За кулисами

      — Ну и что, что ты трудился неделю? Ай какой подвиг! Такое счастье тебе привалило... С помощью огромного коллектива нацеленных на тебя талантливых людей: уникальных гримёров, фантастических педагогов, невероятной режиссуры и всех сегодняшних возможностей телевидения — дать тебе такое счастье, чтобы за неделю твоего каторжного, твою мать, труда, ты вышел и сделал номер! Спасибо тебе за это, молодец, но послушай, не рассказывай мне про подвиги, не в космос ты летал! Удовольствие ты должен был получить, а не про каторгу мне рассказывать... Спасибо. Садись, два!       Эти слова Юрия Стоянова стали последней каплей, переполнившей чашу терпения. Дима опустил голову и, едва сдерживая злые слёзы, в сердцах швырнул микрофон на сцену, после чего, цокая каблучками, быстро направился за кулисы...

***

      ...Оказавшись за сценой и пройдя несколько шагов по длинному коридору, Бикбаев, остановившись, толкает первую же незапертую дверь, за которой очень кстати оказывается пустая гримуборная.       Зайдя туда, Дима шлёпается на стоящий тут же маленький диванчик. Откинувшись на спинку, полуустало-полураздражённо вздыхает, прикрыв глаза.       Наверное, на самом деле не стоило вот так убегать со сцены. Мог бы и сдержать эмоции... А с другой стороны — молодого исполнителя слишком сильно задели последние слова Стоянова. Прибавить к этому неделю изматывающих репетиций и пару бессонных ночей... Обида, помноженная на усталость, сделала своё дело. Оставаться на сцене стало невыносимо, вот он и ушёл за кулисы, не справившись с собой...       В глазах начинает пощипывать, и парень, быстро поморгав, раздражённо фыркает, рассердившись на самого себя — тьфу ты, только расплакаться не хватает для полного счастья! Нет уж, до этого он не дойдёт. Да и вообще — действительно, не стоило так остро реагировать. Хватит тут сидеть. Нужно вернуться и извиниться, всё-таки там ждут люди. Его переживания того не стоят.       Но едва Дима успевает подумать обо всём этом и принять решение вернуться, как от двери вдруг раздаётся голос Стоянова:       — Ну зачем же ты убежал, Дима? Нельзя так близко к сердцу принимать, это же шоу...       Бикбаев от неожиданности подскакивает на месте.       — Юрий Николаевич? Зачем вы за мной пошли? — вырывается у него.       — Хотел извиниться перед тобой. Я признаю, что слишком резко высказался касательно твоего выступления, — мужчина, вошедший в гримёрку и сейчас стоящий возле двери, примирительно улыбается. — Но всё-таки тебе в любом случае не стоило уходить со сцены...       — Извинения приняты, — выдыхает Дима, поднимаясь и машинально одёргивая пышную юбочку. — Я тоже признаю, что был неправ. Вообще-то сейчас как раз собирался вернуться, — добавляет он, подняв глаза и поправляя парик.       — Хорошо, но подожди, — внезапно останавливает его Стоянов. — Мне надо с тобой поговорить.       Юноша, услышав это, растерянно вскидывает брови:       — Прямо сейчас?       — Да.       — Ладно, — с лёгким сомнением произносит Дима.       — Вот и отлично, — вновь улыбается мужчина, после чего закрывает за собой дверь и запирает её на щеколду.       — Юрий Николаевич?.. — Теперь в Димином голосе отчётливо проскальзывают нотки недоумения — что за странности, с чего бы Стоянову что-то обсуждать с ним именно сейчас, когда их ждут зрители и другие участники, и, главное — что, обязательно делать это за закрытой дверью?       Парень явно собирается продолжить фразу, но сделать это ему не дают: чужая крепкая рука цепко хватает его за запястье, и Дима не успевает понять, как оказывается вжатым спиной в ближайшую стену.       — Что вы делаете?! — Серо-зелёные глаза, сейчас кажущиеся тёмными из-за обилия ярких теней и чёрной туши, непонимающе-испуганно распахиваются. — За...       — Тише. — Стоянов произносит это почти ласково, его указательный палец ложится на губы Димы, останавливая слова. — Не шуми.       — Юрий Николаевич... — Бикбаев вздрагивает и вспыхивает — хотя последнее за слоем грима незаметно, — когда чувствует, как свободная ладонь мужчины ложится ему на бедро и неторопливо ползёт выше, задирая и без того бесстыдно-короткую розовую юбку. — Вы что?! — вскрикивает он, с неожиданной силой рванувшись и тут же отпрянув к двери.       Еле заметно дрожащие пальцы хватаются за дверную ручку, дёргая её.       — Вы с ума сошли... — бормочет Дима, безуспешно пытаясь открыть дверь: шокированный странной выходкой, он, похоже, вмиг забыл, что она заперта на щеколду. Это и становится его ошибкой.       Он не успевает убежать — его крепко обхватывают за талию и тянут назад.       — Дурачок, — хмыкает Стоянов, и запястья Димы через секунду стягивает за спиной прочная, длинная и широкая креповая лента, до того момента валявшаяся на диване, по-видимому, забытая здесь кем-то.       — Вот так. И не стоит кричать, не нужно, чтобы нас услышали, — тихо, но отчётливо произносит мужчина с усмешкой в голосе, прижимая Диму спиной к себе, пальцами одной руки поглаживая подбородок юноши, в то время как другая ладонь ложится на низ его живота. Очередная попытка молодого артиста вырваться ни к чему не приводит: Стоянов, проигнорировав её, лишь крепче притискивает его спиной к себе.       — Как ты там сказал? "Судьи сочли, что я для них слишком привлекателен как мужчина, изображающий женщину"? — цитирует Юрий Бикбаева, и последнему кажется, что шоумен вновь усмехается.       Стоянов наклоняется к Диме почти вплотную и вкрадчиво шепчет на ухо:       — Не знаю, как для остальных членов жюри, а для меня определённо да.       ...Окончательно деморализованный происходящим, Дима уже не сопротивляется, когда его вновь прижимают спиной к стене и чуть приподнимают, обхватив за бёдра и удерживая. Тонкие колготки в секунду оказываются стянуты до лодыжек — окончательно снять их мешают туфли, — а юбка — задрана до талии. Очнуться заставляет то, что тёплые, неприятно влажные ладони ложатся на обнажившиеся стройные бёдра, собственнически сжимают, ощупывают...       — Перестаньте. — Голос Димы начинает предательски дрожать. — Пожалуйста, перестаньте... Зачем вам это?..       Безрезультатно.       — Меньше надо было ноги расставлять и задницей крутить. — Непривычно грубая фраза, резанувшая слух, застывает в воздухе. Дима всхлипывает и, зажмурившись, отворачивается. Когда с него в следующий момент одним движением стягивают до щиколоток облегающие трусики телесного цвета — вздрагивает, плотно сжав ноги.       — Знаешь, колготки и бельё всё-таки будут мешать... Ну-ка... — Юрий стаскивает с ног юноши туфли на каблуках, окончательно стягивает колготки и трусики, откидывая мешающие предметы в сторону.       — Вот так.       Дима нервно сглатывает.       — Не сжимай ножки... — Чужая ладонь втискивается между ног, вынуждая развести колени в стороны, — ...и не отворачивайся, — заканчивает Стоянов, поймав его другой рукой за подбородок и вынуждая повернуть голову. Пальцы ложатся на пухлые губы юноши, покрытые насыщенно-розовой помадой, настойчиво массируют их.       — Открой ротик, — произносит почти ласково, но с еле заметной долей издёвки. Дима размыкает губы — по-видимому, уже почти не соображая, что делает, — и пальцы мягко скользят вглубь, по ровным рядам белых зубов, по влажному тёплому языку, собирая слюну — вперёд-назад, круговыми движениями.       — Умница.       — Не надо. — Дима всхлипывает, дёргая руками в попытке освободить их, но в итоге лишь сильнее натирая кожу на запястьях. — Прошу, одумайтесь, — тихо лепечет он, хотя внутренне понимает, что избежать последующего не удастся.       — Не бойся, — произносит Юрий, однако слова, которые должны успокоить, вызывают прямо противоположную реакцию: Дима отчаянно зажимается, когда ощущает, как скользкие от его собственной слюны пальцы тыкаются ему между ягодиц, надавливая на тугое колечко мышц и безуспешно пытаясь проникнуть внутрь.       — Не напрягайся, расслабься. — Легкий шлепок по бедру. — Ну же. Тебе самому будет легче.       Бикбаев осознаёт, что это действительно будет лучшим решением, и глубоко вздыхает, стараясь чуть-чуть расслабиться. Сразу два пальца тут же проталкиваются внутрь, игнорируя сопротивление сжимающихся мышц. Дима, коротко вскрикнув, закусывает нижнюю губу, судорожно дыша через нос. Довольно болезненно, но терпеть можно.       Глубоко вздыхает и прикрывает глаза.       — Тесный, — усмехается Стоянов, растягивая его. — Подобное у тебя в первый раз?       — Это вас не касается, — с трудом выговаривает Дима, пытаясь не сорваться на стон, и тут же вновь кусает собственные губы.       — Значит, не в первый, — вновь усмешка.       Юноша отворачивается. Верно, не в первый. Однажды у него уже был подобный опыт, но — почти пять лет назад. И вспоминать об этом совсем не хотелось, а повторять с кем бы то ни было — тем более...       Бикбаев мотает головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Чуть прогибается в позвоночнике: болезненные ощущения притупились, он немного привык.       Подготовка занимает около пяти минут.       — Думаю, достаточно.       Дима еле заметно подрагивает, прерывисто дыша.       — Повернись спиной, — спокойно произносит Юрий. — Нужно освободить тебе руки.       Бикбаев покорно разворачивается, и натиравшая запястья жёсткая лента через минуту оказывается на полу. После чего он вновь поворачивается лицом к Стоянову.       Крепкие ладони подхватывают за бёдра, и через пару секунд Дима соприкасается спиной с поверхностью стола непонятного назначения, стоящего рядом с диваном.       Одной рукой мужчина мягко оглаживает правое бедро, другой проводит по плоскому животу.       — Перестань зажиматься, — велит Стоянов. — Иначе будет больно.       Дима лишь глубоко вздыхает, молча глядя из-под полуопущенных ресниц на то, как мужчина возится с застёжкой-молнией на брюках. Чуть ёрзает на столе, пытаясь принять более удобное положение.       — Просто расслабься.       Стоянов подхватывает Бикбаева под колени и пристраивается между его ног. Давит ладонями на внутреннюю сторону бёдер, вынуждая шире раздвинуть ноги и без дальнейших сантиментов, тяжело дыша и наваливаясь на юношу всем весом, наконец проталкивает напряжённый член внутрь.       Дима широко распахивает глаза и, не сдержавшись, пронзительно взвизгивает от вспышки резкой боли, но, опомнившись, тут же зажимает себе рот дрожащей ладонью.       Нет-нет, кричать — значит привлечь к себе внимание. А делать этого нельзя ни в коем случае.       Теперь остаётся только терпеть.       Дима прикусывает кожу на тыльной стороне собственной ладони, а пальцами другой руки цепляется за край стола и судорожно скребёт ногтями по столешнице, чтобы отвлечься. Отвлечься от ощущений, которых так давно не испытывал и от которых совсем отвык.       Да, короткие рваные толчки сейчас приносят лишь боль. Да, противно чувствовать на себе давление чужого мужского тела — грузного и оттого тяжёлого, противно слушать шумное сопение мужчины. Но теперь ничего не поделаешь.       "Тебе в любом случае не стоило уходить со сцены..." Теперь Бикбаев в полной мере осознаёт, что действительно не стоило.       Дима слабо вздыхает. Широко разведённые в стороны ноги быстро устают, и он вынужденно обхватывает ими бёдра мужчины, смыкает их у него на пояснице и прогибает спину: так легче.       Юрий же, не прекращая двигаться, рассматривает юношу: длинные тёмно-каштановые кудри парика растрепались и спутались, глаза зажмурены, длинные чёрные ресницы дрожат, пухлые губы, покрытые помадой, слегка приоткрыты — и ловит себя на мысли, что хотел бы увидеть лицо Димы без макияжа. Затем машинально стискивает ладонью накладную грудь — было бы также хорошо снять с юноши дурацкую конструкцию вкупе с корсетом, проносится в голове, но это, увы, точно займёт непозволительно долгое время.       Ведёт ладонью ниже, по часто вздымающемуся плоскому животу и обхватывает ей член юноши. Дима, вздрогнув всем телом, широко распахивает глаза и закусывает нижнюю губу: молодое тело реагирует на прикосновения, к низу живота приливает кровь, плоть напрягается — возбуждение приходит быстро. Возникает симбиоз из боли от инородного предмета, движущегося внутри, и удовольствия от прикосновений ладони к члену, поглаживающей, сжимающей...       И второе пересиливает. Через несколько минут Бикбаев, слабо вскрикнув и выгнувшись ещё сильнее, кончает.       Мужчина вытирает испачканную семенем руку об его юбку. Наклоняется и на миг прижимается губами к пульсирующей венке на открывшейся шее.       А после всё заканчивается. Продолжался ведь процесс недолго, но Диму это не удивляет: Стоянов ведь уже не молод.       ...Юрию хватает пары минут, чтобы привести себя в порядок. Диме же потребуется куда больше времени.       — Думаю, досъёмку можно будет провести и без тебя. Я объясню остальным участникам, членам жюри и зрителям, что сейчас ты не сможешь вернуться, — всё, что произносит Стоянов, прежде чем выйти из гримёрки и закрыть за собой дверь.       Дима наконец может сдвинуть ноги и сползти со стола, морщась и покусывая губы от саднящей боли. Кое-как натянуть бельё, одёрнуть испачканную собственной спермой юбку, поправить парик. Упасть на диван, дрожа от беззвучных рыданий.       Подумать о том, как он сможет участвовать в проекте после этого — и сможет ли вообще?..       "Нет", — бьётся в голове.       Но о том, что произошло сегодня за кулисами, точно никто не должен знать. И не узнает.