Никогда не смотри назад

POV Гас Отец никогда не рассказывал мне о той поездке в Нью-Йорк. Я собрал ее по кусочкам, как детектив: из обрывков разговоров с Синтией, из смутных намеков Майкла, из квитанций за частный чартер, которые я нашел в его старых бумагах. В моей реконструкции он не чувствует страха. Нет. Это слово слишком простое для него. Он чувствует ярость. Белую, обжигающую ярость на Джастина, на себя, на весь мир, который осмелился устроить этот цирк без его разрешения. Я представляю, как он сидит в кресле самолета. Он не смотрит в окно. Он смотрит внутрь себя, и видит там того семнадцатилетнего мальчика, который впервые понял, что его тело — инструмент для удовольствия, а еще — хрупкий сосуд, который можно разбить. И этот мальчик смотрит на него с укором. «Ты должен был защитить его», — говорит призрак его юности. «От чего?» — мысленно парирует отец, делая глоток виски, которое ему принес стюард. «От самого себя? Это невозможно». «Тогда зачем ты летишь?» Мой отец не находит ответа. И от этого его ярость становится только сильнее. Он летит не как спаситель. Он летит как владелец, чью самую ценную собственность испортили. Я пишу эти строки и понимаю, насколько это лицемерно — пытаться описать чувства отца, которого я так и не понял. Я сижу в своем кабинете в колледже, за окном — идеально подстриженный газон, символ порядка, который я так жаждал в детстве. А тогда, в ту ночь, я спал в своей комнате в Амхерсте и ничего не знал. Я был всего лишь мальчиком, который злился на отца за то, что тот снова выбрал кого-то другого. За то, что его драмы всегда были громче, значительнее, чем мои тихие страхи подростка. Теперь я знаю, что мы были зеркалами друг для друга. Он видел во мне того мальчика, которым, возможно, хотел бы быть — защищенного, любимого, «нормального». А я видел в нем того титана, которым боялся стать — одинокого, язвительного, разбивающего все, к чему прикасается, включая себя самого. Мы оба боялись стать друг другом. И в этом страхе мы потеряли годы. Что я знаю о чувствах Джастина в той больнице? Почти ничего. Только то, что он выжил. И то, что после этого что-то между ним и моим отцом сдвинулось, как тектоническая плита, породив новый, еще более неустойчивый ландшафт. Но я, как писатель, могу это домыслить. Могу представить, что в тот момент, когда его пальцы сжали руку отца, он почувствовал не облегчение. А стыд. Ужасающий, всепоглощающий стыд. Он, Джастин Тейлор, который гордился своей силой, который сбежал в Нью-Йорк, чтобы доказать, что он не просто «мальчик Брайана Кинни», снова оказался тем самым испуганным подростком, которого нужно спасать. И его спасал тот самый человек, от чьего влияния он так отчаянно бежал. В моей версии он не благодарен. Он в ярости. На себя. На свою слабость. И на Брайана — за то, что он снова появился и своим присутствием доказал простую и унизительную истину: твое спасение всегда будет выглядеть как твое поражение. А твой спаситель будет тем, чьего спасения ты жаждешь больше всего на свете. Именно в этот момент, я думаю, и родилась их новая, еще более изощренная форма любви-ненависти. Любви, которая жила на грани взаимного уничтожения. Они были двумя сверхдержавами, которые держали друг друга на мушке ядерного оружия, потому что только так могли быть уверены, что одна из них не уничтожит другую первым ударом. Они называли это страстью. Я называю это пактом о взаимном уничтожении. И я, его сын и его бывший любовник, были заложниками в этой войне. POV Брайана Больничная палата была залита безжалостным флуоресцентным светом, выхватывающим каждую деталь: синеву под глазами Джастина, восковую бледность кожи, мельчайшие трещинки на его потрескавшихся губах. Он лежал, и Брайан ненавидел его за эту хрупкость, за эту беззащитность, которая заставляла что-то древнее и животное сжиматься внутри него. — Надоело играть в гения-художника и решил переквалифицироваться в профессионального пациента? — его голос прозвучал грубо, нарочито громко, нарушая больничную тишину. — Выбрал не самый эффектный способ, Солнышко. Драма тут на троечку. Джастин медленно открыл глаза. В них не было испуга. Не было благодарности. Только та же знакомая, усталая ярость. — А тебя кто звал? — его голос был хриплым шепотом. — Иди к черту, Кинни. — Слишком поздно, — Брайан шагнул к кровати, нависая над ним. — Место уже занято. Твоим именем. Так что придется мне остаться здесь и разбираться с твоим дерьмом. — Я не просил тебя меня спасать! — А я не спрашивал, хочешь ли ты этого! — Брайан рявкнул, теряя остатки контроля. Он схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты думаешь, это просьба? Нет, это факт. Ты сам позвонил мне и впустил обратно. А теперь лежишь тут, размазанный по больничной койке, и пытаешься снова сбежать? Нет, черт возьми. Больше нет. Они смотрели друг на друга — два раненых зверя, связанные общей историей боли. Воздух наэлектризовался до предела. — Ненавижу тебя, — выдохнул Джастин, и в его глазах стояли слезы ярости. — Ври громче, — прошипел Брайан. И он поцеловал его. Это не был поцелуй примирения. Не был поцелуем нежности. Это была атака. Капитуляция. Приговор. В нем была горечь таблеток, привкус виски и соль слез. Это был поцелуй-удушение, поцелуй-воскрешение. Брайан вкладывал в него всю свою ярость, всю свою боль, все те три года молчания, все те ночи, когда он пил в одиночку, представляя его лицо. Он кусал его губы, он был жесток, он пытался через этот поцелуй вырвать из него ту самую душу, которая, казалось, уже ушла. Джастин сначала сопротивлялся, его руки слабо уперлись в грудь Брайана. А потом... потом он сдался. Его тело обмякло, и он ответил ему с той же разрушительной силой. Это была битва, в которой не могло быть победителя. Только взаимное уничтожение. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Губы Джастина были распухшими и покрасневшими. — Ты ублюдок, — прохрипел Джастин, но его руки все еще цепко впились в рукав рубашки Брайана, не отпуская. — Знаю, — Брайан провел большим пальцем по его прокушенной губе, стирая каплю крови. Его голос внезапно стал тихим и усталым, лишенным всякой театральности. — Но это твой ублюдок. Всегда был. Всегда буду. Так что привыкай. И перестань, наконец, пытаться от меня избавиться. Это бесполезно. Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова были бы ложью в тот момент. Вместо них он сказал нечто более правдивое и страшное: «Это твой ублюдок». Признание в собственном токсичном, неисправимом несовершенстве. И обещание, что он никуда не денется. Он опустился в кресло рядом с кроватью, не выпуская его руку из своей. И впервые за долгие годы Брайан Кинни перестал бежать. Потому что понял — от самого себя не убежишь. А он и Джастин были одним и тем же проклятием. И одним и тем же спасением. POV Брайан Тишина, наступившая после бури, была густой и неловкой. Он все еще держал его руку — холодную, с капельницей, впившейся в вену. Эта слабость, эта зависимость от медицинской техники бесила его. Она была слишком откровенной, слишком человечной. — Если ты еще раз, — Брайан начал, и его голос был низким и ровным, без прежней ярости, но оттого еще более опасным, — если ты еще раз тронешь эту дрянь, я лично вставлю тебе капельницу в другое место. Понятно? Джастин отвернулся к стене. — Тебе-то какое дело? Ты же три года прекрасно без меня обходился. Глупость этого заявления была настолько оглушительной, что Брайан фыркнул. Сухим, безрадостным смехом. — Да. Именно. Прекрасно. — Он широким жестом обвел пустую палату, а затем указал на себя. — Вот он, результат моего прекрасного существования. Я превратил своего сына в миллиардера в колледже, передав ему все свое состояние, а сам не сплю третью ночь и целую в больничной палате человека, который, кажется, возненавидел саму идею моего существования. Идеальная картина, не находишь? Джастин медленно повернул голову. Его глаза были по-прежнему полны гнева, но теперь в них появилось что-то еще — острое, аналитическое. — Ты передал все Гасу? — он прочистил горло. — Почему? — Потому что это уже не имело значения! — Брайан вскипел снова, вскакивая с кресла. Он прошелся по маленькой палате, сжимая и разжимая кулаки. — Потому что все это — деньги, компания, этот ебучий лофт — все это было просто… фоном. Декорациями для нашей личной драмы. А когда главный актер уходит со сцены… — он резко обернулся к Джастину, — …декорации становятся не нужны. Я просто… освободил место. Он сказал это. Вслух. Признал это. Не в метафорах, не в яде, а прямо. Главный актер. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя себя абсолютно голым и беззащитным перед этим бледным, больным мальчиком, который смотрел на него, словно видел насквозь. — Ты идиот, — тихо сказал Джастин. В его голосе не было злости. Была какая-то странная, усталая нежность. — Полный, безнадежный идиот. — Спасибо за диагноз, доктор, — Брайан скривился в подобии улыбки. — Он точен. И вот она, правда, обрушилась на Брайана со всей своей невыносимой тяжестью. Его саморазрушение никогда не было только его личным делом. Он ронял обломки своего крушения на всех, кто был рядом. На сына. На него. Он подошел к кровати и снова сел в кресло. Он больше не смотрел на Джастина. Он смотрел на их сцепленные руки — свою, крупную, с выступающими венами, и его, худую, бледную, с синяками от уколов. — Я никуда не уйду, — сказал Брайан. Это не было обещанием. Это был факт. Приговор самому себе. — Пока не буду уверен, что ты не свалишься снова в эту черную дыру. А потом… потом посмотрим. — Ненавижу, когда ты берешь на себя роль моего спасителя, — пробормотал Джастин, но его пальцы слабо сжались вокруг пальцев Брайана. — Привыкай, Солнышко, — Брайан наклонился и снова поцеловал его. На этот раз это было не сражение. Это была печать. Клеймо. Его губы скривились в знакомой язвительной ухмылке. — Считай это пожизненной подпиской на мое невыносимое общество. Это теперь входит в комплект. Вместе с цинизмом, плохими шутками, невыносимым характером и огромным членом. Отказаться нельзя. Даже если тебе кажется, что у тебя есть варианты получше. В дверях показалась медсестра. Увидев их, она смущенно отступила. — Эй, сестра! — окликнул ее Брайан, не отпуская Джастина. — Найдите-ка мне в этой конюшне самое удобное кресло. И кофе. Черного. Готовьтесь — я задерживаюсь. Джастин слабо выдавил подобие смешка, превратившегося в кашель. — Ты и здесь будешь всех строить? — Кто-то же должен наводить порядок в этом бардаке, — парировал Брайан, его взгляд скользнул по капельнице. — И следить, чтобы ты не делал больше глупостей. По крайней мере, без моего личного одобрения. Он откинулся на спинку своего нового, неудобного трона, не выпуская руку Джастина. Впервые за долгие годы Брайан Кинни перестал бежать. Потому что понял — от самого себя не убежишь. А он и Джастин были одним и тем же проклятием. И одним и тем же спасением. И теперь им предстояло заново научиться в этом жить. POV Линдси Она стояла в дверях палаты, застигнутая врасплох открывшейся картиной. Брайан, развалившийся на стуле, с чашкой кофе в одной руке и сжимающий руку Джастина — другой. Он не просто сидел там. Он утверждался. Как скала, которую не сдвинуть ни штормам, ни приливам. Она видела это выражение на его лице лишь раз — много лет назад, когда он впервые вывел испуганного Джастина из прогулку после травмы. Та же одержимость. Та же ярость, направленная в русло абсолютного, безоговорочного владения. Но сейчас было что-то новое. Не просто собственнический инстинкт. Признание. Признание того, что эта хрупкая, испорченная вещь в больничной койке была его единственным настоящим активом. Его главным убытком. Его вечным долгом. Она собралась было войти, сказать что-то утешительное, мудрое. Но остановилась. Никакие ее слова не были нужны в этой комнате. Воздух здесь был наполнен их старыми, ядовитыми обетами, их болью, которая была единственным языком, на котором они умели объясняться. Брайан поднял на нее взгляд. Не удивленный. Как будто ждал. В его глазах она прочла простое предупреждение: «Мои дела. Не лезь». И Линдси отступила. Потому что поняла — это не кризис. Это капитуляция. После долгих лет бегства и отрицания, Брайан Кинни наконец-то сложил оружие перед единственным противником, которого не мог победить. Перед самим собой. И перед той частью себя, что навсегда была заключена в Джастине. Она тихо прикрыла дверь, оставив их в их личном чистилище. У них была своя война. И свой, совершенно невообразимый для остальных, мир.