, когда всё закончится. Мне очень страшно. Всё время счастливым быть невозможно, но несчастным — запросто. — Ты не будешь несчастной, пока я рядом. А я буду рядом всегда.       Я знаю, что нельзя говорить такие слова. Я знаю, что это очень опасно. Но ещё я знаю, что это единственное, что она должна сейчас услышать. — Всегда, — она многозначительно хмыкнула.       Пусть она и хотела показать, что не верит, но я всё понял. Я научился переводить её язык. Она счастлива, что я так ответил. Крис снова спокойна, Крис спасена. Она закрыла глаза, опустила голову на спинку сиденья. Её ничего не волнует, она ничего не боится. Всё хорошо.       Нам нужно было ехать ещё чертовски долго. Наверное, каждый замечал, что обратный путь всегда кажется длиннее. Это потому что мы возвращаемся усталыми. Вот только меня это никак не касается. Я полон сил, во мне кипит сама жизнь. Всё чудесно, а дальше будет только лучше. Скорее бы уже мы приехали. Я терпеть не могу тратить время впустую. Стоять у светофора, ждать в очереди, ждать кого-то, кто опаздывает, и тратить время на дорогу — этого я себе никогда не прощаю. Я знаю, что когда-нибудь времени мне будет не хватать, а те минуты, что я потратил без пользы, будет уже не вернуть.       Я ценю время. Время — самое ценное, что есть у человека. Если у тебя достаточно времени, ты сможешь заполучить всё: власть, деньги, славу. Но я не согласен. Самое ценное — это не время. Это люди. Для меня нет ничего важнее тех, кого я люблю.       И я понял это только сейчас. Я готов потратить всё своё время на дорогу, если Крис будет всё так же дремать, опустив голову на моё плечо. Уже от того, что она рядом, от того, что я слышу её тихое дыхание, мне становится плевать на всё кроме неё. Я готов потратить всё выделенное мне время на неё одну.       Люди очень ошиблись, создавая наркотики. Ни алкоголь, ни наркотики, ни сигареты человеку не нужны. Чтобы почувствовать себя хорошо, достаточно просто влюбиться. Сразу будет чертовски странно, так всегда бывает, когда пробуешь что-то новое и очень крепкое. Потом ты даже можешь решить, что сделал ошибку, что зря попробовал. А потом настанет эйфория. Меня смущает только факт ломки или похмелья. Надеюсь, в любви этого нет. Иначе она не лучше, а даже хуже самых сильных наркотиков. Но я уже подсел. Если любовь — это наркотик, то я умру от передоза.       Странно, но я никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Когда Крис обняла меня и расплакалась, когда мы сидели под звёздами или когда мы хохотали и если сладкую вату, я не чувствовал подобного. Я был счастлив, но сейчас я чувствую что-то, что лучше, чем счастье. Нет такого слова, которое было бы способно описать то, что я чувствую.       Меня поймут только те, кто когда-то чувствовал подобное. Я больше, чем просто счастлив. Крис задремала у меня на плече, за окном автобуса раскрыла свою чёрную пасть ночь, в воздухе висит запах лета. Я готов замечать каждую мелочь, я готов ехать вечно, если понадобится.       Как всё изменилось. Раньше я бы злился, что Крис спит на мне, раньше я бы не мог усидеть на месте. А теперь я счастлив. Смотрю на васильково-синие небо сквозь окно и улыбаюсь. Я больше не замечаю того, что окно грязное. Я изменился. Я перешёл на другую сторону. Ведь всегда так было: одни видят мутное, грязное стекло, а другие замечают за ним прекрасное безграничное небо. И теперь я из тех, кто смотрит на небо.       Давно я не чувствовал себя таким живым и молодым. Целый день провёл на ногах, а спать совершенно не хочется. Мне хочется жить, а ещё сильнее мне хочется вдохнуть жизнь в девушку, сидящую рядом. Я бы хотел утащить Крис на перрон, чтобы считать поезда. Я бы хотел отвести её в парк и выкрутить из фонаря лампочку ей на память. Я бы с удовольствием забрался с ней на крышу, чтобы смотреть на мир свысока и быть поближе к небу. Мне бы так хотелось бродить с ней по ночному городу и напевать старые забытые всеми песни. Но для этого придётся разбудить её, а я не посмею.       И я готов сдерживать всю свою энергию, все свои амбиции, чтобы не напрягать её. И мне это совсем не в тягость. Так же сильно, как веселиться, мне хочется тихонько сидеть с ней рядом. Нет, я вру. Этого мне хочется даже сильнее.       Когда автобус остановился, Крис открыла глаза и внимательно посмотрела вокруг, как смотрят вокруг люди, проснувшиеся в незнакомом месте. Мы вышли на улицу. Мои лёгкие наполнились ночным летним воздухом, и уже от этого мне захотелось петь и плясать. — А пойдём домой спиной вперёд? — Ты такой идиот, — улыбается она.       Она произносит «идиот» так, что это лучше самого сладкого слова. Все эти приторные слова мне кажутся фальшивыми. Но её «идиот» ещё долго будет раздаваться в моей голове.       Мы медленно идём домой. — А представь, если бы можно было переживать один и тот же день снова и снова, — говорю я, — я бы обязательно выбрал этот день.       Ловлю вопросительный взгляд. — Ты спала в автобусе, и мне было очень спокойно. Это такое странное чувство, я не знаю, как его описать. Будто нет ничего плохого, будто всё в мире хорошо, а злодеи и несчастья бывают только в сказках и фильмах. — Прекрати.       Но я-то знаю, что она жаждет продолжения. — Помнишь, ты спрашивала меня о будущем? — Да. — Так вот, послушай меня внимательно. Наше будущее зависит только от нас. Нет, не так. Моё будущее зависит от тебя. Потому что, — я кашлянул и начал краснеть. — Единственное, чего я хочу в будущем — это быть рядом с тобой. Всё такое мелочное. Я не хочу быть кем-то, я не хочу на кого-то работать и делать то, что должны делать все порядочные граждане. Мне плевать на выборы, на обсуждение погоды и политики. Я хочу съездить с тобой к морю, хочу пересечь границу незаконно. У нас кончится бензин и нам придётся идти пешком до самого пляжа. Мы будем отдыхать на обочине и спать под открытым небом. Может, подберём бездомную собаку и будем путешествовать втроём. Я не вижу смысла в работе и чём-то подобном. Я вижу смысл только в тебе. Если ты будешь писать научную работу, то я хочу работать официантом и подносить тебе чай, а если ты будешь стоять на кассе в маке, то я хочу занимать соседнюю кассу. Понимаешь, о чём я? Я ничего конкретного не хочу. Единственное моё условие для будущего — это ты рядом.       Но всё это было не то. Много слов, а чувств моих здесь нет. Это не то, что я чувствую. Я чувствую большее. — Знаешь, Крис, — я улыбнулся и засмущался тому, что мне захотелось сказать: — Я безумно счастлив, что ты рядом. Я бы умер ради тебя.       Она счастливо улыбается и качает головой. — Лучше живи ради меня.       И снова меня охватила волна чего-то сладкого, мягкого и светлого. Я готов был разрыдаться от того, как мне хорошо. Наверное, это нормальная реакция. Может быть, мы плачем тогда, когда не знаем, что делать. Когда всё хуже некуда, слёзы текут сами, но, когда всё абсолютно прекрасно, то удержать слёзы тоже бывает сложно.       Около подъезда Крис, совершенно неожиданно для меня, сказала: — Может, ещё погуляем? Я и так уже опоздала. — Конечно, — улыбнулся я.       Мы сели на качели. Я помню, в детстве мы часто катались здесь вместе. — Всё так странно, — сказала она. — Ещё неделю назад я хотела умереть, а сейчас я вижу, что жить стоит. Я будто нашла смысл.       Мне стало удивительно хорошо. Я люблю, когда Крис рассуждает вслух. Многого я не понимаю, но слушать её мне нравится. — Мне сейчас так хорошо. Я никогда такого не чувствовала. И мне страшно, что всё закончится. — Не закончится, — простодушно улыбнулся я. — Закончится. Всё всегда заканчивается. Мы умрём. Но теперь я совсем не хочу умирать. Нет. Я так хочу жить. Я хочу жить вечно. Вечно испытывать это счастье. Я не хочу умирать, Май. Я не хочу промелькнуть и исчезнуть. Я хочу остаться. — Может, останешься. — Нет. Обо мне забудут. Через пятьсот лет наша история не будет иметь никого значения. Через пятьсот лет наши имена забудут. — Я в это не верю.       Её глаза внимательно стали наблюдать за мной. — Я верю в другое, — сказал я.       Но мне снова пришлось замолчать. Потому что не во что я не верю. Но мне хочется её подбодрить. И я стал выдумывать. — Ты можешь не относиться к этому серьёзно, но просто выслушай. Я верю, что всё, что однажды появилось, уже никогда не умрёт. Исчезнет, но не умрёт. Вселенная похожа на интернет. Всё, что появляется здесь однажды, остаётся тут навсегда. — Думаешь? — Да, — уверено ответил я.       И эта уверенность всё испортила. В задушевных разговорах нет место уверенности и бойкости. — Я в это не верю. Я верю, что мы просто живём и просто умираем. И всё. Но теперь я рада, что мы живём. Это так удивительно. Я рада… Правда странно звучит? Может быть, мне просто нужно было найти то, для чего стоит жить? Ведь раньше я видела только плохое и не замечала, что совсем рядом может находиться что-то удивительное. — Думаешь, смысл в любви? — развязно спросил я. — Нет, ещё чего! В жизни нет смысла. Единственное, что мы можем сделать, — это создать для себя его иллюзию. — Но любовь — это самая лучшая иллюзия? — Не знаю, — как-то своенравно ответила она. — Подумай об этом.       Крис ушла. Я не понял, что произошло. Она разозлилась? Или расстроилась? Или решила уйти эффектно? Или просто захотела, чтобы я подумал в одиночестве?       Я смотрел на дверь подъезда, медленно раскачивался на качелях и пытался думать. Но подумать о любви было мне не суждено. — Май?       Я обернулся. Это был Сержик. Мой приятель. — Не спится? — улыбнулся я, протягивая руку. — Ещё как, — у него тут же появилась фирменная ухмылка. — Есть планы? Ты мне нужен. — Без проблем.       У меня было столько энергии, что я ни за что не смог бы уснуть. Поэтому я просто обязан был согласиться. Предложи он мне пойти грабить банк, я бы кивнул в ответ.       По дороге он рассказал, что у наших парней забита с кем-то стрелка. Я даже не понял, в чём дело, но мне было плевать. Просто будет жёсткая драка, а у моих друзей как раз не хватало людей.       На парковке, за большим недостроенным магазином, стояло человек восемь. Я сразу же всех узнал. Мы не здоровались, все молчали и были напряжены. Такое всегда бывает, когда будешь с кем-то драться. Но при этом, все мы сейчас были ближе, чем родные братья.       Скажу сразу: мне было страшно. Мне всегда страшно, когда я собираюсь с кем-то драться. Но я всегда могу вовремя взять себя в руки. Я выработал специальную методику. Если тебе страшно, представь сердитого кота в бабочке. Если ты способен думать о котах в бабочке, значит, всё не так уж и плохо, верно? Кажется, я был пьян, когда это придумывал.       Вот из-за переулка вышла ещё одна группка. Я внимательно всех рассмотрел. Говорить нечего: здоровяки. От нашей толпы отделился Гера, парень Лили и мой друг по совместительству. Он говорил с кем-то из той толпы. Я почти ничего не слышал, только понял, что речь идёт о деньгах и наркотиках. Это было ожидаемо. Гера — единственный, кто толкает героин в этом городе. От этого даже его прозвище появилось.       Вот его толкнули. Это сигнал. Сигнал никем неустановленный, но все мы его поняли и рванули с места. А дальше всё завертелось, время остановилось, все знакомые исчезли. Я кого-то ударил в челюсть, кто-то сбил меня с ног и начал колотить ногами, потом этого кого-то тоже сбили с ног. Незнакомый мне парень упал на машину. Стекло разбилось, откуда-то взялась кровь. Я думал о том, как хорошо, что в машине не было сигнализации.       Вокруг были чьи-то ноги. С разных сторон доносилась ругань и звуки ударов. Я попытался встать, но не смог. Я отвлёкся от всего происходящего. Я часто отвлекаюсь в самые неподходящие моменты. А впрочем, я даже не отвлёкся, я просто осознал всю глупость происходящего.       Взгляд мой был устремлён на перевёрнутый ковш Медведицы на небе. Пока я лежал, я видел только небо с его созвездиями. Вот тут-то я и осознал всё. Я вспомнил, что под этим самым небом ещё вчера я сидел с Крис, и сердце моё было полно любви. А сейчас оно полно необоснованной ненависти. Это небо должно было стать для меня святыней, после того вечера с Крис. Оно и стало, а сейчас я эту святыню оскверняю.       Я встал, сунул руки в карманы и просто ушёл. Никто меня даже и не заметил. — Как я это всё ненавижу! Чёрт!       Мир такой неправильный. И Крис из-за этого страдает. А я… Я ничего не делаю. Я только всё порчу. Я делаю этот мир ещё хуже. Если бы драк не было, то уже от этого ей было бы в несколько раз легче. А что я? Я ломаю челюсть какому-то парню, который, может, как и я, даже не знает, в чём дело и за что мы дерёмся. Это проблемы Геры, поэтому решать их должен он один. Остальные здесь не при чём.       Чёрт возьми, как же всё неправильно! Войны ведь ведутся по такому же принципу. Любая власть опирается на насилие. Политики собирают армии и натравливают их друг на друга. Солдаты, наверное, тоже не понимают, за что именно они должны сражаться. Мужчины всегда всё решают кулаками. Если бы у власти стояли женщины, думаю, войн стало бы меньше. Войны… Они так её расстраивают.       Почему люди просто не могут быть людьми? Если бы человек стал тем, что под этим словом подразумевают, то Крис не пришлось бы прятать свои руки, изрезанные лезвием. Вот только, я откуда-то знаю, что никогда люди не изменятся. Мы животные. Человек — не венец творения. Мы не наверху этого топа, мы затерялись где-то снизу. Иногда мне кажется, что аквариумные рыбки стоят выше нас. Быть человеком — это не означает быть лучшим. Человек ещё хуже, чем животное. Животные не уничтожают себе подобных, они не воюют за золото и нефть, они не убивают окружающий их мир радиоактивными и химическими отходами. Человек — не умнейшее создание. Человек не отличается от животных культурой. У людей нет культуры.       Нам дан разум, у нас столько возможностей, но никто даже не пытается использовать эти возможности в разумном русле. Конечно… Пристрелить человека легко, а пересадить сердце умирающему так сложно. Я не знаю, почему ни один взрослый состоятельный человек не принял попыток что-то изменить. Неужели стремление всё исправить присуще только молодым? Неужели нет где-нибудь в правительстве старика с духом юноши? Видимо, нет. У правительства есть деньги на исследования космоса, но на решение проблем на Земле у них денег нет. Нам не столь важно из чего состоит Марс. Не нужно тратить миллионы на шатлы и экспедиции, лучше накормите голодных и спасите умирающих. Мне не нужен ещё один дом на луне, займитесь лучше постройкой нового приюта для бездомных. Это так сложно понять? Неужели так сложно? Я не верю.       Все понимают, но в таком мире, какой он сейчас, ничего нельзя изменить. Что говорить о мире, где человек не стоит ничего, но за его органы платят тысячи долларов? У меня от всего этого голова идёт кругом! Я бы так хотел всё это изменить! Но я не могу. Никто не может. В одиночку ты не найдёшь выхода. А кругом все сами по себе. Люди не объединяются. А ведь это так нужно. Я не понимаю, почему до сих пор никто ничего не сделал. Почему до сих пор ничего не создали?       Из груди вырвался вздох. Я приложил холодные руки к разгоревшемуся лицу.       Мир неправильный. Мир полон дерьма. И его уже не очистить. Это как запущенная болезнь, от которой уже не спасти. Мир испортили. И Крис будет страдать. Я не смогу отвлекать её внимание всё время. Она слишком умна. Исправить мир, чтобы она была счастлива, я тоже не могу. Я взял себе непосильную задачу. Поддерживать счастье Крис — это как играть с огнём. Очень опасно. И что хуже всего, это опасно не для меня. Это опасно для неё.       Я захожу домой. Чувствую себя убитым. Сестра выглядывает из своей комнаты: — Что-то ты долго, пёс. Где шатался? — она приветливо улыбается.       Мне действительно очень плохо, но когда улыбаются близкие люди, я не могу не улыбнуться в ответ. — Гулял, — отмахиваюсь я. — Когда мама вернётся? — Через неделю. — Закатим тусу? — О, точно! У нас ведь свободно! Как я до этого сама не додумалась?! — Стареешь, пёс.       Уклоняюсь от тапочка, летящего в меня, и иду к себе в комнату.       Сажусь на кровать и пытаюсь раздеться. Но у меня нет сил, поэтому я пялюсь в одну точку и сижу со спущенными штанами. Я думаю.       Как мне быть, если я не могу сделать Крис счастливой? Но она, кажется, пока что счастлива. Ей достаточно нашего маленького мирка, где есть место только для двоих. Кажется, она забыла обо всём остальном. Может, мне просто надо расслабиться? Расслабиться и веселиться с ней.       Жизнь очень несправедлива. И ещё она непредсказуема. Поэтому лучшее, что можно сделать, — это не делать ничего. Просто отдайся судьбе. Расслабься.       Я выключаю свет.       На кухне что-то гремело. Я открыл глаза. Новый день.       Оделся в то, что на мне было вчера, зашёл в ванную, а потом пошёл на кухню. Лиля разговаривала с кем-то по телефону. — Борщ на плите, — она вышла в другую комнату.       Я поел, хотя есть мне совсем не хотелось. Почему-то у меня сильно болела голова. Нащупав на затылке здоровенную шишку, я понял, что, когда меня вчера сбил с ног какой-то громила, я ударился затылком о бордюр.       Я даже не чувствовал вкуса еды. Какое-то время мне казалось, что это из-за головы, но потом я понял, в чём дело. Я не могу есть, потому что ещё не видел Крис. Не хочу тратить время на тарелку с едой, если могу идти к ней. Поэтому я быстро доел и пошёл на лестничную площадку.       Я уже знал, что мы с ней будем делать. Вчера, по дороге к Холодову, Крис залипла на афишу, висевшую на витрине театра. Какая-то классическая пьеса, правда, мне это совсем не интересно. Но она-то была в восторге! Поэтому сегодня мы поедим туда. На всякий случай я достал из кармана деньги и пересчитал их. Если сегодня всё потрачу, то мне будет не на что жить. А впрочем, у меня есть Лиля, которая делает отвратительный, но съестной борщ. А кроме этого я ни в чём не нуждаюсь.       Звоню, деверь открывает Крис с расчёской в руке. — О, это ты, проходи. У меня как раз никого нет. — Собирайся поскорее, нам ещё нужно успеть на автобус, — я самодовольно улыбаюсь и опираюсь на дверной косяк. — Опять?       Её глаза засветились, а у меня выросли крылья.       Я так сильно люблю её. Мне нравятся её длинные волосы, её глаза цвета моря, её фиолетовые, почти чёрные синяки под глазами. Я люблю её полностью. Ногти, покрашенные в белый, руки, которые она старается прятать, пухлые губы, которые начали улыбаться всё чаще. Она мне дороже целого мира. — Ты снова в платье, — замечаю я. — Мне нужен галстук. Я должен соответствовать тебе. Через пять минут на улице, хорошо? — Хорошо.       Я возвращаюсь домой, натягиваю на шею галстук. На секунду задумываюсь о костюме или хотя бы белой рубашке, а потом вслух говорю: — К чёрту это всё. — Воистину к чёрту, пёс! — раздаётся из соседней комнаты.       Я расплываюсь в довольной улыбке. И как я мог считать себя несчастным всего неделю назад. Ведь по сути, ничего в моей жизни кардинально не изменилась. Крис всегда была мне близка, просто я не оглашал ей того, что чувствовал. А сейчас… Сейчас я готов обнять весь мир.       Тихо выхожу на улицу. Крис читает объявление на столбе. Я подкрадываюсь к ней и тихонечко шепчу: — Крис.       Она оборачивается, а я её целую. А потом смеюсь от счастья, так мне хорошо. И она даже не назвала меня «идиотом», даже не ударила, а просто рассмеялась в ответ. Вот тогда я и понял, что она идеальная девушка.       Мы совсем быстро оказались на вокзале, и я вдруг схватил Крис за руку и с жаром спросил: — Ты ездила когда-нибудь на поезде?! — Нет, никогда. — Так поехали! Поедем сегодня на поезде. — Я даже не знаю, — замешкалась она.       Но я уже утягивал её за собой к кассе. — Жизнь коротка, Крис! И мы попробуем всё! Каждый день будем делать что-нибудь новое! Я не дам нам скучать! — весело кричал я, глядя ей в глаза.       Она молчала, её взгляд говорил. Ей было стыдно за то, что я говорю слишком много. И она была рада тому, что именно я говорю. И, что самое главное, она так очевидно любила меня.       Нам повезло. Поезд должен был приехать через десять минут. Мы сели на места ожидания. Я закинул ноги на переднее сидение и положил руки за голову. Мне так хорошо. — Что думаешь, Крис? — Думаю, поезда — это немного грустно.       Снова началось философское повествование, полное сравнений и разных идей. Ни черта не понимаю, но так люблю, когда она от всего отвлекается и начинает рассуждать. Пусть она и становится чужой, будто не связанной с этим миром, но она остаётся прекрасной или даже становится лучше. — Поэтому мы никогда не сможем узнать ответа, — меланхолично закончила она.       Нужно было что-то ответить, да ещё ответить так, чтобы она не поняла, какой я придурок. — Не надо из-за этого так переживать, Крис. Есть загадки, на которые нет ответа. Но, знаешь, хотя бы прикоснуться к таким загадкам — это уже многое. Многие люди их даже не замечают. Это, как если бы, я был в Египте и даже не попытался отстать от группы в пирамиде. — Ты о чём? — не поняла она. — Отстать от группы, чтобы попробовать раскрыть какую-нибудь тайну египетских пирамид или что-то типа того.       Она рассмеялась, а я не услышал её смеха из-за шума прибывшего поезда. Стало даже немного досадно. Я люблю её смех. Он для меня как песня. Хотелось бы слышать её смех каждый день, хотелось бы каждый день быть рядом. И так всю жизнь.       Я незаметно улыбнулся. Если ты готов провести с кем-то каждый день своей жизни, то это определённо что-то значит.       В вагоне, как ни странно, было мало свободных мест. Мы прошлись, посмотрели, где свободно. В купе с какой-то старушкой Крис остановилась. — Здесь, — сказала она.       Я бы согласился, но из соседнего купе раздавались удары карт по столу. Я не мог это пропустить. У меня, как у заядлого картёжника и афериста, уже рождался в голове план. — Нет, Крис, здесь мы умрём от скуки.       Я взял её за руку и обернулся к старушке: — Берегитесь иллюминатов, бабушка!       Мы вышли. Я опустил закатанные рукава рубашки и потянул Крис в соседнее купе. — Во что играете, мужики? — как можно развязнее спросил я.       Несколько пар глаз уставились на меня. Это был оценивающий взгляд. Ничего хорошего мне не светило, но меня спас какой-то приветливый мужчина со смешными усами: — В двадцать одно. — Сыграю с вами.       Не дожидаясь приглашения, я уселся на свободное место. Крис села рядом. Я чувствовал, как она на меня злится. Но любит она меня гораздо больше, поэтому всё в полном порядке.       Поезд тронулся. Начали тасовать карты. — Ты хоть играть умеешь, малый? — сверкнув золотым зубом, спросил у меня сидящий рядом. — Сейчас увидим, — улыбнулся я. — И да, малый, мы играем на деньги, — усмехнулся мне мужчина с золотым зубом.       Этого я и ждал. Всё это я затеял затем, чтобы обзавестись деньгами. Есть стряпню Лили мне что-то не очень хочется. Главное дождаться, пока выпадет туз, и спрятать его в рукаве. Тогда я быстро отыграю всё, что проиграл и даже больше.       Мы стали играть. Ставки были небольшие, но за счёт количества участников сумма победителю всегда доставалась приличная. С третьего раза я заполучил долгожданного туза и виртуозно припрятал его в рукаве. Такому в школе не научат. Я знаю, что Крис заметила. И ещё я знаю, что ей уже весело, и она забыла о том, что сердится на меня.       После этого я снова и снова забирал кассу. — Дьяволёнок! — выругался мужчина со смешными усами.       Я самовлюблённо улыбнулся: — Сегодня удача меня любит.       Поезд остановился, но станция была не нашей с Крис. Картёжники тоже не вышли. Мы продолжали играть. На столе лежала куча денег: мои были где-то внизу, ведь вначале я проигрывал непрерывно. Но сейчас всё окупилось.       Или нет?!       Когда я доставал туза, мужик с золотым зубом схватил меня за руку. — Ах ты, щенок!       Не задумываясь, я выкрутил ему руку, как учил меня когда-то Холодов, и рванул из купе. Крис бежала рядом. Мы выскочили из вагона, сбив с ног кого-то, и просто бежали вперёд. Я хохотал. Остановились мы только тогда, когда стало понятно, что за нами никто не гонится. — И что это было? Где мы вообще находимся? — зло засверкала глазами Крис. — Да какая разница? Так ведь даже интереснее, нет?       Она села на лавочку. — Нет, Май. — Но ведь в этом и есть вся прелесть жизни. Как было бы скучно, если бы всё всегда шло по плану. — Зато не было бы риска. — Ты испугалась или что? — Ещё чего!       Но я всё понял. Крис никогда бы не призналась, но её голос всегда выдаёт все эмоции. И то, что она сейчас смотрит на меня холодно и неприветливо, хуже для меня самой сильной пощёчины.       Она не попадёт сегодня в театр, и всё это из-за меня. Нужно срочно исправлять ситуацию. — Жди здесь!       Я убегаю в сторонку. Крис даже не оборачивается: она очень зла. Но так даже лучше. Так всё становится ещё интереснее. Я забираюсь на клумбу перед большим зданием и ищу подходящий цветок. Так много цветов и ни один не подходит Крис. Мой глаз останавливается на маленьком, но ярком голубом цветке. Срываю его и любуюсь. Букет таких цветов растопит её сердце. И я бы нарвал букет, но из окна уже кто-то высунулся и даже открыл рот, чтобы сказать явно не что-то приятное. — Поцелуй мой зад! — кричу я и показываю средний палец, перебираясь через ограду клумбы.       Возвращаюсь к Крис и ловлю её любопытный взгляд. Она уже остыла и ей интересно, что я буду делать теперь. Я так люблю то, что она быстро от всего отходит. — Мои планы испорчены, мы не попадём на ту пьесу, которую ты так хотела увидеть, но зато мы имеем кое-что получше. — И что же это? — Прогулка по совершенно незнакомому городу, — улыбаюсь я, а потом добавляю: — И цветок.       Протягиваю ей цветок, и она радуется. Не визжит от восторга, как это делают обычные девчонки, а просто радуется. Если не смотреть в её глаза, то этого даже не поймёшь. — Красивый, — говорит она, — красивые цветы всегда срывают. Они не живут долго.       Вы тоже предчувствуете депрессивную волну? Я да. — Поэтому жить нужно быстро и ярко.       Она кладёт цветок за ухо. Он в тон к её глазам. Теперь мне стало понятно, почему я сорвал именно его, хотя там были и более изящные цветки. Её глаза краше всего на свете. Они цвета неба и моря. А ещё холодного-холодного льда и снегов Арктики. Я влюблён в эти глаза. Жизнь бы отдал за то, чтобы они искрились счастьем. — Пойдём! Я должен тебе кое-что объяснить, ты ведь любишь учиться? — Да.       Мы шли по незнакомому городу, а я ей рассказывал всякую весёлую чепуху. И она слушала.       Может, я даже и не чепуху говорил, а серьёзные вещи, но чувствовал я себя так, как, когда рассказываешь друзьям выдуманную историю и при этом знаешь, что все понимают, какая это липа. — Нужно пробовать всё, Крис, нужно использовать все шансы. Я часто переживаю из-за того, что попробовал слишком мало. Столько ещё нужно успеть, перед тем, как я умру. Я хочу отправиться в горы, чтобы ловить рыбу, разводить костры и спать в палатке. Хочу ночевать под открытым небом, лёжа в стоге сена, посреди пустого поля. Хочу купаться в море и постоять на пляжах океанов, — я почувствовал прилив энергии и заговорил ещё возбуждённее: — В этом-то вся и прелесть жизни! Сплошные возможности! И нельзя их упускать! Это как сегодня! Думаешь, что окажешься в одном месте, а оказываешься в совершенно другом. Ничего нельзя предсказать. Всё постоянно меняется, а ты в центре событий. И если не бояться перемен, то это весело. Я когда-то раньше тоже бы расстроился, что мы попали чёрти куда, но теперь я счастлив. Из миллиона возможных ситуаций мы оказались именно в этой. — А если бы мы оказались в другой? Если бы мы не смогли сбежать из поезда? — Мы всё ближе и ближе к моей идеи! Я так рад сейчас как раз потому, что мы смогли убежать. Я знаю, что есть версии событий, где нам было бы хуже. Но почему-то у нас всё хорошо. И от этого-то я и счастлив. — Легко же сделать тебя счастливым. — Любого легко сделать счастливым. Главное узнать, в чём заключается счастье для конкретного человека. — И в чём для тебя счастье?       Я промолчал. Только заглянул ей в глаза и слегка улыбнулся. И, видимо, мой взгляд был настолько влюблённым, что она рассмеялась и сказала: — А кроме этого? — Для меня кроме этого нет ничего. — Ты ведь и раньше был счастлив. До того, как мне стало лучше. Помнишь, мы граффити на стене школы рисовали? Ты тогда просто сиял. Или когда волосы покрасил!       Тут она вспомнила тот вечер и смутилась. Теперь рассмеялся я. — Я счастлив, когда чувствую себя живым. И никогда не чувствуешь себя на столько живым, как в ситуациях, концовка которых тебе не известна. Я решил сыграть в карты, потому что не был уверен, что у меня всё получится. — Но это же так глупо! Зачем пытаться делать то, что у тебя не получается? — Просто так. — Не понимаю. — Тебе просто нужно попробовать самой, тогда ты всё поймёшь, — я откусил кусочек яблока. — А яблоко у тебя откуда? — удивилась она. — Мы ведь недавно шли мимо рынка. — Ты… — Взял его на память, — улыбнулся я. — Я живу, Крис. И хочу, чтобы ты тоже попробовала. Когда каждую секунду тебя могут за что-нибудь поймать, жизнь становится слаще. Ты начинаешь ей наслаждаться с удвоенной силой. — Май, — Крис сказала это серьёзно.       Таким тоном говорят только важные и неприятные вещи. Я был уверен, что сейчас она скажет что-то типа «нам нужно серьёзно поговорить». Но она этого не сказала. — Я хочу попробовать. Давай сделаем что-нибудь рискованное.       Я ухмыльнулся. — А ты уверена, что готова? — Нет. Поэтому мы и должны попробовать. — Моя школа. — Единственное, что меня смущает… — Что? — перебил я. — С твоими жизненными принципами места для законов не осталось. — Я не думаю, что законы нужны.       Когда так говорю, никто обычно не понимает. Если нет законов, то людям начинает казаться, что можно убивать и грабить. Но я совсем не об этом. — Как так? — спрашивает у меня Крис. — Я даже не уверен, что они существуют. Да, есть какие-то правила, записанные на бумаге, но от этого эти правила ведь не станут настоящим. Если я напишу, что кошки гоняют собак, кошки ведь не начнут гонять собак на самом деле. — А законы здесь причём?       Я задумался. Мне захотелось объяснить ей как можно проще. — Помнишь, ты мне про добро и зло рассказывала? — Да. — Ты сказала, что это не больше, чем просто слова. Вот тоже самое и с законами. Они ведь основываются на том, что есть хорошо, а что есть плохо.       Крис рассмеялась. — Я-то всё поняла, но попробуй это объяснить в суде или на допросе.       Когда Крис смеётся, она немного закидывает голову назад. И смех у неё всегда очень звонкий. Если не видеть, кто это смеётся, то можно подумать, что это какой-то ребёнок. Мне, правда, очень нравится смех Крис. Он у неё особенный. В наше время люди разучились смеяться, как следует. Только она одна умеет. — Не хочешь перекусить? — спрашиваю её я.       Мы стоим перед довольно большим кафе. Там большие окна и много людей. Выглядит очень уютно. — Хочу, — говорит она, а потом спрашивает: — Только как?       Я понял вопрос. У нас ведь, и правда, нет денег на кафе. Если собрать её и мои деньги вместе, хватит только на обратные билеты. — Ну, — протянул я, задумчиво, — ты ведь как раз хотела попробовать жить, как я. Пойдём.       Мы зашли внутрь. К моему счастью народу там было много. Это уже довольно сильно облегчало наше дело. Но никакого плана в моей голове пока ещё не было. — Придумал что-нибудь? — спрашивает Крис.       Она взбудоражена. Для неё это что-то совершенно новое. Она ни с кем никогда не дралась на заднем дворе школы, она не воровала соседские яблоки в детстве и не дразнила собаку, которая могла бы перепрыгнуть через забор. Девчонки никогда не взрывают петарды прямо в руках и не ходят по ещё тонкому первому льду. И мне становится грустно, что столько она упустила в жизни. Но ничего. Теперь мы с ней всё нагоним. Я сделаю её жизнь ярче. — Конечно. У нас есть отличный план.       Мы уселись за освободившийся столик, заказали еду и стали обсуждать что-то, как ни в чём не бывало. Заказ нам принесли довольно быстро. Я сразу принялся за шоколадный пирог. — Ты всегда начинаешь со сладкого? — спросила меня Крис. — Да. — Это странно. — Нет, ничуть. В любой момент в Землю может врезаться метеорит, или американцы могут скинуть на нас ядерную бомбу. И тогда, если бы я начал не с десерта, я бы не успел его попробовать. А я так люблю шоколад! — Ребёнок, — улыбнулась Крис. — Знаешь что?       Не думаю, что это самое лучшее кафе, в которых я бывал. Но теперь оно мне казалось лучшим на земле. Это первое кафе, в котором мы были вместе с Крис как пара. И оно мне кажется из-за этого волшебным. Освещение особенно мягкое, все посетители приятные и будто улыбаются мне, понимая, в чём у нас с Крис дело. — Что? — спросила она. — У нас романтический ужин, — я почему-то расплылся в улыбке. — Ещё чего, — она громко хмыкнула.       Улыбка тут же сползла с моего лица, а Крис весело рассмеялась. И я был в глубочайшей растерянности. Мне хотелось светиться, как рождественская ёлка, от радости и рыдать, как маленькая девочка, от этого её отрицания. — Это обед, Май. Ужинают вечером, — наконец сказала она. — Ах, да! Точно! — И да, про вечер. В восемь я должна быть дома. — Так рано? — Да. Вчера я вернулась слишком поздно. Удивительно, что я ещё смогла сегодня выбраться. — Твои родители всегда слишком строгие. — Это обязанность родителей — быть строгими. — Ну, нет. Я бы своему сыну разрешал гулять допоздна. — Это ты сейчас так говоришь. — И буду говорить так всегда. Я верен своему слову.       Крис почему-то это смутило, и она принялась есть мороженное. Оно уже порядком растаяло. Наверное, эта девушка очень горячая. Конечно же, она чертовски горячая: разве я не знаю? — Это кафе мне кажется очень уютным, — говорю я, поправляя цветы в вазочке. — А мне нет. Оно ненастоящее. — Это ещё почему? — Вот!       Крис указала на светильник в виде свеч, стоявший на нашем столе. Мне он тоже не очень нравился. — Да, свечи должны быть настоящими, — сказала Крис, — какой-то идиот, без чувства прекрасного, создал искусственные свечи. Романтик не смог бы даже подумать о таком. — Я бы такого точно не создал.       Крис улыбнулась и положила лицо на руку. — А что бы ты создал? — Я? Я бы сделал так, чтобы в шоколадных пирогах было больше шоколада и меньше пирогов. Правда, это уже был бы пироговый шоколад, но это неважно. — Нет, я серьёзно. Если бы ты создавал этот мир, что бы ты изменил? — О, это сложный вопрос. Я бы сперва разрушил старый мир. Оставил бы только шоколадные пироги. — Май! — Да-да, теперь я серьёзен. Я бы создал Землю, но не создавал бы людей. Я бы остановился на динозаврах. Они, кажется, жили беззаботно. А ещё я бы сделал так, чтобы никто не умирал. С увеличением населения, Земля бы просто становилась больше. И ресурсы никогда бы не заканчивались. — И думаешь, этот мир был бы лучше? — Думаю, да. — Тогда бы там меня не было. Может, был бы мой прототип в виде какого-нибудь бронтозавра, но меня бы не существовало. — Чёрт, я не подумал об этом. — Вот именно. Если наш мир кто-то и создавал, то он точно о многом не подумал. — Но я бы обязательно всё предусмотрел. Я бы создал такое место, где мы всегда были бы счастливы. И не монотонно счастливы, а с каждой минутой всё сильнее и сильнее. — Что-то меня такая перспектива пугает, — Крис улыбнулась, а потом стала серьёзной.       Наверное, это любимое занятие Крис. Беззаботно улыбаться, а потом становиться серьёзной. Иногда я думаю, что она всегда серьёзная и напряжённо думает о чём-то, а эти улыбки лишь прикрытие. И поэтому они так быстро исчезают: Крис не умеет скрывать свои чувства. — Каждый думает, что если бы мир создавал он лично, то получилось бы лучше. Но я почти уверена, что вышло бы даже хуже. Мира, в котором все бы были счастливы, просто-напросто не может быть.       Теперь я тоже стал серьёзнее. — Ты всегда права. Я никогда даже не хочу спорить с тобой. Но, знаешь… — Что? — Мира, в котором все бы были счастливы, не может быть. Это ты сказала верно. Но я верю, что мир, в котором были бы только двое, мог бы стать идеальным. Если бы на Земле исчезли все люди и остались мы вдвоём, думаю, нам бы жилось неплохо. Это, конечно, всё глупости, но ведь всё остальное ещё большие глупости. — Люблю твою чушь. — Я тоже. — Что тоже? — не поняла она.       Я тоже не понял. Но я тоже что-то люблю. Иногда мне даже кажется, что я люблю теперь абсолютно всё. И как столько любви может вмещаться в таком маленьком человечке? — Я наелся. Может, уйдём? — Да, я тоже, — улыбнулась мне Крис. — Ты уже всё придумал?       Она нервничала. — Расслабься, детка, здесь даже думать не надо. Всё просто.       Я достаю из кошелька билеты из парка аттракционов, которые остались со вчерашнего дня, и кладу их в меню. Так иногда платят, когда очень спешат. — Всё пойдём. И не нервничай так сильно, — шёпотом говорю я.       Мы преспокойно вышли из кафе, прошлись немного по улице, а потом, посмотрев друг на друга, рванули вперёд. Ветер свистел в ушах, я хохотал, и Крис смеялась рядом. Хотелось бы мне записать те чувства, которые я тогда испытывал, и перематывать их всегда, когда становится грустно. Такой аппарат был бы лучше искусственных свеч. В науке должны быть одни романтики. Реалисты всё портят.       Мы шли, не понимая куда придём. Перед нами шла девочка с собакой, и мы, не замечая этого, просто шли за ней. — Я всегда хотела собаку, — говорит мне Крис. — У тебя она обязательно будет. — С чего ты взял? — Просто знаю, — улыбнулся я.       Когда-нибудь я подарю ей щенка. Она даже не вспомнит этого разговора. Но я вспомню. И вообще я считаю, что всем людям нужна собака, а всем собакам нужен человек. Каждой семье по щеночку — и мир станет чуть счастливее. Я обязательно подарю ей собаку.       Мы оказались в парке.       Я люблю парки. Я вообще люблю природу. Такой уж я человек. Ненавижу человечество, но восхищаюсь природой. Даже в самом худшем саду на земле я найду для себя красивый камень и буду им любоваться. Мне достаточно маленького красивого кусочка. Мир для меня как галерея. Одни смотрят на картины в целом, другие обращают внимание на детали. Кто прав? Я думаю никто. Но я из тех, кто уделяет внимание деталям. Если смотреть на всё целиком, я вижу что-то непонятное, а потому неприятное. — Так странно быть в незнакомом городе. Ни за что не угадаешь, куда попадёшь, — говорю я. — И это здорово! Непредсказуемость — это сама жизнь! Что теперь? — А что ты хочешь? — Давай передохнём немного, а потом решим.       Свободных лавочек было достаточно. Мы уселись на одну. Залезли с ногами. Конечно, так некультурно и невежливо по отношению к другим, но разве это нас волнует. Мы влюблены и счастливы, нас ничего не волнует.       Думаю, в этом и заключается ответ. Если вы переживаете о слишком многом, если вы постоянно о чём-то волнуетесь, и это не даёт вам быть счастливым — влюбитесь. Проблемы, которые вас волновали, не исчезнут, но вам лично они больше не будут казаться таким уж страшными и ужасными. Любовь — это ответ на всё. Мой вам совет друзья, влюбитесь! А если любите, то держитесь за любовь.       Вообще, удерживать что-то — это плохо. Всю жизнь работать в одном и том же направлении, каждый вечер смотреть одно и то же шоу, есть на завтрак одни и те же хлопья… это ужасно. Но видеть каждое утро одно и то же лицо — это другое. На это я готов. Я этого хочу. — Сегодня красивое небо, — говорю я.       На самом деле небо было обычное. Но чужой город, огромные старые зелёные деревья, сливающиеся с синевой неба, Крис, сидящая рядом, и голубой цветок в её волосах — это всё делало небо прекрасным. — Да, красивое, — согласилась она. — Мне всегда небо нравилось. Даже когда оно серое и совсем некрасивое. — Да? — Да. Небо мне напоминает большой океан. Хотелось бы окунуться в него после смерти. — Как ты любишь драму. Умирать не обязательно. — В смысле? — В смысле вставай, и пойдём окунёмся.       Я так люблю эти вспышки в её глазах. Они появляются, когда она чувствует что-то особенное, в этом я уверен.       Мы шли по городу, и я внимательно рассматривал каждое здание, попадающееся нам на пути. Мне нужно по-настоящему огромное здание, с пожарной лестнице, ведущей на самую крышу. Я уже отчаялся, когда нашёл подходящую многоэтажку старого типа. — Вот! — говорю я Крис, указывая на пожарную лестницу. — Мы полезем на крышу? — Так точно. — Лестница ржавая, — она её потрогала. — И старая. — Ты же, кажется, решила попробовать жить. — Если с нами что-то случится, то это твоя вина, — она собралась подниматься, но я её остановил. — Давай я первый? — Это ещё почему? — Ты же в платье, — я взъерошил волосы. — Но я не против, чтобы ты поднималась первая. — Отстань!       Я стал подниматься. Это было совсем не так сложно, как мне сразу показалось. Первый я поднимался не потому, что Крис в платье. В этом я как раз никакой проблемы не вижу. Но лестница действительно кажется старой, поэтому будет лучше, если я поднимусь первым.       До крыши мы добрались благополучно. Хорошо, что лестница располагалась на обратной стороне дома, и никто нас не заметил. — Ого, мы это и вправду сделали! — обрадовано сказала Крис. — Давай посмотрим, высоко ли.       Мы стали смотреть вниз. Я присвистнул. Было очень высоко. Иногда я поглядывал на Крис. Опасная идея привести девушку с суицидальными наклонностями на крышу. Как я раньше об этом не подумал? — Хочется спрыгнуть? — спрашивает она. — Как ни странно, но нет. — И мне, — улыбнулась Крис. — Это значит, что у нас в душе спокойно. Людей, у которых внутри что-то не так, всегда тянет прыгнуть. — С чего ты это взяла? — Придумала, — беззаботно ответила она.       Крис перешла на другую сторону крыши, туда, где находится лестница. Она села, свесив ноги. Я присел рядом.       Быстро окинул взглядом весь город. Признаюсь, он мне не нравился раньше. Но теперь всё иначе. Любой, даже самый уродливый город, сверху выглядит в десятки раз лучше. Если Бог и существует, то представьте, каким чудесным с его высоты кажется мир. Не удивительно, что он ничего не меняет. — Небо всё равно кажется далёким, — недовольно говорит Крис. — Есть тут одно небо поближе, но ты его не увидишь. — Ты о чём.       Во мне проснулся романтик. Хотелось бы его напоить, чтобы он и дальше спал. — Я вижу небо в твоих глазах. А они не так уж и далеко. — Прекрати. В моих глазах нет неба, только хрусталик, сетчатка и всё прочее, — она посмотрела на меня и спросила. — Как думаешь, что сейчас в том кафе? — Думаю, ничего. — А что если из-за нас у какого-нибудь несчастного официанта уменьшат зарплату? — Совесть мучает? — Наверное. А тебя разве нет.       Я покачал головой. — У меня нет совести. Она мне мешала жить, поэтому я убил её. И тебе советую. — Нет. Совесть — это единственное, что удерживает нас. Без неё у людей бы пропала последняя человечность. — Просто не думай о том, что уже было, — я закинул Крис руку на плечо. — А о чём мне думать? — она легко опустила на меня свою тонкую руку.       Мы сидели, обнявшись, как два сильно выпивших товарища. Возможно, мы даже чувствовали себя именно так. Сильно выпившие товарищи чувствуют огромную любовь друг к другу. И я не про влечение, которое испытывают к любимым. Я не отрицаю, к Крис меня влечёт, но люблю я её иначе. К ней я испытываю ту любовь, которую не волнует пол. Я люблю в ней человека, а не девушку. Такой любовью любят родителей и друзей. — Думать можно о чём угодно, Крис. Просто думай о том, что тебе приятно. — А о чём ты думаешь? — О, это моя вечная проблема. Я слишком много мечтаю. — Слишком много мечтать невозможно. — Возможно, — я стал раскачивать ногами в воздухе. — Проблема в том, что я жалкий мечтатель. Я могу целое утро представлять, как получаю Нобелевскую премию, ничего при этом не делая, просто валяясь в кровати. Мне самому смешно. Я такой мечтатель! Стоит мне разозлиться, как я начинаю думать, что ненавижу всех и уже представляю уничтожение человечества лучом смерти, который я изобрету. И я продумываю все детали, пока не вспоминаю, что я всего-навсего мечтатель, который даже паяльником не умеет пользоваться. — По-моему это даже хорошо. Меня просто воротит от людей, которые не способны мечтать. Знаешь, хорошо бы было, если бы ты мог работать в будущем мечтателем. — Ты много думаешь о будущем, — заметил я. — А ты много мечтаешь, — огрызнулась она. — А небо всё-таки чуть-чуть ближе. — Это просто вечер. — Нет, не в этом дело. Дело в том, что мне хорошо, — она запнулась. — А, может, это просто лето. Летом мне всегда становится чуть лучше. Я, кажется, испытываю дефицит тепла. Поэтому летом, когда греет солнце, моя душа всегда немного оттаивает. — Ты должна была родиться в вечно-тёплой стране. Но точно не здесь. — Здесь теперь тоже хорошо. Каждый день наполнен чем-то удивительным. Мы постоянно что-нибудь делаем, мы не сидим на месте. Я чувствую, что жива. Раньше я даже представить себе такого не могла. — Дальше будет лучше. Я постараюсь сделать каждый день особенным. Каждый день будем что-нибудь делать! Что-нибудь безумное! Я не дам тебе заскучать, вот увидишь. — Я, скорее всего, быстро устану от этого. — Перегоришь? — Наверное, — у неё вдруг дико заблестели глаза, — но так даже лучше! Выжги меня, только не дай моему сердцу снова замёрзнуть! — Не дам. Мы будем путешествовать, будем сходить с ума вместе, пойдём против системы, убежим куда-нибудь. Я сделаю всё, чтобы тебе было весело. Приложу все свои силы. Каждый день будет безумнее предыдущего.       Она слегка улыбнулась. — Думаю, этого не нужно. Если бы мы с тобой целыми днями читали книжки, я бы всё равно была счастлива. — Конечно, ты же любишь читать. — Ты понял, о чём я! Не притворяйся.       Она смотрела на меня и улыбалась. Где-то внизу, под нами, заиграла музыка. Играло что-то незнакомое. Что-то старое. Мне даже казалось, что это играл граммофон. Мы молчали. Я стал смотреть на небо. Облака были по-вечернему мягкими, розовыми снизу. Они, казалось, застыли и даже не собирались плыть куда-то. Они остановились для меня. Боже, как мне хорошо! Слушайте незнакомые песни и смотрите в небо почаще. Поверьте, это может сделать вас чуть счастливее. Просто поверьте мне. Попробуйте как-нибудь.       Музыка стала медленно затихать. И мне было жаль. Я люблю музыку. Я вижу в ней что-то совершенно особенное. Музыку нельзя недооценивать. Вы не можете знать, сколько жизней спасла всего одна песня. Вы не можете знать, сколько душ она исцелила. — Нам нужно искать дорогу к вокзалу, — тихо сказала Крис. — В восемь мне нужно быть дома. Иначе завтра мы уже не погуляем. — Скорее бы мы выросли. — Ты это о чём? — Я не хочу, чтобы ты была моей только до восьми. — Дурак, — рассмеялась она и толкнула меня.       Видимо, то, что мы сидим на краю огромного здания, эту девушку совсем не волнует. — Не парься, я доставлю тебя домой ровно к восьми, — улыбнулся я.       Мы спускались с крыши, а я ворчал, что ни за что не стану строгим отцом. Буду разрешать детям гулять столько, сколько они захотят. Это нечестно, что родители могут ограничивать время детей, а дети не могут контролировать время родителей.       Мы сильно отдалились от вокзала, поэтому искать дорогу оказалось очень весело. Мне даже показалось, что Крис это было веселее всего того, чем мы занимались в этот день. Наверное, это потому, что она ещё никогда не притворялась паникующим туристом. Но теперь-то мы с ней всё наверстаем.       Назад мы ехали в полупустом автобусе. — Мне нравится, как ты живёшь, — устало сказала Крис. — А мне нравится, что ты теперь живёшь также. — Нет, я ещё не научилась. Ты так беззаботно проворачиваешь все свои штуки, а я всё ещё переживаю обо всём.       Она достала цветок из-за уха и стала его рассматривать. Он уже увял, хотя всё ещё был яркого голубого цвета, но это цвет казался мёртвым. Где-то я уже видел что-то подобное. — Ты научишься расслабляться. — Иногда мне кажется, что нет. — Тебе просто нужно понять, что в жизни нет ничего серьёзного. — Но серьёзного в жизни полным полно! — Вовсе нет. Просто ты воспринимаешь жизнь, как нечто сложное. А нужно просто махнуть на всё рукой. Жизнь — это неудачная шутка бога. Так что смейся, пусть тебе и не очень смешно.       Крис ничего не ответила. Она вращала в руках цветок и напряжённо думала о чём-то. И я думал тоже. Я вспоминал, что мне напоминает окраска этого цветка. И догадка пришла довольно быстро. Ещё неделю назад глаза Крис были яркими, но мёртвыми.       Я заглянул в её глаза. Ресницы были опущены, поэтому глаза казались мне чуть более тёмными, чем они есть на самом деле. Но сейчас они сияли. Они сияли жизнью. И я так её люблю. Когда Крис улыбается, у неё появляется ямочка на правой щеке, и это ужасно мило. Её волосы пахнут яблоками, ванилью и ещё чем-то очень сладким. А когда она начинает говорить, я готов слушать, пока она не устанет и не захочет помолчать. Я люблю её. Хотелось бы мне её сейчас поцеловать. Такую красивую и задумчивую. Но не в автобусе же… Я не могу это сделать на глазах у остальных пассажиров. Культура, понимаете ли. Чёртова культура… — Что-то не так? Ты странно смотришь на меня, — поймала мой взгляд Крис. — Да, всё не так! Всё совершенно не так! Я влюблён! — и я её поцеловал.       Если откладывать всё на потом, то ещё не известно, сделаешь ли ты задуманное. Поэтому с рождением идеи, должно рождаться и действие. Я должен был её поцеловать, потому что в любой момент в Землю может врезаться метеорит, а американцы могут сбросить бомбу.       Всю дорогу мы ехали молча. Но я знал, что она вовсе не злится. Ей тоже было хорошо. Мы были счастливы. Её сердце, которое раньше разрывалось от горя, теперь разрывалось от счастья. А моё уже давно было разорвано в клочья.       Ещё не было и восьми, когда мы оказались дома.       Я зашёл домой, закрыл дверь и стоял, облокотившись на неё. Дышать было сложно. Внутри меня цвели розы и царапали всё своими шипами. А я от этого был счастлив.       Так я простоял довольно долго. Я вошёл в гостиную, только когда мне стало легче дышать. Лиля смотрела сериал, но когда увидела меня, то сразу отвлеклась и очаровательно улыбнулась. — Ты что-то рано, пёс. — Ты что-то дома, — огрызнулся я и упал на кресло. — Да, все заняты, — стала оправдываться Лиля, — а Гера дома, у него случилось что-то. Заболел, кажется.       Я решил не говорить ей про вчерашнюю драку. — Наверное, — пожал я плечами.       Мне стало немножко грустно. Совсем чуть-чуть потому, что, когда ты влюблён, тебе не бывает по-настоящему грустно. Влюблённость — это хороший укол обезболивающего.       Всё дело в том, что мне показалось, что в доме слишком пусто. Я не люблю, когда мама уезжает в командировки. Папы почти всегда нет дома: он работает за границей и приезжает всего лишь несколько раз в год. И Лиля бывает дома только на каникулах и в выходные. Любой другой парень бы радовался, но не я. Мне от всего этого становится одиноко. — Эй, пёс, что смотришь? — я внимательно посмотрел на Лилю. — Сериал один, подруга посоветовала. Скука смертная! Может, что-нибудь сделаем?       Я улыбнулся. Лиля всегда была спасательным кругом для меня. Наверное, в некотором плане она мне даже заменяет маму, которая вечно занята работой. Когда я вспоминаю детство, то разбитые коленки заклеивала мне именно Лиля. Если моё сердце и будет разбито, то возиться с ним, похоже, придётся тоже ей.  — И что мы будем делать? — спрашиваю я.  — Сварим ужин? — она отложила ноутбук в сторону.  — Или лучше амфетамин?  — Или суп?  — Им можно отравиться. Мне жаль твоего мужа.  — Иди ты!  — Может, мороженое попробуем сделать?  — Так лень, — она потянулась. — Давай купим арбуз? И будем весь вечер смотреть фильмы ужасов?  — Чтобы описаться от страха, — усмехнулся я. — Ещё рано для арбузов.  — Ой, брось! Ведь уже лето, значит, самая пора! Вставай, пойдём!       И мне снова стало весело. Снова мир показался мне прекрасным. Наверное, я просто должен быть постоянно чем-то занят. Мы с Лилей купили арбуз, а потом до поздней ночи смотрели ужастики и пугали друг друга. И всё было просто отлично. Счастье нужно искать в бессмысленных вещах. Я и не заметил, как уснул на ковре перед телевизором.       Когда я проснулся, то на мне уже лежало одеяло. Было только утро, солнце ещё не светило в окна, но я уже чувствовал, как жарко на улице. Я потянулся, скинул с помощью ног с себя одеяло и громко зевнул. Просыпаться совсем не хотелось, но уснуть уже я не смог бы.  — Пёс! — крикнул я громко.       Лиля не ответила.  — Один дома, — заключил я, вставая.       Я пошёл в ванную, даже не закрывал дверь. Чувство такое, будто я одинокий холостяк, который живёт совсем один, и никто у него не бывает.       Пока я принимал душ, я всё думал о том, чему посвятить сегодняшний день. Конечно, я думал о Крис. Но как мне её развлекать сегодня, я не знал. А развлекать её нужно обязательно, иначе она заскучает, а это так для неё опасно.       Что ж. Я ничего не смог придумать, поэтому решил отложить это дело. Если постоянно откладывать все дела, то они решатся сами собой. Вот чему меня научила жизнь. Поэтому я расслабился и решил, что к вечеру обязательно что-нибудь придумаю.       Завтракать мне не хотелось, поэтому я сделал чай и стал ходить с чашкой по комнатам. На меня нападала незаметная тоска.       Мне всегда становится грустно, когда в доме пусто. Мне нужны люди, нужны звуки и события. Оставаться с самим собой мне нельзя. Я не люблю компанию самого себя. Я бываю милым и весёлым только тогда, когда не один. Наедине с собой я превращаюсь в меланхоличную тряпку. Вот и сейчас я остановился в зале и стал вспоминать, как в детстве мы здесь играли всей семьёй в разные игры. Теперь здесь стою я один. И эта огромная комната кажется такой пустой, а я таким незначительным. И когда-нибудь меня здесь больше не будет, и в этой квартире поселится другая семья, и другой парень будет ностальгировать, стоя у окна.       Я решил отвлечься. На прошлой неделе я посвятил размышлениям себя полностью, и это едва не привело к трагедии. Поэтому сейчас я буду стараться думать поменьше, тем более о грустном. Чтобы отвлечь себя от мыслей, я решил почитать что-нибудь. Я ненавижу учиться, но читать мне нравится. Есть такие писатели, читать которых сплошное удовольствие. Если бы они писали мои учебники по алгебре или физике, то я бы непременно прочёл их от корки до корки.       На самом деле я очень люблю хорошие книги. Знаете, они здорово помогают отвлечься. Наверное, так сильно, как книги, я люблю только музыку. Да, определённо! Хорошие книги и музыка действуют, как лейкопластырь для израненной души. Они способны на многое.       Но я так и не взял в руки книгу. Я знал, что если душа хочет думать о постороннем, то лучше даже и не пытаться отвлечься. Я буду читать, а на середине страницы пойму, что не читаю, а просто машинально просматриваю книгу и думаю о чём-то своём. Я провёл руками по слегка запылившимся корешкам книг.       У меня впечатляющая библиотека. Здесь есть, наверное, хотя бы одна книга каждого по-настоящему великого писателя. Правда, я не считаю, что писатель может быть великим. Я не вижу большого труда в работе писателей. Просто ставишь старые слова в новом порядке и показываешь это миру. Вот и всё писательство.       Но всё-таки я уважаю классиков. Хотел бы я с ними повидаться, поговорить, спросить совета. Умнейшие люди, я думаю. Мне всегда казалось, что писатели умнее политиков. Не то мы учим на истории, не то. А всё-таки замечательно бы вышло, если бы здесь, в кресле, сидел кто-нибудь из классиков. Я бы рассказал, как обстоят дела в мире, а потом бы слушал. Они бы сказали что-нибудь дельное. Сейчас ничего дельного ни от кого не услышишь, поэтому я бы надеялся именно на них.       А правда… Что бы сказали классики, если бы попали в наше время? Что бы они нам сказали? Уверен, что не слова благодарности. Будь я на их месте, я бы послал всё наше поколение, да и предыдущее в придачу. А я бы мог быть на их месте. Думаю, из меня бы вышел кто-нибудь достойный.       Я упал на кресло и стал представлять, как пишу книгу. Я бы написал хорошую книгу. И тогда у каждого порядочного, образованного человека в шкафу стояла бы книга с моим именем. И мне было бы приятно засыпать вечером, осознавая, что кто-то где-то читает перед сном то, что создал я. Возможно, я бы был поэтом. Поэты мне кажутся живее прозаиков. Проза, как камень, а поэзия, как глина. Поэзия мне кажется более пластичной, в стихах легче выразить чувства. Но поди попробуй напиши. Я как-то пытался написать стихотворение, наверное, каждый пытался. И, наверное, каждый сидел с час, грызя ручку, и проклиная всё вокруг, не в состоянии придумать рифму.       Но всё-таки я легко мог бы стать писателем. Я бы подписывал книги и фотографировался со всеми моими фанатами. А ещё, возможно, меня часто приглашали бы на интервью. И каждый раз, когда меня приглашали бы, я говорил о том, как сильно люблю всех тех, кто читает мои книги. Я бы много приятного говорил.       А ещё я бы посвятил книгу Крис. Написал бы что-нибудь очень сладкое на первой странице романа. «Посвящается прекрасной девушке, которая спасла моё умирающее сердце и осветила мне путь в творчестве». Ну, или что-то подобное. Даже от простого «Для Крис», она была бы рада.       И на интервью я бы тоже всегда говорил о своей любви. Я уже представляю, как говорю о Крис на каком-нибудь популярном утреннем шоу, а она, увидев это по телевизору, сияет от счастья. А иногда мы бы приходили на интервью вместе, потому что она — это часть меня.       А потом я понимаю, что размечтался. Я ведь никогда не стану писателем, и Крис никогда не будет восхищаться мной, глядя в экран телевизора, и всё это происходит только в моей голове.       Но это ничего страшного, что я замечтался. Мне было бы гораздо страшнее, если я бы не мечтал вовсе. Это во много раз хуже. Разучиться мечтать — значит, разучиться жить. Сомневаюсь, что можно назвать живым того, кто поглощён реальностью и не может даже представить себе что-то лучшее.       Входная дверь хлопнула.  — Пёс?  — Я! — раздался глубокий голос Лили.       Я вышел на коридор и увидел Геру и Лилину подругу, с которой я ещё не был знаком. У Геры были швы на скуле и огромный синяк на руке. Про сбитые костяшке я говорить не буду. Они у него всегда сбиты в кровь. «Ничего себе ему досталось», — подумал я и удивился, что я всего-навсего ударился головой о бордюр на той драке. Мне ещё повезло. Хотя, наверное, вся жесть началась, когда я ушёл.  — Пойдёшь с нами? — спросила Лиля.       Я ещё не знал, что они собираются делать, но с этой компанией я готов отправиться куда угодно. Сидеть дома мне невыносимо. Да и они любят меня. Почему-то мне теперь кажется, что все от меня в восторге, что я совершенно удивительный ни на кого не похожий парень. Но это нормально. В молодости каждый думает, что он особенный.  — Конечно, — отвечаю я, натягивая кроссовки. — А что мы, собственно, собираемся делать?  — Как что? Ты сам говорил, что нужно закатить вечеринку.  — Точно.  — Будем готовиться! — вставила приятным голосом подружка Лили.       Я посмотрел на неё и улыбнулся. Она в ответ улыбнулась так, что нужно было надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть. Шикарная девушка. Длинные светлые волосы, хитро-улыбающиеся глаза, красные губы. Мне всё в ней нравилось, кроме золотой цепочки на шее. Я не могу безразлично смотреть на золото. Оно кажется мне грязным. Мне сразу становится противно. Не из-за одного другого металла не умирало столько людей.  — Выпивку и что-нибудь поинтереснее нужно раздобыть, — сказал Гера.  — Вот оно что.  — И ещё пригласить всех, — улыбнулась мне подруга сестры.       Мы замолчали, а Лиля искала что-то у себя в комнате.  — Кстати, я Май, — протянул я руку девушке.  — Тая.  — Да, у нас с тобой оригинальные родители. Ничего попроще придумать не могли.  — А мне нравятся такие имена. Они необычные и редкие. Ты первый Май, которого я знаю, — и она снова ослепительно мне улыбнулась.       Я тоже улыбнулся, потому что на душе у меня стало хорошо. Я ей понравился. А нравиться окружающим я люблю, получаю от этого особое удовольствие. Тая поглядывала на меня с едва заметной улыбкой. Я ей понравился безумно, это понятно и не удивительно: я всегда всем нравлюсь. Думаю, это природное обаяние.  — Я готова, — вернулась из своей комнаты Лиля. — Ты идёшь, пёс?  — Конечно.       И мы все четверо высыпались на улицу. Вся моя утренняя хандра вмиг исчезла, и я стал шутить и острить, как никогда удачно. Пару раз я выкрикнул непристойности прохожим под смех друзей. Это их очень впечатлило, а я удивился. В прошлый раз, когда мы гуляли с Лилей и её парнем я делал почти тоже самое, и они тоже смеялись. Наверное, они уже не помнят или я говорил что-то другое.       Но на секунду мне показалось, что все мне просто подыгрывают. Шутки мои мне показались старыми, и смех друзей мне показался фальшивым. Может быть, я смертельно болен, и поэтому все делают вид, что любят меня.       Но Лилины глаза светились особенным блеском, когда она смеялась, Гера говорил со мной, как с равным, хотя ему уже около двадцати, а подружка Лили без сомнений мной восторгалась. И мне было по-настоящему хорошо. Мы заходили к разным знакомым. И скоро у нас уже были пакетики с цветными круглыми таблетками, марки и травка. И с каждым новым визитом, появлялось что-то новое. Я и не знал раньше, что в нашем городе столько людей балуются наркотиками.       Иногда Лиля применяла меня как оружие, когда кто-то из её подружек ломалась и не хотела приходить. Несколько шуток, самоуверенная улыбка и зрительный контакт — и они уже согласны на всё. Неужели так просто уламывать девчонок? Думаю, это касается всех, кроме Крис. Крис ни на кого не похожа. Никогда не встречал другую такую девчонку, как она.       Это была последняя мысль о Крис за время, проведённое с Лилей и её друзьями. Чем дольше мы были вместе, тем веселее мне становилось, тем красивее мне казалась Тая, и тем интереснее выглядели перспективы этого вечера.       День бешено мчался, приближался вечер, а мне было весело, и я совсем позабыл о Крис. Я просто решил, что позову её на вечеринку, и этого будет достаточно, чтобы она не скучала. Я ведь знаю, что ещё никогда в своей жизни она не бывала на подобных мероприятиях. Её максимум — это школьный вечер.       Но что тревожило меня больше всего — это то, что я был счастлив и без Крис. Раньше мне казалось, что для того, чтобы чувствовать себя превосходно, мне всегда будет нужна эта девушка. Оказывается, нет. И тогда тот факт, что я только тем и занимаюсь, что развлекаю её, начинает меня раздражать. Если я могу сделать себя счастливым сам, то почему о её счастье должен заботиться я?       Возможно, звучит эгоистично, но так оно и есть. Счастье Крис — это не моё счастье. Вот сейчас её нет рядом, а мне весело и я в предвкушении сегодняшнего вечера. Я ошибся. Я точно ошибся. Как-то я дал себе клятву никогда ничем себя не связывать. Но я связал. Жить всего с одним человеком — это ужасно. Как люди проживают жизнь с кем-то одним, когда вокруг есть столько новых вариантов. Это тоже самое, как смотреть один и тот же фильм всю жизнь. Лет в тридцать захочется застрелиться.       Эти мысли меня пугали. Мне казалось, что я больше не люблю Крис. Я даже стал уделять чересчур много внимания Лилиной подруге, но хорошо ещё, что вовремя остановился. Я быстро создал план в своей голове. Сегодня вечером, на вечеринке я решу, что делать. Наверное, я ошибаюсь. Мне нужно просто заглянуть в глаза Крис и найти там ответ. Я всегда искал ответ у неё, поэтому и сейчас нужно обратиться к ней.       Стрелка на часах Лили бежала не быстрее, чем вчера, но мне казалось, что прошло два часа, а не шесть, когда мы вернулись домой. Вечер наступил слишком рано. Или я просто слишком поздно проснулся.       Я не стал заходить домой, а сразу завернул к Крис.  — Привет, — улыбнулся я, когда она открыла дверь.  — Привет, — она в ответ мне не улыбнулась, а даже слегка сдвинула брови.  — Что-то не так?  — Тебя весь день не было.  — Да, знаю. Зато я буду весь вечер, — улыбнулся я.  — Ты о чём?  — Я же говорил, что моя мама уехала, и теперь дома только мы с Лилей.  — Говорил.  — Мы решили устроить небольшую вечеринку. Придёшь?       Она задумалась.  — Когда?  — В девять.  — Меня не отпустят.  — Да брось! Ты не должна такое пропустить! Поверь, будет весело.  — Нет, я не приду.  — Ладно, — я замолчал. — Тогда не давай своим предкам злиться из-за музыки, хорошо?       Я сказал это серьёзно. Нужно было улыбнуться, но я этого не сделал. А жаль. Иногда одна улыбка может изменить многое. Но я сказал это серьёзно.  — Конечно! — она захлопнула дверь у меня перед носом.  — Истеричка, — пробурчал я, быстро спускаясь вниз.       Я вышел на улицу, вдохнул свежий вечерний воздух и пошёл вперёд, не разбирая дороги.       Что за девушка! Она возомнила о себе слишком много! Я стараюсь изо всех сил, чтобы ей было весело, а она захлопывает дверь у меня перед носом. Не знаю, как было раньше, но теперь мне ясно, что я ошибся. Я не мог полюбить такую, как она. Я люблю жизнь, а она прямая противоположность тому, что я представляю при этом слове.       Пусть даже не ждёт, что я буду её и дальше развлекать. То, что ей грустно — это её проблемы. Не мои. Другие люди могут быть счастливы за счёт самих себя, значит, она тоже может. Меня не волнуют её проблемы. Я переживаю за неё, а она за меня нет. Так почему я должен продолжать волноваться о ней?!       Она меня не волнует, я её не волную. Все думают только о себе, и так было всегда. Никого не волнует твоя радость, никого не волнует твоё горе. А знаешь почему? Потому что это о тебе, а не о них. Твоя жизнь, кроме тебя самого, никого не заботит. И Крис пора бы уже это понять. Думает, что я постоянно буду рядом, чтобы развлекать её и поддерживать… А я не буду. Пусть сама о себе и заботится. Мне плевать, мне плевать, мне плевать…       Но нет. Я не мог так думать. Все эти мысли казались мне чужими. Это не я. Я её люблю. Люблю её, как бы сильно она меня не злила. Маленькие и большие истерии никогда тебя не волнуют, если ты влюблён по-настоящему сильно.       Нужно вернуться к Крис. Хорошо, она не хочет идти на вечеринку, это я мог бы и предугадать. Но теперь нужно придумать запасной план. Наверное, я позову её смотреть на звёзды. Мы уже смотрели, но разве это проблема? На звёздное небо можно смотреть каждую ночь, и оно не надоест. Ляжем на траву во дворе, возьмёмся за руки, и я буду делать вид, что понимаю, как устроены звёзды и кометы, хотя ни черта я не понимаю.       Я поднялся на нужный этаж. Из моей квартиры разносился грохот музыки. Мне, конечно, нужно было идти к Крис, но я не мог не зайти к себе.       Когда я вошёл, всё уже было в полном разгаре. Я даже сразу растерялся и не знал, куда пойти. Увидев Геру, я подошёл к нему. На столе были белые полоски.  — Нет, брат, извиняй, — покачал мне головой он. — Лиля меня убьёт, если я тебе дам попробовать.  — Больно надо.       Я пошёл к кружку, где играли в карты на раздевание. Я уже приметил там подружку Лили, которая мне понравилась, и теперь знал, чем займусь. Но когда я подошёл поближе, оказалось, что Лиля играет тоже.       Не зная, чем себя занять, я взял бутылку с пивом и сделал глоток. Я поморщился: и как раньше я мог пить эту дрянь?       Это так странно. С возрастом на одно и тоже мы начинаем смотреть по-разному. То, что в детстве казалось чем-то особенным, теперь кажется глупым и ненужным.       Всё казалось мне чужим. Я не хотел курить, от выпивки меня воротило, музыка мне не нравилась, а люди были противны.       Чёртова дура. Крис испортила мне всё настроение. И зачем я с ней связался? Я знаю, что влюблён, но ничего мне не светит, и это было понятно с самого начала. Я не тот парень, который должен быть рядом с ней. Она заслуживает кого-нибудь лучше. Теперь мне стало ясно, что не так уж и просто делать каждый её день удивительным и запоминающимся. И мне стало ясно, что я на это не способен.       Я не способен сделать её счастливой. Я никого не способен сделать счастливым. Я всегда всех только разочаровывал.       Я вышел из квартиры ещё в худшем положении духа. А когда спускался, я едва не скатился с лестнице потому, что не заметил сидящую на ступеньках Крис.  — Крис? — спросил зачем-то я.  — Я тебе звонила. Много раз.       Я достал из кармана телефон. Пять пропущенных.  — Там музыка громкая, — стал я оправдываться, но быстро замолчал.  — Нет, ты просто не хотел отвечать.  — Я же сказал, что музыка громкая! — раздражённо крикнул я, а потом мне стало за это стыдно.       Как я смею на неё кричать? Кто я такой?  — Всё уже не так, — встала со ступенек Крис.       И я понял, о чём она. Я всё ещё понимаю её и все её чувства.  — Да. Мы ошиблись.       И мне хотелось схватить её за руку и выбежать вместе на улицу, упасть на траву, рассмеявшись, и смотреть в высокое-высокое звёздное небо. Но я этого не сделал. Вместо этого я сделал обратное. Я сделал худшее из того, что когда-либо мог бы сделать парень.  — Я перепутал всё и запутался. Ты ведь знаешь, какой я идиот.       И мы оба знали, что я не такой уж и идиот. Мы оба знали, что я много думал перед тем, как всё это сказать.  — Нет, я просто не могу в это поверить. Это всё неправда. Ты шутишь, — тихо говорила она, а моё сердце разрывалось от боли.       Но я не мог ничего сделать. Нужно со всем покончить. Я должен убить всю её надежду. Я не тот, кто способен её спасти. Я не смогу наполнить её жизнь счастьем. Пару дней — это не целая жизнь. Дни, которые мы провели вместе, я буду помнить всю жизнь, но повторить их нельзя.       Я неудачник, я постоянно влипаю в нехорошие истории, и из-за меня часто страдают замечательные люди. Я просто знаю, что такой придурок, как я, не достоин такой девушки, как Крис.  — Ты вытащил меня из депрессии, ты спас меня. А сейчас ты лично отправляешь меня назад. Вот что сейчас происходит.  — Успокойся, — говорю я грубо, а самому хочется шептать ей на ушко что-нибудь нежное и хорошее: — Просто мы запутались. Даже не мы, а я. Я всё не так понял. Просто сделаем вид, что ничего не было, и всё будет, как раньше.  — Нет, не сделаем. Я не хочу. Я не так себе всё представляла.  — В жизни часто будет не по-твоему, планы часто будут рушиться, а ожидания не оправдываться, но это — жизнь. Без этого нельзя.  — Без этого можно. Мы жили без этого. Всё шло самой собой, планов и ожиданий не было, и всё было хорошо. Мы были счастливы. Май, я была счастлива. Я так любила всё вокруг. Мне не было грустно, я была живой, понимаешь?       Боже, как всё сложно. Мне кажется, если я сейчас что-то скажу, то голос задрожит, и на глаза накатятся слёзы. Но я не могу молчать. Я не могу обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Я должен быть жёстче.  — Крис! — недовольно крикнул я и даже сам этому испугался: — Просто забудь! Будем жить, как жили. Я просто забыл учесть, что ты слишком сложная для меня! Ты просто мне не по зубам!  — Почему ты кричишь? — испугано спросила она.       Ну как мне ей объяснить, что вся моя душа сейчас кричит, и не могу я говорить спокойно?  — Потому что я зол, что потратил столько времени впустую.       Как сильно я вру. Это ложь режет мне слух. Я хочу всё остановить, но почему-то не останавливаю. Ещё можно всё исправить. Пара нужных слов — и всё снова будет хорошо. Только почему я молчу?  — Значит, всё забыто? — спросила она со странной холодностью.  — Да, забудем обо всём и останемся друзьям, — я протянул руку.       Останемся друзьями… Такого не бывает! Нельзя дружить с тем, кого хотел целовать.  — Хорошо, но всё, что было, — точно забыто? — пожала она мне руку.  — Точно.  — Наши обещания, если ты понимаешь, о чём я, тоже забыты. Их обещали два влюблённых идиота, а не мы, — сказала она сухо.       А потом она ушла. И в подъезде погасла лампочка. И я стоял, глядя в темноту. И в груди у меня больше не росли розы, в груди у меня образовалась чёрная дыра, как та, о которой я рассказывал Крис под звёздным небом, под моей умершей святыней.       Я не знаю, что я наделал. Но то, что я здесь наговорил, мне кажется большей ошибкой, чем-то, что было между нами с Крис. Мне хотелось себя ударить. Я ударил, но легче мне не стало. Меня больше не было в реальности. Теперь мне казалось, что есть только я со своей горечью, а вокруг меня тьма. Даже когда я вернулся домой, в шум и яркий свет, мне всё ещё казалось, что нет ни света, ни шума. Наверное, так бывает, когда тьма, которая находится внутри тебя, вырывается наружу.       Взяв первую попавшуюся бутылку, я пошёл в ванную. Захлопнув дверь, сделал несколько больших глотков и сел на пол. Мне было очень плохо. Очень. И я пил много, хотя мне и не хотелось вовсе. На дне бутылке счастья нет, но за её пределами его ещё меньше. Поэтому я пил.       Мне хотелось поскорее уснуть, мне хотелось, чтобы моя голова закружилась, и я всё забыл. Но я никогда не смогу забыть того, что сделал. Я сделал величайшую ошибку моей жизни.       Я оттолкнул Крис, хотя должен был всегда быть с ней рядом. Я ей нужен. Да, я слишком плох, но никого другого, того, кто был бы получше, нет. И теперь она останется совсем одна. А она так боится одиночества. Таких людей, как Крис, нельзя надолго оставлять одних. Что я наделал? Почему я не подумал об этом раньше?       Я засунул руки в карманы штанов. Сразу почувствовал какую-то бумажку. Достал её. Это фото Крис. Мы сделали его в парке. Мы были счастливы. Всё было хорошо. Чувствую, как по щеке покатилась слеза. Ударяю кулаком по плитке пола и сжимаю зубы. Как я мог всё испортить?! Я аккуратно, с ненужной бережностью, кладу фотографию назад в карман. Вместо неё теперь рука занята полупустой бутылкой. Всё словно в тумане. Я не способен думать, я способен только чувствовать. И чувствовать, к сожалению, тупую, неунимающуюся боль.       Бутылка опустела, и я растянулся на полу. Уже вторую ночь засыпаю не в кровати. Странно это всё. Это всё странно. Мысли начали путаться, я почувствовал сладкую истому, но уснуть не мог.       Я не знаю, правильно ли я поступил. Всё, что бы я ни делал, — неправильно. Оставлять Крис одну — это огромная ошибка. Быть с ней — это тоже ошибка. Я просто не смогу спасти её полностью, я не смогу очистить её душу от всего того мусора, который у неё там накопился.       И я вдруг отчётливо вспомнил, может, мне даже это приснилось, но я увидел, как мы с Крис ехали вечером в автобусе. И мне хотелось разбудить её, потому что столько ещё было впереди, столько всего можно было ещё сделать. Но я не разбудил. Она спала слишком сладко, и я решил, что лучше её так и оставить. Я не смогу её спасти. Я не спасу её, потому что даже разбудить не могу. А из этой спячки, в которой она уже больше года, я её и подавно не вытащу.       Я не герой. Я только возомнил себя кем-то великим, кто способен спасти эту девочку, так отчаянно нуждающуюся в чьей-то помощи. Но что мне было делать? Никто кроме меня не хотел ей помочь, а я не мог оставить всё так, как было. Я должен был вмешаться. И вот, что из это вышло.       А теперь мне кажется, что всё было зря. Быть может, я никогда не любил Крис. Может, я любил себя. Раньше мне казалось, что самое главное в жизни, — это мои близкие. Но теперь мне стало ясно, что на первом месте у меня стоят свобода и веселье. Но я всё ещё не уверен. Я не уверен, что мне нужнее. Хочу я веселиться один или делать счастливым кого-то другого?       Мне нужно расставить приоритеты. Все люди их расставляют. И это важно, потому что без этого сложно. Нужно расставлять приоритеты в своей жизни. Любовь, веселье, здоровье, деньги… Всё это нужно поставить в определённом порядке. И потом уделять внимание всему в зависимости от того, на каком месте в списке стоит то или иное понятие. А всё, что твоего списка не касается, лучше не делать вовсе. Поэтому, когда делаешь то, что не прибавляет тебе ничего из твоего списка, — нужно завязывать.       Наша ссора с Крис не прибавила мне ничего. Любви и хороших отношений не только не стало больше, но даже уменьшилось. О веселье даже и говорить не стоит: вам видно, как мне сейчас весело. Здоровье… Я выпил слишком много, но дело не в этом. Психическое здоровье у меня неважное. Вот в чём дело. Это ссора только испортила мою жизнь. И виноват во всём я. Это хуже всего.       Я закрыл глаза. Мне так хочется обо всём забыть. Так хочется, чтобы на этом всё и закончилось. Ведь это и есть конец. Я не вижу жизни дальше. Вся моя жизнь сломана. Её больше нет.       Но я знал, что это не конец. Я знал, что мне ещё предстоит много страдать из-за того, что я сделал. Мне было страшно думать о будущем. Мне хотелось, чтоб на этом всё и закончилось, потому что я знал: дальше будет только хуже. Надеюсь, что это конец. Иначе мне очень страшно.       Всё закончилось. Крис никогда не простит такого предательства, а я никогда не прощу себе такой ошибки. Моя жизнь кончена. Но я знаю, что всё не так просто. Даже когда уверен, что наступил конец, нужно помнить о том, что всё ещё только начинается. Нужно помнить это даже в тот момент, когда уверен, что история уже закончилась. На самом деле, всё только начинается…       Когда я открыл глаза, в комнате всё также горел электрический свет. Голова у меня раскалывалась, но я этого не чувствовал. Эту боль заглушала другая. Сердце истекало кровью и извивалось змеёй от непосильных страданий.       Кое-как встав на ноги, я подошёл к умывальнику. Включил холодную воду, умылся. Смотрю в зеркало. Смотрю в глаза того, кто всё сломал, кто убил моё счастье. Эти покрасневшие глаза нагло смотрят в ответ.  — Ненавижу тебя!       Я выхожу из ванной и медленно пробираюсь на кухню. Пытаюсь понять, который сейчас час. Это может быть утро, но с такой же вероятностью сейчас может быть и вечер. Я не знаю, сколько проспал.       На кухне сидит Лиля и чем-то отпаивает Геру. Я так бы хотел поговорить с сестрой, спросить, что мне делать. Она всегда знает, что нужно делать. Но при Гере я не могу заговорить о Крис. Какого чёрта он у нас? Наверное, он даже не уходил домой.  — Неважно выглядишь, пёс.  — Заткнись, а? — грубо обрезал я.       Я наливаю себе для виду воды и ухожу к себе. Гера возмущается, а Лиля его успокаивает, но мне это всё безразлично.       Я сижу на кровати, пялюсь в стену. Как я вчера сказал? Останемся друзьями? Забудем всё? Разве я был трезв? О чём я, чёрт возьми, думал? Я же всё испортил. Теперь мне понятно, что я ошибся, но уже поздно что-то исправлять.       Я взял со стола складной ножик и стал его механически открывать и закрывать. Когда-то я хотел им вскрыться, но меня остановила Крис. Когда-то она тоже вытащила меня из омута грусти. А я её погрузил обратно.       И глядя на металлический блеск острого лезвия, я стал думать о руках Крис, которые я когда-то исступлённо целовал. Больше я не смогу целовать их. Наверное, там появились новые шрамы. А я в этом виноват. Я виноват в том, что её глаза перестанут светиться яркими огоньками. Я так виноват.       В комнату тихо вошла Лиля.  — Всё в порядке?  — Ни черта не в порядке! — я взмахнул ножиком в воздухе.       Она подошла ко мне, взяла нож в руку и села рядом.  — Хочешь поговорить?  — Сдохнуть хочу.       Она вдруг усмехнулась.  — Опять будешь всю неделю хмурым ходить?  — У меня была депрессия.  — Нет, Май, тебе просто было скучно.  — Ты даже не представляешь, что со мной было. Это точно была не скука, — я остановил взгляд на ножике в её руках.  — То, как депрессует молодёжь, — смешно.       Я вскипел.  — Да, депрессия у молодёжи — это смешно. Это очень весело, до того момента, пока не произойдёт трагедия. Только тогда все, наконец, поймут серьёзность происходящего. Всё очевидное всегда становится понятным слишком поздно. Какие же все слепые!       Я встал и ушёл, громко хлопнув входной дверью. Кто-то курил на площадке. Я поморщился. На этой площадке нельзя курить. Это место для траура. Здесь нужно повесить цветы и фотографию с лентой. Именно здесь я умер.       Не думая о том, что я делаю, я позвонил в дверь Крис. Надо всё исправить. Я идиот. Я позволил своим сомненьям сломать самое ценное, что у меня было. Я идиот, и поэтому верю, что моё раскаянье способно склеить разбитое.       Дверь открыла мама Крис. Она выглядела очень уставшей и расстроенной. Мне даже показалось, что она всю ночь плакала.  — Крис дома? — постарался улыбнуться я.       На её глазах появились слёзы, а в дверях выросла фигура отца Крис.  — Уходи!  — Но как же Крис? — я не мог всё оставить.  — Проваливай, — дверь захлопнулась у меня перед носом.       Я испугался. Моё сердце застучало так сильно, как ещё никогда в жизни не стучало.       Не в состоянии думать, я спустился на улицу. Было тихо, душно и безветренно. Ни одного человека во дворе. Такая погода бывает только перед грозой. Мне ещё вчера было ясно: грядёт сильная буря. Не знаю, смогу ли я устоять. Думаю, ветер собьёт меня с ног.       Её мама плакала, отец выгнал. Насколько всё плохо? Я стал думать о том, что произошло. Крис никогда бы не рассказала родителям про то, что было между нами. Значит дело не в том, что я разбил её сердце.       Я остановился. Солнце спряталась за тучи, и всё вокруг потемнело. Я разбил сердце Крис. Её прекрасное сердце, способное так искренне любить и так громко стучать, когда она счастлива. Я разбил его. О, нет, всё куда хуже. Я разбил ей не сердце, я разбил её саму.       Ноги несли меня к домику на дереве. Мне казалось, что она должна быть там. Если я всё ещё могу чувствовать всё то, что чувствует она, значит Крис там. Что-то невидимое тянет меня туда. Я тысячи раз ходил этой дорогой, но сегодня всё переменилось. Всё угасло и потемнело, и дело здесь не в том, что солнце спряталось за тучи. Я уже видел мир таким когда-то. Мир становится тёмным, когда ты сам превращаешься в что-то чёрное. Я чувствую, как-то, что сидело у меня на шее, начинает расти. Оно давит меня своим весом, оно поглощает меня. Мне даже идти сложно.       Солнце снова стало припекать и освещать всё вокруг. Была бы совсем хорошая погода, только вот начал дуть сильный ветер. Но мне плевать. Мир, освещённый ярким солнцем, остаётся тёмным для меня. Вокруг столько зла и боли. Я сам есть боль. Мне понятно, что происходит. Однажды со мной такое уже было. И совсем не удивительно, что ещё вчера мир мне казался прекрасным, а сейчас мне хочется просто закрыть глаза, чтобы не видеть ничего вокруг. Я давно понял одну истину. Все видят мир разным, потому что мир — это отражение самого человека. То есть, все видят одно и то же, но по-разному. Мир ужасен потому, что я ужасен. Мир жесток потому, что я жесток. Я вижу вокруг только плохое потому, что в самом себе я нахожу только всё самое худшее. А ещё, знаете, мне кажется, мир скоро умрёт.       Вот я на месте. Забираюсь в наш с Крис домик. Сердце, кажется, разорвёт грудную клетку и вырвется наружу.  — Крис! — вырывается у меня.       Но никого нет. Там пусто.       Я спускаюсь. Где Крис? Что произошло? Я знаю, что ещё могу всё исправить. У меня ещё есть время. Время никогда не потеряно. Пока ты жив, оно у тебя есть. Я знаю, что могу сделать её счастливой. Я люблю эту девушку. Чёрт возьми, я люблю её! Конечно же, я со всем справлюсь! Разумеется, я смогу наполнить счастьем каждый её день. Даже когда она станет старушкой, я буду преподносить ей что-нибудь новое. Я не дам ей скучать. Она никогда со мной не скучала и не будет!       Но вся моя энергия быстро исчезла. Помните те истории из детства? Когда наши любимые герои попадали в западню и, казалось, что им из неё никак не выбраться. Но они всегда находили выход и становились настоящими героями и победителями. Помните? Так вот, мы с вами не из такой истории. Я не смогу ничего изменить. Время никогда не потеряно, но вот упущенные шансы никак не вернуть. Мне не вернуть Крис.       Она всегда мечтала застрелиться в лесу. Что если я стал последний каплей? Леса рядом нет, поэтому я пройдусь по этой лесопосадке. И по железной дороге, которая здесь, рядом, тоже нужно пройтись. Это девушка сумасшедшая, она могла сделать что угодно.       Только сейчас я понял, насколько всё серьёзно. Однажды она едва не перерезала свои вены прямо на моих глазах, чтобы что-то мне доказать. Конечно же, она могла сбежать из дома с ужасными планами в её миленькой голове. Я стал бродить, боясь увидеть Крис. Мне хотелось, чтобы она просто плакала у себя на кровати. Но не лежала мёртвая на железной дороге или под старым, огромным деревом.       Начался град. Это был крупный град, который может оставить вмятину на машине, но я не искал себе убежища. Я искал Крис и чертовски боялся найти её. Иногда я чувствовал себя солдатом под пулемётным огнём. Когда ледяной шарик града ударял особенно больно, мне казалось, что я смертельно ранен. А впрочем, я и без того ранен смертельно. Я ведь на самом деле солдат, я не воображаю себе это. Все мы солдаты. Я не шучу. Мы солдаты. Солдаты, воевавшие с жизнью, израненные горем и покалеченные реальностью.       Я не нашёл Крис, и мне было хорошо и плохо. Хорошо, что я не нашёл её мёртвое тело. Плохо, что я всё ещё не знаю, где она и что с ней. Я брёл по улице, врезался в прохожих, останавливался, чтобы посмотреть на тусклое солнце, сиявшее из-за туч.  — Май! Привет! — раздался радостный голос.       Это было очень неуместно. Представьте себе, что на похоронах, у кого-то зазвонил телефон и заиграл тяжёлый рок. Вот так я чувствовал себя.       Это была Алиса. Та самая Алиса, которая училась в моём классе. Та самая Алиса, которая решила, что может сидеть рядом с моей Крис. Это была Алиса, из-за парня которого у меня до сих пор синяки на рёбрах.  — Алиса, — сказал я безразлично.  — Как хорошо, что мы встретились! Как проводишь каникулы? Весело?  — Да, а ты?       Я научился врать. Нельзя быть открытым. Со временем любой это поймёт, даже очень глупый. Душа, как халат. Если она нараспашку, да ещё и перед незнакомыми и чужими — стоит прикрыться.  — О, нет. Мне ужасно скучно. Помнишь, что ты говорил в школе? Перед той дракой? Так вот, я согласна!       Я не могу этого выдержать. Мне хочется побыть одному. Хочется послать её к чёрту, но я молчу. Я больше никому не скажу ничего плохого. Никогда. И вы не говорите. Будьте осторожны со своими словами и поступками. Из-за них у кого-то на запястьях могут появиться шрамы, и это не самое худшее. Такие шрамы врачи умеют зашивать, но, что делать с разбитыми сердцами и покалеченными душами, они не знают.  — Мне нужно идти, — говорю я. — Я спешу.  — И к кому ты так спешишь? — усмехнулась она.  — К Крис.  — К ней?!  — Да.  — Подожди-подожди! Между вами что-то есть?  — Я влюблён.       Мне становится ужасно больно. Нужно отстранить Алису, но я ничего не делаю. И я страдаю. Это всё меня убивает: не так, как выстрел в висок, но всё равно неприятно.  — Я тебе не верю! Ты прикалывашься! Как её вообще кто-то может любить?       Будь она парнем, я бы ей врезал, что есть силы.  — Ты её не знаешь.  — Знаю! Прекрасно знаю. Как такой парень, как ты, мог полюбить её?! Ты слишком красив для Крис.       Я сдерживал себя изо всех сил, и мне было сложно не ударить её.  — Ты представляешь, какая она уродина? — она вдруг захохотала. — Если ты слишком красив для неё, — она снова захохотала.       Я молчал, сжав губы.  — Неужели не понял? Смешно же вышло!       Мне плевать на всё. Я не могу больше молчать. Громко, на всю улицу, я начинаю кричать трёхэтажным матом всё, что думаю об Алисе. Все вокруг остановились и ошарашено стали на нас смотреть. Я мог бы целый час орать на неё, но мне стало слишком досадно, и я решил остановиться.  — Это тебя, шлюха, любить невозможно! — зверем проревел я, плюнул ей под ноги и ушёл.       Я видел, как у неё на глазах блестели слёзы, я видел, как сильно напугал её. Ещё я знал, что, возможно, скоро на моих рёбрах ещё появятся синяки. Но мне уже плевать. Я готов наорать на каждого, готов окунуть в грязь любого, кто хоть слегка заденет мои чувства к Крис.       И как она могла решить, что Крис недостаточно хороша для меня. Это я недостаточно хорош для неё. Она такая красивая. У неё такие мягкие волосы и такие замечательные глаза. Мне было так приятно в них купаться. Она такая худая, и чёрный цвет так ей к лицу. Даже её синяки под глазами удивительно милые. Она похожа на хорошенькую зомби-девочку. Что эта дура Алиса знает о красоте?! Красота бесконечно многогранна.       Как возможно, что кто-то другой этого не видит? Этого не увидит только слепой. Но, может, я ошибаюсь. Что если права Алиса, и Крис вовсе не прекрасна? Нет, такого не может быть. Но, что мне из всего этого стало ясно, так это то, что полюбить могут каждого. А всё потому, что, где один человек не видит ничего, другой способен рассмотреть что-то действительно красивое. Это как чёрный квадрат. Кто-то скажет: «Шедевр!» А кто-то пройдёт мимо.       На меня вдруг обрушился ливень. Сегодня странная погода, то солнце сияет, то ливень и град. Погода та ещё истеричка. Но, признаюсь, мне нравится переменчивая погода. Если уж она так сумасшедше себя ведёт, то с миром всё в порядке. Мир сумасшедший потому, что это нормально. Это заложено самой природой.       Я и не заметил, как ноги притащили меня к квартире Сержика, моего старого друга. Весь мокрый от дождя, я зашёл в исписанный матом подъезд. Надо мной одиноко покачивалась лампочка, висящая на шнуре. По щекам стекали капли, и это было не из-за дождя.       Я был здесь в тот день, когда впервые поцеловал Крис. Я был первым парнем, который её поцеловал. Хотя это она меня поцеловала, но всё это совсем неважно. Я люблю её. Мне так холодно. И я знаю, что ей ещё холоднее. Нужно обнять её, согреть, сказать, что теперь уж всё точно будет хорошо.       Я столько всего должен ей сказать. Мы о многом ещё не говорили. Столько упущено, столько упущено из-за меня.       Я, не стучась, зашёл к Сержу.  — Май?!  — Привет, — попытался улыбнуться я.  — Что с тобой?  — Ничего. Дай мне чего-нибудь крепкого. Самого крепкого, что у тебя есть. Чтобы башню снесло.  — Я, конечно, дам, но, что с тобой стряслось? Ты выглядишь, будто сбежал с собственных похорон. Что случилось?  — Любовь.  — Всего лишь, — усмехнулся он.       Я бросил на него животный взгляд. Хорошо ещё, он смог понять, что лучше заткнуться.  — Я собирался уходить. Останешься здесь до моего прихода, хорошо?       Я кивнул.  — В ванной у меня Хоссе. Так что, если встретишься с ним, не переживай. И не смотри ему в глаза, когда будете разговаривать, он этого не любит. Ещё Гера придёт, но он знает, что делать, так что не обращай на него внимания. Я пошёл.  — Стой!  — Ах, да, — он быстро вышел из комнаты.       Я растянулся на диване с порванной обивкой.  — Ты не думай, что это просто трава. Дурь первосортная, башню к чертям снесёт! Радуйся, что ты нравишься мне, другие ради неё на что угодно для меня готовы. А тебе всё просто так, за счёт заведения.  — Спасибо, — сказал я, трогая свои мокрые волосы.       Сержик потрепал меня за щёку, сказал что-то и ушёл.       И я остался один. Один в окружении прекрасных воспоминаний. Я вспоминал, как Крис плакала у меня на груди. Я впервые видел её слёзы, она впервые была совершенно открытой и ничего не скрывающей. Я вспоминал, как целовал её шею, и мне казалось, что это всё не на самом деле, а только снится мне. А потом я едва не упал, когда пытался слезть с её балкона, ведь она уснула и забыла открыть мне дверь. Я вспоминал, как мы танцевали в магазине, и моя душа пела. Я вспоминал, как я не удержался и поцеловал её в автобусе. А потом я вспомнил, как Крис ушла, и в подъезде погасла лампочка.       Где она? Что с ней? Я ничего не понимаю. Что-то случилось, я это чувствую. И мне страшно. Мне так страшно, я в ужасе. Я не знаю, что делать. Что если её нет. Она могла сделать с собой всё что угодно. Она никогда не боялась умереть. И наши клятвы. Она сказала, что они недействительны.       Мне захотелось бежать куда-то, найти её, обнять. Но я просто взял косяк и зажигалку, лежавшую на столике. Реальный мир меня пугает. Всё слишком сложно. Мне нужно хотя бы на пару часов забыть обо всём, иначе я сойду с ума и выброшусь из окна. Я не смогу жить, если нет Крис. Это мне ясно.       Как я жалок. Я на дне. Ниже опускаться некуда. Все думают, у меня нет будущего. И они правы. Я бездарь. Я лузер, я ничтожество. И всё это скрывает нахально улыбающийся крутой парень, который не может помочь человеку, которого любит больше всего на свете. Чёрт возьми, я даже себе помочь не могу.       Я покрутил косяк в руках. Ещё никогда не курил ничего по-настоящему мощного. Но это даже хорошо в данном случае. Мне срочно нужно попробовать что-то новое. Новые впечатления — новые взгляды и мысли. Нельзя стоять на месте, иначе мозг тоже застоится. Хотя я выбрал не лучший путь. Но это всё влияние друзей, думаю. Меня запутали, утащили на дно, меня сломали. Все, кого я знаю, только этим и занимаются. Поэтому слушай, друг! Не дай себя запутать. Используй свою голову, а не чужую.       Трава и правда оказалась очень качественной. Пару затяжек, и я уже был вне реальности. Мне не стало легче, я всё ещё боялся за Крис, но тело стало лёгким, и мир показался мне таким простым и несложным. Картинки начали расплываться, я не мог отчётливо увидеть даже собственную руку. Хотя, в общем, мне казалась, что это и не моя рука вовсе. Я не чувствовал, что моё тело, — это моё тело. Оно мне казалось чужим. Мне казалось, что оно даже вовсе не нужно. Возможно, вся лёгкость, которую я ощутил, была за счёт того, что я чувствовал только свою душу.       Какое-то время я просто лежал на диване и внимательно смотрел по сторонам. Всё мне казалось таким большим и ярким. Но я помнил про Крис. Я всё ещё помнил о ней, поэтому сделал ещё несколько глубоких затяжек. Мне нужно забыть обо всём, хотя бы ненадолго. Я не выдержу напряжения, которое чувствую. Мне кажется, она убила себя. Из-за меня.       Я выпустил изо рта дым колечками. Они казались мне квадратными, и я знал, что они могут быть и квадратными. Кольца не должны быть круглыми. Это не обязательно. Мы видим их круглыми, потому что решили так для себя. Если стереть все границы, то можно увидеть истину, а не то, что положено. Конечно, колечки дыма вам кажутся круглыми. Если вы скажете, что они квадратные, вас осмеют и покрутят пальцем у виска. Вот наш мозг и приспосабливается. А когда куришь хорошую дурь, всё это исчезает. В месте, где реальность граничит с безумием, бродит правда.       Но потом моё сердце стало биться всё сильнее и сильнее. И я понял, что что-то пошло не так. Оно ещё никогда не стучало так бешено. Оно не стучало так, даже когда я увидел заплаканное лицо мамы Крис. Оно стучало чертовски сильно. И мне вдруг стало казаться, что я из-за этого умру. Это ложь, что от травы становится весело и хочется смеяться. От травы в глазах темнеет и кажется, что ты уже никогда не придёшь в норму. Мне было страшно. Я думал, что меня уже никогда не отпустит. Я даже стал задыхаться. Как глубоко я бы не вдыхал, мне всё равно не хватало воздуха. Думаю, я умру.       Я не знаю, как много прошло времени. Возможно, я спал несколько дней. Но, быть может, прошло всего лишь несколько минут. За окном всё ещё темно, в квартире всё ещё пусто.       Мне плохо. Я жалею, что решил попробовать эту дрянь. Удивительно, что я вообще остался жив. Мне казалось, я умру.       Встать на ноги оказалось на удивление тяжело. Я немного покачивался, и мне тяжело было удерживать равновесие. Никогда, обещаю себе, никогда не буду снова употреблять. Главное только запомнить это обещание. Главное не забыть.       Я вышел из квартиры, спустился по лестнице и оказался на улице. Воздух был свеж, ночь была холодной, а месяц светил удивительно ярко. Всё казалось нереальным. На удивление, я не оказался в всегда пустующем дворе Сержика. Почему-то вокруг были деревья. Я был в лесу. Не понимаю, как я здесь оказался. Это всё трава. Такое бывает. Можно даже убить человека, а потом этого не вспомнить. Можно уйти куда-нибудь далеко, а потом забыть об этом. Я слышал много таких историй. Теперь у меня есть своя.       Я просто шёл. У меня не было цели. Я просто хотел идти куда-нибудь. И я шёл. Я не хочу никуда приходить, мне ничего не хочется. Я бы хотел только одного. Я бы хотел не быть таким идиотом. Но я был, я расстроил Крис, и всё испортил. И теперь я будто умер. Мне ничего не нужно.       Лес был огромным. И я шёл. Очень долго шёл. А потом вдруг остановился. Впереди медленно плыла до боли знакомая фигура. Это была Крис. Я не знаю, что она здесь делает. Это всё очень странно. Но какая к чёрту разница? Нужно схватить её, обнять и никогда больше не выпускать из рук.       Но отчего-то я не побежал за ней, я даже её не окликнул. Я просто медленно шёл за ней, а она об этом даже не догадывалась. Когда-нибудь она остановится, вот тогда я и подойду. Так будет лучше. Если она идёт, значит, ей есть куда идти. Крис всегда знает всё наперёд, она всегда знает, чего хочет. И когда она чем-то озабочена, её лучше не отвлекать. Поэтому я просто буду тихо следовать за ней. Ну, или я просто боюсь, что она разозлится, если увидит меня.       И я шёл за ней. Странно, но сердце моё не билось сильнее. Я ничего не чувствовал. И мне казалось, что она тоже ничего не чувствует. Две разбитые души в старом лесе. Мне вовсе не хотелось за ней идти. Когда я увидел, как на поляне сияют светлячки, я даже забыл о Крис. Несколько минут я наблюдал за мерцанием. Это было, наверное, очень красиво. Но я не знаю… я ничего не чувствую. Я превратился в бракованный экземпляр. Сломался я. Вот что произошло.       А потом я вспомнил про Крис, забыл о светлячках и снова пошёл вперёд. Впереди мелькала её фигура, а я размеренно шагал, но ничего не чувствовал. Я только понимал, что это всё очень странно. Это странно. Лес этот странный. Крис, идущая вдалеке, странная. Но знаете, что самое странное? Самое странное — это моё состояние. Я ничего не чувствую.       Я ещё долго за ней шёл. Потом увидел красивые фиолетовые цветы и остановился. Крис бы они понравились: я решил нарвать для неё букет. Но когда я сорвал один цветок, я понял, что мне не нужен букет. Я просто решил остановиться. Мне сложно идти за ней. Это так сложно. Вы не представляете. Я готов отвлекаться на светлячков, на поляны с цветами, на что угодно. Мне просто нужно иногда отвлекаться. Если следовать за ней и ни на что не отвлекаться, то можно сойти с ума. Но… я хочу сойти с ума, если это значит быть рядом с Крис. Я бросил сорванный цветок под ноги и побежал догонять Крис.       Она уже ушла далеко. Я слишком долго думал, стоя в цветах. И я всё бежал, а она не становилась ближе. Нагнал я её лишь, когда мы оказались на большой скале. Дальше идти было просто некуда.       Она стояла ко мне спиной и смотрела куда-то вдаль.  — Крис! — позвал я.       Я просто произнёс её имя, но чего мне это стоило! Так сложно было это сказать, но когда я сказал, всё сразу же стало хорошо.       Крис обернулась. Мы молча смотрели друг на друга. И я наконец что-то почувствовал. Моё сердце будто только сейчас начало биться. Всю жизнь до этого оно молчало. Я люблю её. Чертовски сильно. Если я думал, что разлюбил её, то я ошибался. Это настоящая любовь. Это не простое увлечение. Я люблю её и любил всегда. У настоящей любви нет конца. Я просто не мог её разлюбить. У нашей истории не может быть конца, ведь я буду любить её всегда. И я не побоюсь этого слова. Всегда — это не значит вечно. Это значит — до самой смерти. И я знаю, что даже на последнем дыхании, буду думать о Крис.  — Прости меня, — говорю я, — я этого не заслужил, но, пожалуйста, прости. Я сделал тебе больно, но больно и мне тоже.       Крис смотрела на меня строго, даже не строго, а злобно. Сейчас она не была красива. Ветер растрепал её волосы, тёмные круги под глазами казались совсем чёрными, а кожа была бледной и похожей на тонкую белую бумагу. Но для меня она всегда прекрасна, ведь я влюблён. Я влюблён и вижу мир искажённо, не так, как все остальные. Поэтому Крис так прелестна для меня. Любовь не волнует, красиво ли ваше тело и мило ли лицо. Если полюбил человека, то он будет нравиться тебе в любом состоянии.  — Я был не прав. Я чудовищно ошибался, Крис. Мне было страшно, я просто испугался, — я почувствовал, как краснею.       Мне было стыдно признавать, что я боялся. Но я не мог бы ей соврать, даже если бы этого захотел.  — Мне казалось, что я не смогу тебя развлекать каждый день. Но я ведь должен. Я ведь должен сделать всё, что в моих силах, чтобы ты была счастлива. Но это очень сложно, понимаешь?       Она молчала и смотрела мне в глаза. И я понял, что между нами километры, хотя мы стояли на расстоянии двух шагов. Расстояние между людьми — это не то, как далеко друг от друга они находятся. Можно быть совсем рядом и чувствовать, что вас разделяют километры.  — Крис, прости меня. Я только сейчас понял, как же много ты для меня значишь. Всю жизнь, я будто только того и ждал, чтобы обнять тебя и защитить от самой себя. Только это оказалось сложнее, чем я думал. Сложно идти тебе не встречу, особенно, когда ты от меня убегаешь. Я слишком много о себе возомнил, когда решил, что могу тебе помочь. У никчёмных людей чаще, чем у остальных, проявляются властные замашки.       Она молчала. Я думал, она улыбнётся или ответит мне что-то, но она просто молчала. Только глаза у неё безумно блестели. Последнее время они у неё никогда так не блестели. Так блестели её глаза только тогда, когда она говорила о своей смерти.  — Что же ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь, — я не мог выдержать её взгляда.       Она мне ничего не ответила, только тихо подошла ко мне. Мне показалось, что она даже не ступала на землю. У Крис удивительно лёгкая походка.       Её лицо наклонилось над моим. Она меня поцеловала, и я понял, что теперь точно очнулся. Теперь я снова чувствовал. Я чувствовал запах роз и свежесть весны, я чувствовал летние солнце и громкий счастливый смех. Она простила меня. Теперь всё хорошо.       Но нет. Крис опустила мои руки, медленно прошла вперёд и остановилась на краю скалы. Она не улыбалась. Только теперь я понял, что даже, когда она подошла, чтобы поцеловать меня, она смотрела злобно. А ещё её глаза сверкали так ярко, как никогда. В них были слёзы. Моё сердце сжалось. Её глаза должны сверкать от счастья, а не от слёз.  — Всё кончено, Май.       Она сделал шаг. Всего один шаг — и всё действительно закончилось.       В глазах потемнело. Земля исчезла из-под ног. Я потерял всё.       Я ничего не видел, я ничего не мог почувствовать, поэтому я не знал, стою я или сижу. У меня были только эмоции. Теперь их было слишком много. Слишком много эмоций для такого маленького человека. Слишком много эмоций даже для самого большого слона. Они меня убьют.       Нет надежды, нет недавней воодушевлённости, ничего этого больше нет. Теперь у меня осталась только ненависть к самому себе. Я ненавижу, чёрт возьми, как же я себя ненавижу! Что есть мочи я ударил себя по лицу. И ничего не почувствовал. Я ударил снова. И снова. И снова… Но я ничего не чувствовал. Я зачем-то бил себя, но легче мне не становилось.       А потом я увидел свет. Зрение стало возвращаться ко мне. Я почувствовал, как болит губа, которую я разбил о зубы. Медленно я пришёл в себя. Теперь вокруг не было леса, я был на диване в квартире Сержа. Он сидел рядом.  — Голова, — простонал я.  — Я думал, уже не очнёшься! — громко прозвенело в ушах.       Я взял протянутую мне бутылку с водой. Не отрываясь, я выпил всё. Теперь мне стало лучше. Ну, как сказать, мне легче не стало, но я уже понял, что всё произошедшее просто сон. И я помнил, что пообещал себе никогда больше не прикасаться к этой дури.  — Мне нужно идти, — я пошёл к двери.  — Ты куда? Сейчас же ночь! Ты на ногах еле стоишь!       Я ничего не слушал. Мне нужно идти. Мне не нужно искать больше Крис. Я знаю, что её нет. Я забыл о том, какая она, когда говорил ей те слова. Я забыл, как легко она готова отказаться от своей жизни. Но я знаю, что мне нужно делать. Я знаю, куда мне нужно идти.  — Стой, кому говорю! — схватил меня за руку Серж.  — Отпусти, — стал вырываться я.       Он не отпускал, поэтому я врезал ему в нос, почувствовал даже, как что-то хрустнуло, и выбежал из подъезда. Какое-то время я бежал, но потом перешёл на шаг. Глаза были мокрыми. Я, наверное, плакал, когда бежал. Это нормально. Это нормально плакать, когда ломаешь свою жизнь.       Теперь я знаю всё. Я знаю всё абсолютно точно. После моих слов, Крис себя убила. Я виноват. Я вернул её из нашего сладкого, счастливого мира, в мир настоящий, в мир страданий и грусти. А она уже успела от него отвыкнуть. Она ведь даже сказала, что наши обещания больше ничего не значат. Она неспроста так сказала. Она подавала мне знак. А я только сейчас его заметил. Вот только уже слишком поздно.       Как всё могло так закончиться? Ведь ещё недавно всё было просто идеально. Но теперь… Почему она не может быть проще? Зачем я её полюбил. Теперь несчастливы все. Я ведь знал, я чувствовал, что в итоге кто-то будет страдать. Девушка, которая любит слишком больно. Вот кто она. Но я готов терпеть всё, главное, чтобы она была рядом. Вот только она не будет рядом.       Она мертва. И я мёртв. Скоро буду мёртв. Я не хочу жить. Зачем жить? Кому это нужно. Я хотел жить для Крис, это единственное, чего я хотел, но это больше невозможно. Мне теперь незачем жить. Если я останусь в живых, то буду только страдать. Поэтому нужно покончить с этим. Покончить с этим быстро. Знаете, как нужно снимать пластырь? Один резкий рывок, момент боли — и всё хорошо. Так и самоубийства. Срывайте пластыри, если вам больно! Я призываю.       Что мир? Мне он не нужен. Крис — вот мой мир. Мой мир умер. А этот мне не нужен. Вокруг нас подделка. Хотя о чём это я? Думаете, я знаю, где подделка, а где нет? Ничего я не знаю. Я думал, мир прекрасен, когда Крис была рядом. Теперь я ясно вижу, как он мерзок. Когда именно я был прав? Думаю, я был прав всегда. Пора бы уже признать, что могут быть разные точки зрения. И они могут быть правильными одновременно. Один скажет, что два плюс два — это четыре. И он будет прав. Другой может сказать, что это корень из шестнадцати. И он тоже будет прав. Так о чём это я? Ах да, мир. Что ж, я прожил короткую жизнь, слишком короткую, чтобы что-либо понять, но мне кажется, я скорее это чувствую, чем знаю, но мир одновременно прекрасен и мерзок.       Вот только какое мне до всего этого дело, если я страдаю и мне больно? Я знаю, в этом мире есть много приятного. Но ведь плохого больше. И я всё задаюсь вопросом: а стоит ли жизнь того, чтобы её проживать? Покроют ли маленькие радости наши мучения и страдания? Радость, которую я испытывал, обнимая Крис, покрыла бы любую боль. С ней я был счастлив. Но теперь…       Я шёл медленно. Я шёл умирать, поэтому спешить мне было некуда. Хорошая ночь, чтобы умереть. Очень темно, даже звёзд не видно. Небо в тучах, только иногда выглядывает месяц. Так и должно быть. Я всегда представлял свою смерть именно так. Я бы ни за что не смог покончить с собой под звёздным небом.       Я смотрел себе под ноги и думал всего об одной вещи. Если это конец, то чему я научился за этот короткий путь? Что самое главное из того, что я узнал? Наверное, самое важное — это то, что кругом ложь. Нельзя никому верить. Нельзя даже самому себе верить. С самого детства нас поливают потоком красивых слов: счастье, вечность, любовь, дружба, преданность. А в итоге что? Нас обманули. Ничего нет. Пустота. Конечно, если копнуть поглубже, то вокруг нас пустота по нашей же вине. У нас есть слова, у нас есть значения, нам нужно только воплотить это всё в жизнь. Но как-то нет времени, как-то нет желания, никто ничего не делает, поэтому и мы просто смиряемся с тем, что всего этого в принципе существовать не может.       А несчастье? Оно существует? Сомневаюсь. Если нет счастья, то и несчастья быть не может. Вот этому в школе не научат. Этого родители не расскажут. Друзья во дворе не станут такое обсуждать. А тем не менее это самое важное знание, которое я обрёл. И оно не радужное. Оно не кричит: «Стой! Ради этого стоит жить!» Оно равнодушно.       Ни счастья, ни несчастья не существует. Вообще много громких слов не существует: я очень сомневаюсь в существовании любви, дружбы, справедливости. И мир без всего этого теряет свою прелесть. Мы бы могли что-то сделать. Я верю, что мы сами способны всё это создать. Вот только вряд ли это когда-нибудь произойдёт. Сделать это можно, но что-то люди не переходят к действиям. А что им? Они смирились. Всю боль и несправедливость мира невозможно победить. Чем раньше ты сдашься, тем лучше. А мне, мне что делать? Кто-нибудь вообще думает о юных горячих глупцах? Так ведь все лучшие и передовые погибнут ещё в юности. Думаете, они способны согласиться на жизнь в мире, где все закрыли глаза и думают, что проблем нет, если их не видно?       Я наконец-то пришёл на нужное место. Здесь. Это нужно сделать здесь.       Мост. Здесь я был в тот день, когда Крис не дала мне покончить с собой. Теперь она не сможет меня остановить. А жаль. Тогда я был счастлив. В тот день, мне казалось, что весь мир остановился для меня. Прошло не больше недели. Я снова не могу ходить по этой грязной земле. А ведь за эту неделю многое произошло. Я понял, как сильно люблю Крис. А её теперь нет.       И я не хочу больше жить. Я, наверное, всегда не хотел. Просто одна славная девушка заставляла меня забыть об этой мысли. Но теперь её нет рядом. Что ж, я знал, что закончу именно так. Мне была предначертана блестящая судьба или никчёмная жизнь. Но не что-то среднее, нет. Я предпочту быть конченым неудачником, чем кем-то среднем. И я и есть неудачник. Я отброс, лузер, придурок… Поэтому сейчас я делаю всё правильно. Как только Крис могла находиться рядом с таким жалким человеком, как я? Она-то была самым совершенством!       Как она улыбалась! Как горели её глаза, когда она смеялась над моими шутками. Мало людей, у которых так ярко могут сверкать глаза, поэтому её нужно было беречь. Но я не уберёг. А как она танцевала! Я и не знал, что она так хорошо танцует! Я готов был кружиться с ней целую вечность, я готов был упасть в обморок от усталости, но ни за что бы ни остановился. Но всё это я понял слишком поздно. Я слишком поздно понял, что рядом со мной был настоящий алмаз. Алмаз в куче мусора. Вот чем была Крис. Только это был слишком хрупкий алмаз. Ей не нужно было искать истины. Истины лучше никогда не искать. Когда ищешь ответа на вечные вопросы, есть только два варианта развития событий. Ты либо обретаешь духовное спокойствие и находишь себя, либо впадаешь в отчаяние и утопаешь в омуте безысходности. Она утонула, а я бросаюсь за ней.       Стою, облокотившись на перила моста. Утонуть так легко. Так легко умереть. Как же это просто. Удивительно, насколько всё непрочно. Как вы вообще можете с этим жить? Как можно жить в таком мире? Почему вы все ещё живы? Почему? Вы что, слепые? Я не понимаю.       Голос в голове устало шепчет: «Прыгай, прыгай…» Но я всё стою. Ветер треплет мне волосы, за ними я почти ничего не вижу. Но я чувствую холод, исходящий от воды, я чувствую тонкую плёнку тумана, тянущегося над рекой.       Как я здесь оказался? Этот вопрос не даёт мне покоя. Недавно я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, а сейчас собираюсь прыгать с моста. Всё дело в Крис. Раньше я не понимал всех этих эмоций, которые видел у влюблённых. Мне эти парочки казались идиотами. А теперь я понял всё сам. Я узнал, каково это быть влюблённым идиотом. И мне понравилось. Хотелось бы мне оставаться таким всегда. Но я не могу. Мне нужна Крис. А её нет.       Я ничего не знаю о ней. Я ведь даже не знаю, почему решил, что она умерла. Да, она очень эмоциональная, но теперь ведь всё изменилось. Я показал ей, что значит жить. Мне даже показалось, что она поняла. Так разве могла она себя убить? Но её мать плакала, отец меня выставил за дверь, а её самой нигде нет. Она исчезла.       Жить тяжело потому, что тот, кто дарит тебе самое великое счастье, способен причинить тебе и самую сильную боль. Да, это так. Близкие люди одновременно делают тебя счастливым и заставляют страдать. Им это можно. Мы им это прощаем потому, что сами поступаем так же. Можно желать человеку всего лучшего и возносить его до божества, но при этом разбивать его сердце снова и снова и вытирать ноги об его душу. Но мы всё равно его любим. Это ужасно. Человеческая природа жестокая. Это является нормой. Ужасной нормой.       Я опустился на перила. Сел на них, стал смотреть на быстро бегущую воду. Я думаю, что запутался. Я собирался умереть? Прямо сейчас? Я не знаю, что со мной происходит. Я, наверное, схожу с ума. Без неё я схожу с ума. Только Крис способна меня вылечить. Некоторые болезни лечит любовь, а не доктора.  — Май, — раздался знакомый до боли голос у меня над ухом.       Я не посмел обернуться. Я весь оцепенел. Я даже сразу не поверил в то, что это Крис. Я подумал, что мне показалось, что это просто подул ветер, что у меня в голове появились голоса — я был готов ко всему, но только не к живой, настоящей Крис.       Она села рядом.  — Я искал тебя, — наконец смог я выдавить из себя.       Теперь я обернулся и посмотрел на неё. Она молчала и улыбалась. О, как я люблю её улыбку! Как я люблю, когда она молчит и не говорит о том, что способно расстроить даже самого счастливого оптимиста.  — Ты, правда, меня искал? — её глаза стали ярче, а я заметил, что она ещё бледнее, чем обычно.  — Я думал, — я запнулся. — Мне приснилось, что ты умерла. И я поверил. Я думал, что ты убила себя. И я больше не хотел жить. Я понял, что не смогу жить без тебя. Ты единственное, что делает меня по-настоящему счастливым. Теперь я это понял. Теперь я никогда не ошибусь. Я тогда врал. Я не хочу, чтобы между нами всё закончилось. Я не переживу этого. Просто я боялся, что не смогу защитить тебя от этой твоей тоски, я боялся, что не смогу удержать тебя в счастливом состоянии. Я просто боялся, что не справлюсь. Но теперь уж я всё понял. Мне было так страшно, когда я решил, что потерял тебя.       Моё сердце разрывалось. Я не мог обо всём этом говорить, эти слова всё равно не способны передать того, что я чувствую. Поэтому я просто положил ей руку на плечо, как в старые-добрые времена. Она смотрела на меня и не могла сдержать улыбку. Как же всё хорошо! Всё просто чудесно!       Я был счастлив. Переполнен. Всё тело наполнено счастьем. Каждая клеточка преисполнена счастьем. Если бы мне сейчас отрезали ногу ржавой пилой, я бы этого даже не почувствовал. Сейчас я получал удовольствие буквально из всего. От того, что Крис так ярко мне улыбается, от того, что ветер растрепал её волосы, от того, что я не прыгнул, от того, что она тоже ничего с собой не сделала. Поверьте, удовольствие можно получать из чего угодно. Даже от того, что ты дышишь, и свежий, прохладный, ночной воздух наполняет твои лёгкие, можно быть счастливым.  — Как хорошо, что ты жива! — вырвалось у меня.       Я думал, она улыбнётся, но на её глаза выступили слёзы.  — Я могла бы здесь не сидеть, — её голос дрожал.       Всё моё счастье вмиг куда-то исчезло. Теперь я снова пуст.  — Я была в больнице. Вообще-то, я оттуда сбежала. Смотри, — она показала мне перевязанные руки. — Они говорят, я больна. Поздно заметили, верно?       Она попыталась усмехнуться, но вместо этого по её лицу покатились слёзы. Она плакала, а я ничего не делал. Я просто не знал, что мне нужно делать. Крис сбежала из больницы. Она действительно хотела убить себя. И это всё моя вина, это всё сделал я. Она сейчас плачет из-за меня. Что мне нужно сделать, чтобы искупить свою вину? Возможно ли её искупить?       Но я ничего не делал. Я просто смотрел, как по её лицу скатываются огромные капли. Когда кто-то плачет, у меня обычно случается оцепенение. Слёзы способны обезоружить любого. Слёзы — это великая сила. Поэтому я и не понимал, что мне нужно делать. Я просто смотрел на неё.       Знаете, Крис такая красивая. Я люблю её, когда она улыбается. Я люблю её, когда она плачет. Я люблю её, а неё эмоциональную нестабильность. Я люблю её, а не её психические расстройства.  — Я не знаю, что со мной происходит, — сказала она спустя какое-то время. — Мне то весело, то грустно. Я думала, что была счастлива, а потом мне не хотелось жить. Я так запуталась. Май, что мне делать?       Что я могу ответить. Разве я могу знать, что ей нужно делать? Но она-то уверена, что я знаю. Она на меня рассчитывает.  — Просто живи, — говорю я.       Дальше мы сидим молча. У меня какое-то странное чувство горечи с послевкусием удовольствия. Я держу перевязанную руку Крис. И я рад, что она тёплая, но я напуган из-за этих бинтов.  — Не могу поверить, что ты сбежала из больницы. Ты никогда бы такого не сделала, — я пытаюсь улыбаться и делать вид, что всё как всегда.  — Я сама не верю, что сделала это! — она вдруг улыбнулась. — У меня было много времени подумать, и я думала о тебе. Ты говорил, что нужно жить и не думать о том, что будет потом. Мне кажется, в этом весь смысл. Ты так живёшь, и ты — самый счастливый человек, которого я знаю. Ты всегда такой весёлый и жизнерадостный.  — И поэтому ты решила сбежать?  — Нет. Меня просто тянуло на это место. Знаешь, я очень много думала, когда лежала в больнице. И я очень многое узнала о себе. И я отвратительна. Не знаю, почему ты сидишь рядом. Ты слишком хорош…  — Нет, это ты слишком хороша для меня! — перебил её я. — Ты даже не представляешь, какая ты потрясающая!  — Май, — покачала она головой, — ты ошибаешься. Просто послушай меня. Я должна тебе кое-что рассказать. Я не хочу, чтобы ты это знал, но ты должен знать всё. Так что…       Она замолчала. Я посмотрел на неё и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Видимо, ей нужно моё одобрение. Кто знает, вдруг моё одобрение — это всё, что ей нужно.  — Я не знаю, кто я. Мне кажется, я строю из себя того, кем не являюсь. А когда человек строит из себя того, кем он не является, — это всегда выглядит жалко. Я просто жалкая. Последние дни я чувствовала себя счастливой и поэтому я, наверное, и оказалась в больнице.       Я ничего не понял.  — Но ты ведь была счастлива, — я почесал затылок и внимательно на неё посмотрел.  — Да, я была счастлива, но именно это и заставляло меня страдать. Понимаешь, когда я тонула в грусти, мне казалось, что я особенная. В мире, где все всегда улыбаются, тот, кому плохо, может чувствовать себя чуть выше остальных. И мне начало казаться, что если я снова стану счастливой и довольной жизнью, то я перестану быть особенной. И ещё мне казалось, что ты любишь меня грустную, а не такую, которая весело смеётся и несёт глупую чушь. Я ужасна. Я просто хотела казаться особенной. Мне кажется, всё дело в этом. Я хочу быть не такой как все. Даже звучит противно.       Если бы я её не любил, я бы сказал, что она права и это звучит мерзко. Я бы сказал, что, если ты не такой как все, это ещё не значит, что ты лучше. Чаще всего бывает наоборот. Но я люблю её и поэтому промолчал.       Я просто прижал её к себе посильнее.  — Мне плевать. Я люблю, когда ты рассуждаешь о смысле жизни, да, это так. Но ещё я люблю, когда ты хохочешь от всей души над моими глупыми шутками. Ты можешь делать, что угодно. Только, пожалуйста, не убивай себя.  — Я никогда не собиралась себя убивать.  — А это что? — не выдержал я и указал на её руки.  — Просто так. Я должна была попробовать. Я всё равно бы это сделала рано или поздно. Даже не думай, что это из-за тебя.       Конечно же, это из-за меня. Эта девчонка совсем не умеет врать.  — Я такой придурок.  — А я дура. Хотя, знаешь, всё очень хорошо закончилось. Я рада, что не умерла. Неудавшееся самоубийство — это не так уж и плохо. Настоящая смерть после такого уже не будет казаться страшной. Страшно бывает только в первый раз. Неудавшееся самоубийство — это как генеральная репетиция смерти.  — Мне не нравится то, что ты говоришь.  — А мне, думаешь, нравилось то, что ты сказал?! — вдруг вспыхнула она. — Так дела не делаются! Если ты всегда рядом, то, будь добр, не отходи ни на шаг!  — Но я ведь уже всё объяснил!  — У меня нет сил, — тихо сказала она. — Голова кружится.  — С тобой всё в порядке?  — Подожди.       Она посидела немного с закрытыми глазами.  — Теперь лучше. Они говорят, я потеряла много крови.  — Как это было? — не выдержал и спросил я.       Я знал, что лучше не спрашивать, но не мог молчать.  — Я думала, что будет легче, — безразлично сказала Крис. — Я, если честно, почти ничего не помню. Это как пытаться вспомнить тот момент, когда проснулся. Что-то помнишь, но всё не то. Но одно я запомнила очень хорошо.       Я вопросительно поднял бровь.  — Я помню, как решила, что уже умерла. Неудавшееся самоубийство — это тоже самоубийство потому, что ты уже морально готов к смерти. Просто тебя успели спасти. Душа то уже успела умереть. Она умирает раньше тела.  — Умерла? — насторожено спросил я.  — Нет, что-то осталось. Я сбежала, потому что меня звало это место. Убийца всегда возвращается на место преступления. Мне кажется, я здесь убила себя старую. Здесь я поняла, что хочу быть счастливой. Ты мне ещё тогда рассказывал про звёзды, помнишь?  — Конечно. А я сюда пришёл, чтобы с моста броситься.       Она рассмеялась.  — Ты бы не утонул. Тут не так уж и высоко, а ты ещё и плаваешь хорошо!  — Думаешь, люди, которые бросаются с мостов, не умеют плавать? — я был растерян.       Крис снова стала смеяться.  — Май, включи голову. Они к себе камни привязывают. Это только в фильмах барышни драматично стоят на краю моста в развивающемся платье.  — Мне ещё и развевающееся платье надеть было нужно. Для большего эффекта, — улыбнулся я.       Она опять стала смеяться. Но я видел, что всё не так просто. Всё не так просто. Крис не из тех, кто способен забыть боль. Да и разве можно позабыть всё то, что она чувствовала? Именно поэтому я и понял, что её смех ненастоящий. Сквозь него пробивается горечь. Её печаль никогда не пройдёт. Никогда…  — Видишь? — вдруг сказала она. — Я то смеюсь, то плачу.  — Это жизнь.  — Тогда наша жизнь — истеричка.  — Нет, просто она непостоянна.  — Непостоянна?  — Ну, знаешь, всё всегда меняется. В мире всё непостоянно. Люди ведут войны, а потом устраивают дни траура и парады победы. Леса вырубают, а потом сажают новые. Здания сносят, на их месте строят другие, а потом всё снова повторяется. Люди умирают, но рождаются новые. Я не знаю, что происходит, но что-то странное. Есть смысл за этим наблюдать.  — Мы только наблюдать и способны. Об этом я тоже думала, пока лежала в больнице. Я думала о том, что такие, как я, не на что не годны. Да, мы видим проблему. Да, мы чувствуем её каждым фибром души. Для нас это личная трагедия. Вот только мы ничего не делаем. Нам грустно, мы страдаем, мы хотим что-то изменить, но мы ничего не делаем.  — Давай делать?  — А что мы можем сделать?       Я не знал ответа. Вернее знал, но он ей не понравится. Я знаю, что мир не изменить. Чтобы изменить мир, нужно изменить сознание людей. Но куда проще застрелить всех несогласных. Теперь я понимаю логику Гитлера, Сталина, Муссолини и всех остальных.       Я молчал.  — Вот-вот, — сказала Крис. — Мы жалкие. А знаешь, что хуже?  — Что? — наивно спросил я.  — Что другие люди не лучше нас с тобой. Бездомный чувствует себя ничтожеством, стоя на остановке рядом с другими людьми. А эти люди, зайдя в автобус, невольно признают над собой власть кондуктора. Кондуктор думает, что он ничтожная песчинка для контролёра. Контролёр в свою очередь считает себя ничтожным по сравнению со своим начальством. А это начальство тоже чувствует себя никчёмным перед кем-то. Все люди чувствуют себя маленькими букашками.  — Но есть исключения, — перебил её я.       Крис заинтересованно посмотрела мне в глаза. Мне нравится, когда она смотрит мне в глаза. Это придаёт мне какую-то силу и уверенность.  — Есть исключения, — повторился я. — Влюблённые всегда чувствуют себя великими и сильными. Они думают, что способны победить любого врага, который только может появиться у них на дороге. Поэтому нужно любить. Тогда не будешь чувствовать себя ничтожным.  — Я это понимаю. Но ведь, в сущности, наша любовь ничего не меняет. Если рассуждать логически…       Я просто не мог этого терпеть.  — Не нужно рассуждать логически! К чёрту логику! К чёрту! Жив ли тот, чьё сердце молчит, а мозг говорит, что делать, и мёртв ли тот, кто не слышит голос разума и подчиняется только зову сердца?       Я не понял, что сказал.  — Какой же ты всё-таки романтик, — счастливо улыбнулась мне Крис.       Почаще бы мне говорить, не думая. Кажется, у меня это получается лучше всего.  — Слушай, а что будет, когда в больнице поймут, что ты сбежала? — вдруг вспомнил я.  — Точно! Я совсем забыла, — она спрыгнула на землю, — нам нужно идти! Я должна вернуться до обхода палат. Это всегда бывает в три.       Я смотрю время.  — У нас полчаса, — говорю я.  — Хорошо, пойдём.       Мы шли по ночному городу. Я бы хотел смотреть с ней на звёзды, но их не было. Такая прогулка погибает зря!  — Сегодня так темно. Мне даже было страшно идти сюда, — говорит мне Крис тихо.  — Это потому, что облачно. Если бы только были звёзды, то было бы светлее.  — Нет, они не дают света.  — С чего ты это взяла?  — Они красиво сияют, я не спорю. Но светлее от них не становится. Это факт.  — Факты, факты, факты, — протянул я. — Да кому они вообще нужны, эти факты? А вдруг все факты — ложь. Вдруг нас обманывают. А что, если никто никогда не бывал в космосе, и нас обманывают? Что если звёзды сделаны не из плазмы? Что если люди до сих пор ничего о них не знают? Здорово было бы, да?  — Почему здорово? — улыбалась она.  — Все эти научные факты убивают последнюю романтику, которая ещё осталась в мире. Ведь звёзды были бы прекраснее, если бы мы ничего не знали о них.       Она ничего не сказала. Но смотрела на меня так, как может смотреть только по-настоящему счастливый человек.  — Что? — я не выдержал её взгляда.       Когда она на меня вот так смотрит, я обязательно начинаю смущаться.  — Просто мне становится хорошо, когда ты говоришь подобные вещи. Я забываю обо всём плохом, и мне совсем не хочется об этом вспоминать. Мне хочется слушать тебя. И ничего больше.       Я остановился и схватил её за руки. Я держал её маленькие ладошки и смотрел ей в глаза. Было бы напротив меня зеркало, я бы увидел, что мои глаза сияют. Но зеркала не была, да и оно было не нужно. Я и без того знаю, как сияют глаза у людей, воодушевлённых идеей.  — Так должно быть всегда! В молодости нужно упиваться мечтами, подставлять лицо солнцу, улыбаться, сеять, быть счастливым и забыть обо всём плохом. К плохому мы обязательно вернёмся лет в двадцать, когда действительно сможет что-то изменить. А сейчас давай наслаждаться всем, чем только можно наслаждаться. Подними, наконец, голову и посмотри, какой удивительный мир тебя окружает.       Она ничего не ответила. Просто сделал шаг вперёд, уткнулась лицом мне в грудь, и мы молча стояли.       Буря прошла. Теперь всё как раньше, нет, теперь всё даже лучше. Нам нужна была эта сумасшедшая встряска. Это была буря. Буря, в которой нуждался каждый. Буря, после которой небо стало светлым, а солнце засияло ещё ярче.  — Пойдём, нужно успеть до обхода, — наконец сказала она, взяла мою руку, и мы пошли быстрым шагом.       Я не знаю, что может значить этот её поступок. Но ей хорошо. Ей хорошо, и поэтому я счастлив. Я безумно счастлив, когда она идёт рядом. Я был счастлив, когда она взяла меня за руку. Вы знаете, как это удивительно? Это ведь такое счастье — держать за руку человека, которого любишь, чувствуя его ладонь в своей ладони.       Теперь мы идём молча, и я вижу особую прелесть во всём, что меня окружает. В свете фар проезжающих мимо машин, в иногда выглядывающем из-за туч месяце, в холодном ветре, в стуке моего сердца, в горящих вывесках — я вижу прелесть во всём. И от этого я чувствую себя всё лучше и лучше. Видеть красоту в обыкновенных вещах — это самое высокое искусство.  — Всё такое красивое, — говорю я, почему-то расплываясь в идиотской улыбке.  — Ночь, — говорит она вяло. — Ночью всё становится прекраснее.       Я готов растаять от её голоса. Я боготворю не только слова, сказанные ею, но даже те интонации, которые она использовала. А её голос! Он такой удивительный! Его я готов слушать просто так, вместо музыки, например. Девушки с томным голосом ставят парней на колени.       Мне ужасно захотелось стать перед ней на колени. Смысла в этом не было, но почему-то мне этого хотелось безумно. Дети ведь едят всякую дрянь, только из-за какого-то им одним понятного желания. Так чем же я хуже? Наверное, тем, что я уже не ребёнок. Детей ничего не волнует, они живут в своё удовольствие, а я нет. Никто не понимает эту жизнь, лучше детей, так я считаю.       Поэтому я и не встал перед Крис на колени и не сделал вообще ничего. Ненавижу себя за это. Бездарно упускать шансы, которые мне преподносит жизнь, — это, видимо, моё хобби. Очень жаль, что я выбрал для себя такое ужасное занятие. Но мир странная штука. Я говорю себе, что хочу жить ярко и быстро, но вместо этого делаю что-нибудь совершенно противоположное. Я хочу чего-нибудь, но иду в противоположную сторону. Занятно, да? Надеюсь, я такой не один. Если есть и другие, то это уже не так страшно. Может, это даже нормально. Ошибаться так легко. Не ошибаться невозможно. К сожалению, в нашем мире чрезвычайно легко заблудиться. Я делаю это каждый день.       Каждый день что-то упускаю, каждый день что-то порчу и делаю не так. Но это понятно. Я просто становлюсь ещё хуже. Я не знаю, каким бы мне хотелось быть, но зато я точно знаю, кем быть не хочу. Поэтому я и превращаюсь в человека, которого ненавижу. Ведь его качества мне известны, в отличие от идеала. Я не знаю, каким мне бы хотелось быть, поэтому я становлюсь таким, каким быть не хочу. Я такой идиот.  — Жаль, что это всё пройдёт, — сказала, останавливаясь, Крис.       Мы стояли рядом со зданием больницы. Она привела меня к какому-то заднему входу.  — Но это не пройдёт, — покачал я головой.  — Всё всегда проходит. Мне хорошо, мне хорошо, как никогда. Я потеряла голову, но всё ещё мыслю ясно. Я знаю, что всё всегда заканчивается. Всё всегда заканчивается плохо. Вот сейчас ты уйдёшь, а я снова буду одна. Мне снова станет плохо. Меня не спасти от моих мыслей. Когда ты рядом, я готова забыть обо всём, но стоит мне остаться одной…       Она замолчала.  — Спасибо, что проводил меня, — сказала она своим обычным тихим голосом.       Я должен был что-то сделать. Её взгляд мне приказывал что-то сделать немедленно.  — Подожди!       Она молча посмотрела мне в глаза. Я забыл обо всём. Я будто исчез на миг из этого мира и оказался в каком-то другом.  — Я не хочу видеть пустоту в твоих глазах, потому что теперь я знаю, как ярко они могут сиять, когда ты счастлива.       Она покраснела. Я тоже. Когда я говорю, не подумав, она всегда краснеет. И в такие моменты она становится ещё прекраснее. Мода на краснеющих девушек никогда не пройдёт.  — Тогда, — Крис стала очень серьёзной, — ты должен быть всегда рядом со мной. Ты должен спасать меня от моих же мыслей. Отвлекай меня, как хочешь, но знай: моё счастье — твоя ответственность. Моё настроение… оно теперь зависит от тебя. Моя жизнь теперь во многом зависит от тебя.       Я не совсем понял, как она успела так измениться всего за пару секунд. Из скромной краснеющей девушки она превратилась в капризную госпожу. Да кто она вообще такая? Беспомощный котёнок или хитроумный диктатор? Как ясно мы понимаем то, кто именно находится рядом с нами?       Как бы там не было, но прямо сейчас она заявила о каких-то правах на меня. Я их не кому не давал. В любом случае, я этого не помню. И я не хочу не за кого отвечать. Похоже, я снова трушу. Но нужно срочно что-то ей сказать. И нужно быть очень осторожным. Но к чёрту! Быть деликатным очень сложно, поэтому большинство предпочитают быть нахальными. И я отношусь к этому большинству. Мне никогда не хотелось быть хамом и нахалом, я всегда мечтал быть культурным и воспитанным. Но как-то всегда получается именно так, что я выставляю себя в плохом свете. Каждый день я становлюсь чуть дальше от того человека, которым бы мне хотелось быть.       И я собирался ей сказать что-нибудь дерзкое, чтобы она не думала, что я собираюсь её слушаться, но я всё молчал. Между нами происходит что-то невероятно странное. Поэтому я воспользуюсь старым-добрым методом, спасшим не одного парня. Когда ты наедине с девушкой, а между вами происходит какая-то чушь, которую ты никак не можешь понять, помни об одном старом универсальном методе. Холодно посмотри ей в глаза, притяни её поближе — и поцелуй. Это уничтожит всё непонимание и всю недосказанность.       Так я и сделал.  — А теперь пошли к тебе в палату, — сказал я, как ни в чём не бывало.  — Ты тоже? — спросила она.       У неё засияли глаза. Она никогда не смогла бы подделать свои эмоции.  — Должен же кто-то сторожить тебя от плохих мыслей.  — Но тебя же заметят. И в моей палате ещё несколько человек, и…       Но я не дал ей закончить.  — Да мне плевать на всё это. Я должен быть рядом, значит, буду. Обещаю, что всегда буду рядом, когда это тебе понадобится.  — Ты это серьёзно? Одна из самых худших вещей в жизни — это невыполненные обещания.       Я весь загорелся.  — Я знаю! Но меня это не волнует! Крис, я хочу быть для тебя тем человеком, который пойдёт на всё, чтобы сдержать обещание, данное тебе. Я пойду на всё, чтобы заставить тебя улыбнуться. Пойдём! — я толкнул дверь и мы вошли в здание.       Я взял её за руку.  — Знаешь что? — сказала она как-то наивно.  — Что? — ответил я шёпотом.  — Я очень люблю, когда мы держимся за руки. Если мы будем держаться за руки даже в тот момент, когда мир постарается разрушить и сломать нас, мы выстоим.  — До этого не дойдёт. Я не позволю миру даже поднять на нас палец.  — Вероятность того, что я пострадаю от мира, ничтожна. Скорее уж, я пострадаю от самой себя.       Я с ней согласен. Но это относится к каждому человеку. Вероятность того, что вы окажитесь собственным убийцей, очень велика. Так что внимательно следите за спящим убийцей внутри себя.  — Прекрати, детка. Живи сегодняшним днём. Сегодня ты не собираешься умирать, верно?  — Верно. Я собираюсь жить.  — Вот и весь секрет, — подмигнул ей я.       Мы зашли в палату. Все спали. В темноте, едва не врезавшись во что-то, я добрался до её кровати. Она залезла под одеяло, а я сел на табуретку, стоящую рядом.  — Тебе нужна сказка или что-нибудь в этом роде? — растеряно спросил я.       Она захихикала, а по моему сердце потёк сладкий-сладкий мёд.  — Просто держи меня за руку.       Я взял её бледную перевязанную руку в свою. Крис молчала. Возможно, она сразу же уснула. Она рассказывала, что теперь ей спится лучше. Она засыпает почти сразу же, как только ложится в постель. Крис устала, пусть спит. Пусть ей приснится лучший мир. Этот мы с ней ненавидим. В нём только одно есть хорошее — она.       Мои глаза быстро привыкли к темноте, поэтому я стал осматриваться вокруг. Типичная больничная палата. Довольно много людей. Наверное, будет скандал, когда меня заметят. Ну, отлично. Я буду скандалить, Крис это нравится. Девушки это любят. Хочешь нравиться девушкам — будь нахальным. Просто дружеский совет. И я буду нахальным. Если понадобится, я даже швырну в стену эту табуретку. Она мне в любом случае не нравится — слишком жёсткая. Но я не за что не уйду этой ночью домой. Либо я останусь здесь, либо Крис уйдёт вместе со мной. Это всё.       Ну, а пока я просто держу её за руку и слушаю стук собственного сердца. Оно преисполнено любви. Когда я был маленьким, мой папа всегда сидел у моей кровати, пока я не усну, потому что я боялся монстра в шкафу. Теперь я сижу с Крис потому, что она боится монстров в своей голове. И, может, их как и того монстра из шкафа даже не существует, может, я, как мой папа, знаю это, но я буду сидеть здесь и охранять её. Так приказывает мне сердце.       И я буду слушать своё сердце. Последние несколько дней выдались просто сумасшедшими. И я рад. Я рад потому, что в итоге я оказался здесь, рядом с уснувшей Крис.       Животные засыпают рядом друг с другом, чтобы согреться. Люди, в общем-то, тоже. Только согреваются они не от мороза. Есть холод и пострашнее. Так вот, когда я сижу у её постели, мне становится тепло на душе. И так я должен чувствовать себя всегда.       Я смотрел на Крис, не отрывая взгляда, пока кто-то не включил свет. Я обернулся в сторону двери и нагло улыбнулся: я не собираюсь уходить, я обещал ей всегда быть рядом.