О счастье

У бабки посреди огорода торчала огромная липа, очень, несмотря на некоторую корявость, аристократического вида - будто создавать ей тени и без нее тенистым аллеям девятнадцатого века, а не осматривать исподлобья рациональность советского крестьянского хозяйства. Когда пора приходила, рачительная бабка гнала внуков вверх, на дерево, обдирать цвет. Хилая лестничка приставлялась к шрамированному временем стволу, внуки сначала бодро виляли жопками на ступеньках, потом скрывались в кроне. Я рано читать начала; от деда, который ушел, когда мне было шесть лет, осталась приличная библиотека. Часть ее, собрания сочинений, строго по нумерации, не моги трогать, тосковала за стеклом серванта в зале - самой большой и самой малопосещаемой комнатки деревенского дома. Часть, разрозненная, непомпезная - на чердаке. Бабка разрешала мне лазить на чердак. По мигрировавшей время от времени хилой липовой лестничке. Это было мое право. Мой чердак. Солнце, пробиваясь сквозь мутное окно, выхватывало столб хаотичной пыли. Я всегда замирала на секунду - в детском умишке вспыхивали взрослые мысли о непознаваемости Вселенной. Все углы чердака были драпированы паутиной, по которой ходили безразличные голенастые пауки. Я их не боялась. Я, осторожно переступая через штабеля чего-то стратегически важного, брела к двум дерматиновым старым чемоданам. Садилась на корточки, распахивала чемоданные пасти, обе сразу. В одной были связки с юмористическим журналом "Крокодил". Стараясь не нарушить целостность перепоясанных бечевкой стопок, я вытягивала одного крокодила. Бегло просматривала: иногда было смешно, иногда - про бюрократов и капитализм. Клала журнал на место, под бечевку. Перемещалась к другому чемодану, с несусветными богатствами: Вальтер Скотт и Фенимор Купер. И Джек Лондон, "Белый клык". И народные грузинские сказки. И Мамин-Сибиряк. И Сетон-Томпсон. И Гюстав Флобер, пять пурпурных томов, отчего-то не прошедшие бабкину цензуру и не допущенные в залу. Я зачитывалась чем придется, притулившись у чемодана с крокодилами. Спустя некоторое время бабка внизу начинала шуметь: - Олька! Ишь, уселась там, как ворона! Слазь! Я медленно спускалась. Прижимая к себе пяток книжек, схваченных впопыхах. Остерегаясь выронить - гнев бабки, ударенной в темя слетевшим из поднебесья фолиантом, страшно было вообразить. Мне дозволялось взять из награбленного одно наименование. Остальное - по мере прочтения наименования и в плату за сельхозработы. Я, не вникая, цапала книжонку с обложкой покрасивше и убегала - а ну передумает бабка. Как-то мне попался сборник стихов не то перса, не то таджика Джафара Рудаки; я слегка расстроилась, что не про пиратов, но прилежно треть прочла. Запомнила - на всю жизнь - "счастье в воздухе не вьется - трудом дается". Мудрость возрастом в тыщу лет. Сидя на надежной жирной ветке, лениво срывая пушистые бледные соцветия и бросая их в подвязанный на талии чистый фартук, я думала, тоже лениво - не Рудаки, а ДурАки, как это - счастье в воздухе не вьется, а этот аромат, эти томные, в меру сладкие, щекотные испарения липовых цветков - не счастье разве? Которое вьется в воздухе? Нюхай, и все: никакого труда! Нюхай - и рассеянно наблюдай маневры дородных пчел. Нюхай - и замечай сквозь кружево упреждение темных облаков: будет дождь. Нюхай - и представляй себя то Королевской Аналостанкой, то Госпожой Бовари. Счастье! - Олька! - орала внизу бабка, - а ну слазь, еще морковь полоть! Ишь, уселась там, как ворона! Слазь! - Опять последняя, - укоряла бабка, ссыпая легкое цветочное месиво из фартука в холщовый мешок размером с пол-огорода. - Все мечтаешь. Что из тебя вырастет. Рохля ты, как есть рохля. На вот. Бабка зачерпывала из кармана штук пять каменных баранок, протягивала, отворачиваясь. Я знала: это только мне. Никто из бабкиных внуков - даже кукольно хорошенькая двоюродная сестра Ленка, даже крепкий и ловкий родной брат Андрюха - не удостаивались подобной благосклонности. Я цапала баранки, как книжки, - и убегала, сверкая маленькими грязными пятками. Это были мои баранки. Такие же мои, как чердак, липа, Гюстав Флобер. Это была моя бабка. Она стелила светлые тщательно выстиранные тряпки почти на все столы в избе и на террасе. Что-то бормоча, тонко распределяла по тряпкам невесомые массы липового цвета. Его надо было высушить, убрать в бумажные пакеты, подписать, добавлять зимой в чайную заварку. И на улице, и дома одуряюще нежно пахло - можно было представить себя кем угодно и увидеть какие угодно облака. В том году бабка умерла. Ближе к финалу лета. Липа уже отцвела. В этом году зацветет вновь. Я к ней не поеду.