Никогда не смотри назад

Медленно раскачиваясь на стуле и приложив кончик карандаша к губам, темноволосый мальчик внимательно смотрит на открытый перед ним блокнот. «Запиши то, что ты чувствуешь. Черт возьми, легко сказать, но как это перенести на бумагу? Я никогда не писал сочинения на „отлично“ и вообще не пытался даже выразить свои мысли больше, чем в трёх словах». Гас закрывает блокнот и отбрасывает карандаш на стол, поднимается со стула и идет к окну. Прислонившись носом к холодному стеклу, он опускает взгляд вниз. Перед домом много машин, точно все собрались на какой-то праздник, только нигде нет праздничных гирлянд, мигающих лампочек, мамочек в красивых платьях и с тарелкой закусок, встречающих гостей на пороге. В доме абсолютная тишина, изредка прерываемая тихими голосами внизу. Подъезжает чёрный Ferrari 1985 года. Гас прижимает ладонь к стеклу, хочет позвать мужчину, быстро вышедшего из салона, но первые слова застревают комом в горле, так и не достигнув владельца машины. «Он все равно не зайдет ко мне сейчас, чтобы ободряюще взъерошить волосы или пойти искать виски, который мама спрятала утром». Тяжелый вздох и мальчишка садится на край постели, запуская кончики пальцев в отросшие волосы, сжимает их и слегка тянет в стороны. В глазах мерзко щиплет, ужасно хочется закусить губу до крови, чтобы не было так противно и щекотно внутри. Сдерживая нахлынувшие эмоции, Гас смыкает веки и вспоминает слова отца: «Ты — мужчина, ты должен быть сильным. Даже если тебе хочется прогрызть дыру в потолке от боли, ты не имеешь права на слабость». «Да какого фига я не имею право быть слабым, если все вокруг вот уже третий день ходят как в воду опущенные, и Дебби давится слезами?» Почему никто не хочет замечать, как может быть одиноко, грустно и не совсем понятно, что происходит вокруг, ребенку, которого просто слишком рано заставили повзрослеть? Никто ведь не сел рядом, не обнял мягко за плечи, не позволил просто шмыгать носом и вытереть дорожку слезинок со щеки рукавом. — Отец, почему ты не можешь просто прийти и помолчать со мной? Я же не прошу тебя что-то говорить, просто побудь рядом... — Ты не слезливый маленький мальчик, который не может перетерпеть свою боль. Ты не имеешь права раскачиваться на подоконнике под песни Тимберлейка, прижимая к груди подушку. Ранее сдерживаемый всхлип прерывисто вырывается из губ мальчишки, когда в дверь входит мама Мелани. Она ничего не говорит, только стоит на пороге и делает приглашающий жест рукой. «Видимо, все в сборе, пора спускаться вниз и снова сидеть молча, пытаясь рассматривать окружение не дольше пяти секунд». Парнишка, отталкиваясь ладонями, поднимается с постели и, опустив голову, бредет к лестнице. Скрип ступенек извещает тех, кто снизу, о том, что кто-то спускается, и тихие голоса замолкают. На него поднимается несколько пар слишком грустных глаз, и Гас отводит взгляд в сторону, заинтересованно изучая стол с закусками. Дебби задумчиво гладит место на диване рядом с собой и перекладывает уже влажную от слез салфетку в другую руку. Гас садится рядом с ней и, слегка скривив губы, отворачивается в сторону. Рыжеволосая женщина обнимает его за плечи и что-то шепчет о том, что он должен быть сильным. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но глаза натыкаются на строгий взгляд отца, который стоит поодаль ото всех, держа в руках граненый стакан с виски. Гас изучает его неизменный дизайнерский костюм, начищенные ботинки и лицо, на котором даже сейчас отсутствуют морщины. На висках слегка пробивается седина, или это из-за приглушенного освещения так показалось? Он будто пришел не на похороны, а на обычное служебное совещание. Гас видел подобных людей предостаточно, сидя в офисе Киннетика и наблюдая через стеклянную перегородку, как отец разрывает макеты, повышает голос на сотрудников и бросает куски пенопласта в лицо начальнику художественного отдела своей фирмы. Брайан ловит взгляд сына и смотрит в упор на мальчика. Перекатывая в стакане желтую жидкость, он сжимает стеклянные стенки чуть сильнее. Слишком много несказанного последние годы между ним и сыном, слишком много вопросов в глазах выросшего ребенка и мало ответов в мыслях самого Кинни-старшего. Высокий мужчина не может больше смотреть в лицо своему сыну, ищет глазами Майкла. Тот сидит за столом около окна и кончиками пальцев поглаживает обложку книги, обтянутую кожей и связанную с двух сторон шнурками. Новотны не отрываясь, смотрит на снегопад, который нескончаемой волной накрывает пригород Питтсбурга, заставляя сегодня всех оставаться дома. В комнате звенящая тишина, только Дебби иногда вздыхает и Линдси, мягко ступая по ковру, ставит тарелки на стол, постоянно награждая всех присутствующих взглядом «я вам всем так сожалею». Брайан слишком громко ставит стакан на полку книжного шкафа и двигает его пальцем вглубь. От звука вздрагивают плечи сидящей к нему спиной Мелани, которая прижимает к себе маленькую дочку Джи-Эр. Кинни чуть слышно кашляет и поправляет галстук. — Мне кажется, кто-то должен что-то сказать или мы так и будем погружаться в пучину скорби и молчания? В конце концов... — Брайан, не надо. Сегодня ты можешь хотя бы попытаться не быть собой? — Мелани поворачивает голову в сторону мужчины и прикрывает ладонью ушко малышки на коленях. — Или ты, блядь, даже в такой момент не можешь удержаться, чтобы не показывать всем, насколько тебе плевать? — Спасибо за совет, Мел. Если мне понадобится мнение адвоката, я обязательно обращусь, но не к тебе. И кем же мне быть, как не собой? Кто-то же должен сказать, что все давно были готовы к этому, это просто случилось... — Брайан, — тихий голос возле окна снова заставляет Кинни замолчать. Майкл не отрывает взгляда от снега за окном, но перестает гладить обложку рукописи перед ним, сжимает пальцы на корешке и как будто замирает прежде, чем сказать что-то очень грубое. — А ты был готов больше всех, Майки. Твою мать, да ты знал, на что идешь, когда беспрерывно таскал его по всем больницам, реабилитационным центрам и санаториям в Америке! Когда бессмысленно тратил кучу денег, влезал в долги, закладывал дом, магазин, машины, права на «Гнева»! Не отдавал себе отчета, что это бесполезно, что ты просто отодвигаешь неизбежное вместо того, чтобы наконец-то оставить своего любимого мужа в покое и дать ему умереть! Гас вырывается из крепких объятий Дебби, кулаки сжаты так сильно, что белеют костяшки пальцев и выступают вены на руках. — Отец! Ты не имеешь права! — Крик мальчишки разрезает повисшую тишину и звенит в голове Брайана еще несколько секунд прежде, чем он резко разворачивается и выходит из гостиной, нарочно громко хлопнув дверью, ведущей в другую часть дома.

***

POV Гас Иногда я спрашиваю новых студентов своего курса, что такое «необычная семья». Ответы всегда разные и опираются на совершенно разную логику. Для кого-то — это неполная семья, когда ребенка воспитывает одна мама или один папа. Для кого-то — это многодетная семья, где число ртов, которые приходится кормить родителям, переваливает за пять. Для кого-то — это семья геев или лесбиянок (ребята на курсе редко понимают, что это такое, они скорее способны смириться с неполной семьей, нежели с семьей, где два мужчины или две женщины занимаются воспитанием детей и ведением хозяйства). Для кого-то — это семья, где работает мать, а отец сидит дома, пьёт, тонет в долгах и тому подобное... Рассуждения разные, смысл всегда один и тот же — студенты не понимают какой-либо образ жизни, не принимают и потому называют необычным. Я никогда не переубеждаю, молчу, хмыкаю и продолжаю лекцию. Если бы кто-то задал этот вопрос мне, я бы не смог ответить на него, потому что с устройством правильной семьи у меня всегда была проблема. Мне никто не прививал в детстве истинные характеристики настоящего американского идеала: мама, папа, дети, собака, аквариум с рыбками, дом с ровным штакетником, сад, барбекю... Сейчас, когда журналисты задают мне вопрос о том, каким я помню свое детство, я всегда теряюсь и пытаюсь уклониться от вопроса, потому что я не хочу вспоминать этот период. Я слишком долго старался забыть то, что происходило в нашей, наверное, по меркам моих студентов, самой странной семье. Но зачем-то ведь я пишу эти мемуары? Я хочу рассказать о том, что в обычной семье не бывает таких передряг, как у нас... Мне в детстве ещё не нравилось, что новые знакомые, приходя к нам в дом, терялись и глушили в себе один единственный вопрос: «А кто есть кто?». Меня никогда не смущало рассказывать, что имею двух мам. Но ещё есть и биологический отец, у него есть друг, который является папой моей сводной сестры. А еще, у Джи-Эр (моей сестры) есть бабушка, которая очень злится, когда я называю ее по имени — Дебби, потому что я ей такой же внук, как и дочь её сына-гея. Однажды отец пришел на родительское собрание ко мне в школу, где моя учительница попыталась спросить у него, почему во время урока рисования, когда нас попросили нарисовать свою семью, я попросил лист огромного размера, потому что моя семья слишком большая для того, чтобы вместить её в этот клочок бумаги. Мне кажется, я просидел у кабинета тогда час (не меньше), а когда вышел отец, следом из-за двери выглянула учительница, и, смущенно сжимая ручку в пальцах, как-то нервно попрощалась и скрылась в классе. Отец улыбался всю дорогу, а потом, когда мы уже были дома, я застал его смеющегося и возмущенную маму Мел. Их разговор я помню смутно, в памяти всплывают только отрывки: по-моему, мама кричала, что школа засудит их за распущенного отца, а тот отвечал ей, что нет ничего страшного в том, чтобы показать натуралам истинное лицо шведской семейки лесбиянок и геев. Они скандалили недолго, в этой семье вообще не умели ругаться с надрывом и истериками. Это скорее похоже на обычный разговор моментами переходящий в словесные перепалки. Единственное, что всегда, когда я смотрел на них детскими глазами, отличало нашу необычную семью от всех среднестатистических семей — мы любили друг друга. До последнего вдоха.

***

Резкий удар двери о стену и несколько крошек побелки с потолка падают в салат с тунцом, стоящий на низком столике в комнате общежития Амхерстского колледжа. — Черт возьми, Патрик, ты можешь заходить в комнату, производя меньше шума и не угробив мой ужин? — долговязый парень спускает ноги со стола и садится на кровати, откладывая книгу в сторону. — Иди нахер, Гастиэль. Игра начинается, а ты тут просиживаешь свою плоскую задницу в духоте. Ты что, не хочешь трахнуть сегодня какую-нибудь грудастую черлидершу, или просто засадить ей по самые гланды? — возбужденный рыжеволосый студент плюхается рядом с другом на кровать и толкает его в грудь. — Придумай уже что-нибудь другое, недо-Суэйзи. Мне нужно подготовиться к зачету в субботу, иди и трахай их сам, сегодня я не буду заслонять тебя своим превосходством, — со смехом отвечает Гас и получает в ответ удар подушкой по лицу. — Ты книжный чмошник, Гастиэль! Застрял в своих рассказиках. Я бы еще смирился, если бы ты порно-журналы замусоливал вместе со своим микроскопическим хозяйством. Но ты читаешь этот бред про магию, королевства и драконов... Ты что, долбаный Гарри Поттер? — Тогда ты — Рон Уизли, не находишь сходства, даже фамилия у тебя уж очень похожа — Уэсли? — брюнет со смехом указывает пальцем в зеркало, где смешной курносый с веснушками и вьющимися рыжими волосами паренёк выглядит точь-в-точь как друг всемирно известного волшебника. — Иди. На. Хуй. Патрик подрывается с постели и быстрым шагом направляется к двери, провожаемый радостным хохотом Гаса. В проходе он останавливается и, сложив руки на груди, недовольным голосом произносит: — Тебе повезло, что ты унаследовал от отца не только его охуенную внешность, но и его способность тратить кучу бабла, сегодня ты мне нужен именно из-за них. Я на мели, маман сказала, что отец снова в долгах, а еще нужно отправить моих надоедливых братьев-близнецов в школу в этом году, поэтому уйдет много денег на учебники, форму... — Патрик замечает, что друг давится от смеха так, что уже посинел и раздувает щеки, пытаясь сдержаться. Парень хватает со стола учебник классической литературы и бросает, точно метя в голову своему черноволосому товарищу. — Да ты еще и неплохой игрок в квиддич! — Гас не выдерживает и заливается еще более громким смехом, ему требуется пара минут, чтобы успокоиться под звуки разгневанного сопения Патрика. — Так ты идёшь, черт бы тебя побрал, придурок? — Патрик улыбается уголками губ. — Сейчас только захвачу волшебную палочку — золотую кредитку Виза, — Гас глубоко вздыхает и все еще хихикает, не до конца усмирив приступ смеха. — О, конечно, мистер Кинни, я подожду вас в лимузине внизу! — Рыжеволосый парень делает неуклюжий реверанс и выскакивает в двери прежде, чем ему вслед улетает кроссовок, но через секунду снова появляется в приоткрывшемся проходе. — Не забудь одеть свои самые сексуальные трусишки, те самые, с волшебной пыльцой и звездочками! — Тебе пиздец! — Гас опять начинает смеяться и, хватая по дороге бумажник, вылетает следом за тем, кому данная угроза принадлежала, в коридор.