Никогда не смотри назад

POV Брайан Он оставался в Нью-Йорке три дня. Перевел все встречи на телеконференции, превратив больничную палату в филиал «Киннетик». Это был его способ сохранить контроль — над ситуацией, над собой. Пока он ругал кого-то за проваленную рекламную кампанию, он мог не думать о том, как беззвучно шевелятся губы Джастина во сне, как тоненькая ниточка слюны стекает ему на подушку. На четвертый день Джастина выписали. Брайан отвез его в ту самую квартиру-пустырь. Молча. Он нес его сумку, пока Джастин, шатаясь, шел впереди, опираясь на стены. Квартира встретила их пылью и тем же гнетущим ощущением неудачи. Джастин, бледный, опустился на диван и закрыл глаза. — Ну что, — его голос был хриплым от непривычки говорить. — Миссия выполнена? Можешь возвращаться к своим баронам недвижимости и юным моделям. Брайан не ответил. Он снял пиджак, расстегнул манжеты. Действовал методично, как хирург перед операцией. Он подошел к дивану и встал перед ним на колени. Джастин открыл глаза. В них не было страха. Было выжидание. Готовность к новой битве. — Что ты задумал, Кинни? — Заткнись, — тихо сказал Брайан. — Просто заткнись. Он не поцеловал его. Он прикоснулся. Кончиками пальцев к виску. Потом провел ладонью по щеке, убирая тонкую прядь волос за ухо. Его пальцы скользнули вниз, к основанию горла, почувствовали частый пульс. Он изучал его, как карту. Как территорию, которую когда-то знал наизусть, а теперь находил на ней новые шрамы и следы изменений. Джастин замер. Его дыхание сбилось. Он ждал ярости, грубости, сарказма. Но эта... почтительность, эта невыносимая бережность сбивала его с толку сильнее любого насилия. — Перестань, — прошептал он, но это звучало как мольба. — Нет, — так же тихо ответил Брайан. Его пальцы расстегнули первую пуговицу его рубашки, потом вторую. Он обнажил его грудь, слишком худую, с выступающими ключицами. Он наклонился и прижался губами к тому месту, где под кожей стучит сердце. Джастин вздрогнул всем телом. Его руки впились в обивку дивана. Брайан не останавливался. Он целовал его грудь, живот, впадину под ребрами. Каждое прикосновение было вопросом и утверждением одновременно. «Ты здесь?» и «Ты мой». «Ты жив?» и «Я не позволил бы тебе умереть». Это была не ласка. Это была инвентаризация. Проверка на прочность. Когда его губы коснулись шрама от ножа на боку, Джастин резко выдохнул. — Не надо. — Надо, — Брайан приподнялся на локтях, глядя на него снизу вверх. Его глаза горели в полумраке. — Я должен это помнить. Я должен это знать. Каждый сантиметр. Каждую трещину. Его рука скользнула вниз, к поясу штанов. Джастин зажмурился. — Брайан... я не... я не могу. — Я не спрашивал, можешь ли ты, — голос Брайана звучал грубо, но без нажима. В нем слышалось понимание. — Просто ты должен. Его пальцы расстегнули ширинку. Он не раздевал его. Он просто освободил его, уже полувозбужденного, болезненно острого на ощупь. Джастин издал сдавленный звук, когда его пальцы обхватили член. Это не было мастурбацией. Это был ритуал. Каждое движение руки Брайана было выверенным, почти заученным. Он смотрел, как в его ладони проявляется жизнь, которую он едва не погубил. Он изучал каждую судорогу на его лице, каждый прерывистый вздох. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Джастин открыл глаза. Их взгляды встретились. И в этот момент не было ни цинизма, ни защиты. Только голая, неприкрытая правда. Боль. Страх. И та самая, древняя, животная потребность, которая была сильнее всех обид. Когда Джастин кончил, с тихим, надорванным стоном, Брайан не убрал руку. Он продолжал держать его, пока последние судороги не прошли. Потом поднес ладонь к своему лицу, и широко облизал, как дикарь. — Видишь? — его голос был хриплым шепотом. — Ты еще не совсем мертв. Жаль. Он встал, оставив Джастина лежать на диване, раздетого, опустошенного и, черт возьми, живого. По-настоящему живого впервые за долгие месяцы. — А теперь иди прими душ, — бросил Брайан через плечо, направляясь к кухне в поисках виски. — От тебя пахнет больницей и жалостью к себе. А я это на дух не переношу. Но прежде чем выйти из комнаты, он остановился в дверях. — И побрейся. С щетиной ты выглядишь как бомж. И ради всего святого, Джастин впервые за три года почувствовал, что его губы сами по себе растягиваются в улыбке. Уродливой, кривой, но настоящей. Потому что это и было их «я тебя люблю». Самое честное, на что они были способны. POV Гас Секс. В нашей семье это слово витало в воздухе, как пыльца. Оно прилипало к обоям, оседало на полках с книгами, его можно было прочесть в ироничной ухмылке отца, в смущенном взгляде Майкла, в слишком громком смехе Дебби. Для меня, ребенка, это было непостижимо. Я видел его последствия — странное напряжение, внезапные отъезды, хлопанье дверей. Но сам механизм оставался загадкой. Это было как наблюдать за ритуалом инопланетян: все действия видны, но смысл ускользает. Я помню, как однажды спросил маму Мел: «А что такое секс?» Она покраснела и сказала что-то про «особую близость взрослых». Я не понял. Близость — это когда читаешь вместе книгу. Или когда молчишь в одной комнате. Или делишься конфетой. При чем тут тут снятие одежды и странные звуки за стеной? Позже, в отрочестве, я решил, что секс — это оружие. Отец использовал его как меч. Как щит. Как способ доказать свое превосходство. А потом я увидел, как он смотрел на Джастина. И все усложнилось. В его взгляде было не только желание. Было отчаяние. Ярость. И что-то, похожее на преклонение и мольбу. Как будто через прикосновение к коже другого он пытался прикоснуться к чему-то внутри него и себя одновременно. Найти какую-то потайную дверь к собственной душе. Именно тогда я начал догадываться, что секс — это не про тела. По крайней мере, не только. Это про попытку сбежать. Или, наоборот, вернуться. Это про боль, которую пытаются заткнуть чужим теплом. Про одиночество, которое на секунду становится меньше, когда ты слышишь чье-то дыхание в такт своему. Когда я пишу сейчас об их «примирении» в той нью-йоркской квартире, я не представляю себе страсть. Я представляю отчаянную археологию. Два человека, которые копались в руинах друг друга, пытаясь отыскать в них хоть что-то, что еще напоминало дом. Их секс — если это можно было так назвать — был не актом любви. Это была попытка заштопать дыру в реальности. Прикосновение вместо слова «прости». Укус вместо «останься». Они не занимались любовью. Они проводили хирургическую операцию без анестезии. И я, кажется, слышу не стоны удовольствия, а тихие, надорванные звуки боли. Потому что именно так в нашей семье звучало исцеление. Только через новую боль. POV Джастина Прошло десять дней. Десять дней, в течение которых Брайан Кинни превратил его пропитанную отчаянием берлогу в штаб-квартиру своего временного правления. Повсюду валялись папки из «Киннетик», на холодильнике красовался список потенциальных нью-йоркских локаций для филиала, а воздух пах крепким кофе и его дорогим парфюмом. И за эти десять дней Брайан не прикоснулся к нему по-настоящему. Тот послебольничный «ритуал» так и остался странным, выпадающим из реальности эпизодом. С тех пор — только колкости, деловые разговоры и этот вечный, испепеляющий взгляд, который ощущался на коже, как физическое прикосновение. Джастин ждал. Сначала с обидой, потом со злостью, а теперь — с нарастающей, безумной яростью. Это была пытка. Брайан был вездесущ, как божество, но оставался недосягаем, как идол. Он строил планы, говорил о будущем, в котором якобы было место и Джастину, но при этом держал дистанцию в два миллиметра, которая жгла сильнее любого расстояния. И вот, сегодня вечером, когда Брайан, развалясь на его дерьмовом диване, в сотый раз что-то чертил на своем планшете и вполголоса ругал какого-то идиота-дизайнера, Джастин не выдержал. Он встал. Подошел. Выбил планшет из его рук. Устройство с глухим стуком упало на ковер. Брайан медленно поднял на него взгляд. Не удивленный. Настороженный. Готовый к бою. — Надоело? — спросил Брайан, и в углу его рта заплясали знакомые искорки насмешки. Вместо ответа Джастин схватил его за галстук — тот самый, шелковый, стоивший больше, чем вся его мебель, — и рванул на себя. Их лбы столкнулись. — Хватит, — прошипел Джастин, его дыхание обжигало губы Брайана. — Устал это терпеть. — Что именно? — Брайан не сопротивлялся, его руки лежали на коленях, но все его тело было напряжено, как у хищника перед прыжком. — Эту твою игру! Твое ебучее присутствие и твое... твое отсутствие! Ты что, приехал следить за тем, как я тихо схожу с ума? Или ты ждешь приглашения? — А что, нужно? — Брайан ухмыльнулся. — Бланк заказал? Ты, вроде, всегда был инициативным. Ярость, копившаяся дни, хлынула наружу. Джастин не поцеловал его. Он впился ему в губы, как зверь. Это был укус. Это была атака. Он вцепился пальцами в его идеально уложенные волосы, сминая укладку, пытаясь через боль и гнев добраться до того, что скрывалось за этой каменной маской. И Брайан... ответил. Наконец-то. Его руки, все эти дни державшие дистанцию, впились в его бедра, вжимая его в себя с такой силой, что у Джастина перехватило дыхание. Он перевернул их, пригвоздив Джастина к спинке дивана, и его рот оторвался от его губ, чтобы пройтись обжигающей дорожкой по шее, ключице. — Думал, спрячешься за своими деловыми бумажками? — Джастин вырвался, пытаясь сдернуть с него пиджак. Ткань поддалась с громким треском. — Думал, я буду сидеть смирно и ждать, когда король соизволит? — А ты и сидел, — Брайан грубо заломил ему руку за спину, заставляя выгнуться. Его голос был хриплым от желания и злости. — Как хороший мальчик. Целых десять дней. Одежда летела на пол, рваная, испорченная. Это не было раздеванием. Это было обнажением. Срывом покровов. Каждое прикосновение оставляло синяк, каждый укус — красную отметину. Они не занимались любовью. Они выясняли отношения на языке, который был древнее слов. Языке силы, боли и всепоглощающего, разрушительного желания. Когда Брайан вошел в него, это было не слияние. Это было завоевание. Наказание. Искупление. Джастин вскрикнул — от боли, от облегчения, от ярости, — вцепившись ему в плечи так, что ногти впились в кожу. Он чувствовал каждое движение, каждый мускул, каждую судорогу этого тела, которое знал лучше своего. Это было больно. Это было прекрасно. Это было по-настоящему. — Вот кто ты есть, — Брайан рычал ему в ухо, его дыхание сбивалось, тело было покрыто потом. — Не твои картины. Не твой ебучий Нью-Йорк. Вот. Только это. И Джастин, захлебываясь в этом насильственном единении, понимал, что это правда. Уродливая, грязная, единственно верная правда. Он ненавидел его. Он желал его. Он был от него зависим. И в этом безумии была своя, извращенная свобода. Когда все закончилось, они лежали в разрушенном гнезде из скомканной одежды, диванных подушек и собственного пота. Тело гудело, на коже цвели синяки. Брайан тяжело дышал, уставившись в потолок. Джастин повернул голову. Его губы распухли, в углу рта была ссадина. — Ну что? — его голос звучал хрипло. — Открываешь филиал? Брайан медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни торжества, ни нежности. Была та же старая, вечная война. — Пока не решил, — он провел рукой по лицу. — Аренда здесь — сущий грабеж. Но он не уехал. Он остался лежать на этом дерьмовом диване, в этой дерьмовой квартире, с этим дерьмовым, прекрасным, единственно нужным ему человеком. И в этом был весь Брайан Кинни. Он мог сомневаться в бизнес-плане, но никогда — в этом. POV Джастина Их первая схватка была взрывом, сбросом напряжения. Но взрыв прошел, а ядовитый туман не рассеялся. Они существовали в квартире, как два заряженных полюса — Брайан с его макетами и кофе, Джастин с его пустым мольбертом и невысказанными упреками. Поводом стал звонок. Брайан говорил с кем-то из Питтсбурга о «передаче полномочий» и «временном исполнении обязанностей». Его голос был деловым, но Джастин, знавший каждую его интонацию, услышал между строк иной смысл: он закреплял свое отсутствие. Он обустраивал свою жизнь здесь, в Нью-Йорке, рядом с ним. И это не было жестом любви. Это было вторжением. Оккупацией. Брайан не спрашивал. Он занимал пространство, как когда-то делал и сам Джастин. Когда он положил трубку, Джастин стоял в дверях гостиной. — Надолго? — спросил он, и его голос прозвучал чужим. Брайан обернулся. Взвесил его взгляд. — Это тебя беспокоит? — Меня беспокоит, что ты решаешь это без меня. Опять. Как будто я — еще один твой актив, который нужно переместить в другой столбец таблицы. — А ты что предпочитаешь? — Брайан встал, и его тень накрыла Джастина. — Чтобы я упаковал чемоданы и ушел, как ты? Или чтобы мы сели и стали обсуждать наши «чувства», как герои дешевой мыльной оперы? Выбирай. — Я выбираю, чтобы ты перестал играть! — крикнул Джастин, и его голос сорвался. Внезапная, детская обида захлестнула его. — Все эти годы... я думал... — Думал что? — Брайан подошел вплотную. Его глаза сузились. — Что я был несчастен без тебя? Что я ждал? Ну, так вот, Солнышко. Да. Я был несчастен. Я был чертовски несчастен. И да, я ждал. Ждал, когда ты, наконец, очнешься и поймешь, что сбежал не от меня. Ты сбежал от себя. А я... я был просто самым удобным оправданием. Он сказал это без злости. С леденящей душу усталостью. И в этой усталости было столько искренности, что у Джастина подкосились ноги. Он отступил, прислонившись к косяку. — Я не мог... — он начал и замолчал, потому что все оправдания были прахом. — Знаю, — тихо сказал Брайан. — Я тоже не мог. Ни удержать тебя тогда. Ни забыть тебя после. Он протянул руку. Не чтобы ударить или схватить. Просто положил ладонь ему на щеку. Шершавая, теплая кожа. Знакомые ощущения. И этого оказалось достаточно. На этот раз не было ярости. Не было борьбы. Была медленная, невыносимая капитуляция. Джастин наклонился и прижался лбом к его плечу. Его тело вдруг стало тяжелым, как свинец. Брайан не обнял его. Он просто стоял, держа его вес, позволяя ему рухнуть. Потом его руки нашли пояс его джинсов. На этот раз он расстегнул их медленно, почти нежно. Джастин не сопротивлялся. Он позволил ему раздеть себя. Позволил опуститься на колени перед ним. Позволил прикоснуться губами к его еще мягкому, уязвимому члену. Это не было поклонением. Это было причастие. Касание к самой сути, к источнику и боли, и жизни. Брайан не торопился. Он изучал его реакцию, каждый вздох, каждый трепет. Он ласкал его языком, губами, пока тот не застыл, не перестал дышать, а потом взял в рот полностью, глубоко, безжалостно. Джастин вскрикнул, вцепившись пальцами в его волосы. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком откровенно. Он пытался отстраниться, но Брайан удержал его за бедра, не позволяя уйти, заставляя принять эту мучительную нежность. Его собственное возбуждение было болезненным, острым, как лезвие. Когда он кончил, Брайан не отпрянул. Он принял все, до последней капли, глотая, как глотают лекарство. Потом поднял на него взгляд. Его губы блестели. — Видишь? — он прошептал хрипло. — Я никуда не делся. Потом он поднялся с колен и подтолкнул Джастина в спальню. На этот раз он уложил его на кровать и вошел в него не как завоеватель, а как человек, возвращающийся домой после долгой войны. Медленно. Глубоко. Пристально глядя ему в глаза. И Джастин смотрел в ответ, позволяя ему видеть все — и стыд, и боль, и ту черную дыру, из которой он его вытащил. И ту безумную, неистребимую надежду, что теперь, возможно, им больше не придется падать. Потому что они нашли друг в друге то самое дно, от которого можно оттолкнуться. Они не говорили о любви. Они ее проживали. В каждом движении, в каждом совместном вздохе, в соленом вкусе пота, спермы и слез на их губах. Это был не секс. Это было перерождение. Жестокое. Неидеальное. Единственно возможное для них. POV Гас Спустя годы, разбирая архив отца, я нашел блокнот с его черновиками. Среди эскизов рекламных кампаний и расчетов прибыли был лист, испещренный одним и тем же словом, выведенным с разной силой нажима, иногда почти рвущим бумагу: Собственность. Я долго смотрел на это слово. И понял: для отца любовь была актом присвоения. Не мягкого принятия, а тотального, безоговорочного владения. И их секс в те недели в Нью-Йорке был не про страсть или примирение. Это была церемония реквизиции. Он не просто занимался с ним сексом. Он заново наносил на карту каждую родинку, каждый шрам, каждый изгиб мышц. Он вновь провозглашал: Это мое. Это было моим. Это будет моим. И Джастин... Джастин не просто позволял. Он требовал этого. В его ответной ярости, в его укусах и царапинах был тот же посыл: «Да, я твой. Но и ты – мой. Мы – взаимная собственность. Наше право владеть друг другом – единственное, в чем мы никогда не сомневались». Их секс был самой честной частью их отношений. Потому что в постели они могли не говорить. Они могли делать. Вкладывать в каждое движение всю накопленную боль, всю тоску, всю ярость от лет, прожитых врозь. Это был не побег от реальности. Это был единственный язык, на котором они могли рассказать друг другу правду. Когда я думаю об этом сейчас, мне становится ясно: они не «занимались любовью». Они проводили инвентаризацию. Пересчитывали убытки и искали новые активы после долгого банкротства. И каждый оргазм был подведением итогов: «Мы все еще здесь. Мы все еще в деле. Наш совместный капитал – это наша взаимная разруха, и он по-прежнему приносит дивиденды». Именно поэтому их секс всегда был таким... долгим. Изнурительным. Они не могли остановиться, пока полностью не исчерпывали тему. Пока не проходили все круги этого ада – от яростного наказания до почти невыносимой нежности – и не возвращались к молчаливому согласию, которое и было для них высшей формой интимности. Они не искали удовольствия. Они искали подтверждения. Подтверждения тому, что они все еще способны чувствовать. Что они все еще могут ранить и исцелять друг друга. Что их руины после войны – это единственный дом, который у них когда-либо был. И в этом была своя ужасающая красота.