Франко-прусская война

Это было просто немыслимо. Прусская армия с лёгкостью прошла всю Францию, не останавливаясь перед отчаянными попытками ополчения её удержать, не сбавив темпа, ни разу не усомнившись. И сейчас они самым бесстыдным образом оккупировали Версаль — резиденцию королей страны, сейчас покинутую, тем самым оскорбляя гордость французов. Некогда прекрасные сады, окружающие дворец, были вытоптаны солдатами и сейчас сливались грязно-серым оттенком с промозглым пейзажем января. Облезлое небо, с которого тучи стёрли яркие краски, безразлично и холодно взирало на всё, покрывшись словно тонкой корочкой инея, который заковал чувства всего живого. У французов исчезли все эмоции, кроме одной — ненависти к пруссам. Она сформировалась из многих других: уязвлённая гордость, презрение к захватчикам (французы не собирались вдаваться в тонкости, кто именно напал), горечь поражения, жажда отмщения и многие другие, которые в своей быстрой перемене между собой смазались и потеряли в отдельности смысл, что ещё больше придало красок одному общему чувству. Франциск поглядел на некогда прекрасное бежевое здание, сейчас стоящее с облупившейся местами краской и затуманенными пылью огромными окнами. Казалось, оно мутным взглядом смотрело на все эти странные события, совсем не понимая, почему такое произошло. Франция тоже терялся в догадках. Но искать причины он будет позже, сейчас им завладело то самое сладостное чувство ненависти, которому он не хотел противиться. Бонфуа остановился у Версальского дворца и закрыл глаза, как никогда чётко представляя Зеркальную галлерею. Весь мир сегодня смазался, потерял краски, отдав их этому месту, где сосредоточилось множество эмоций, сводящихся лишь к двум: триумфу и ненависти. Робкие, небольшие огоньки свечей на тяжёлых, громоздких люстрах неожиданно вспыхивали ярким светом, отражаясь от многочисленных хрустальных и золотых украшений. Обстановка не казалась вычурной — огромные окна изрезали все стены, впуская множество света и словно придавая воздушность, приподнимая пространство. Здесь не было и оттенка серости, царящей вокруг дворца. Наоборот, щедро украшенное золотыми статуями, хрустальными люстрами и рыжеватой лепниной, оно, казалось, наполнено солнцем. Прекрасное место для проведения церемонии. Здесь собрались монархи и представители германских государств. Непривычная торжественность даже поначалу нравилась Пруссии, но чрезмерная медлительность церемонии вскоре наскучила ему, привыкшему к быстроте и азарту битвы. Половину пустословных речей, исполненных изысканных оборотов и громких слов, Гилберт пропустил мимо ушей, лениво изучая убранство Зеркальной галлереи, ломящейся от богатства и роскоши. Наконец, он услышал заветные слова великого герцога Гаденского, произносимые как будто нарочито неторопливо и размеренно, что было не по нраву нетерпеливому королевству: — И теперь, по величайшему соизволению всех германских государей, король Пруссии Вильгельм Первый назначается кайзером Германской Империи. Полноватый мужчина в мундире, тяжёлом от наград, с поблескивающей лысиной и седыми бакенбардами встал, принимая почести. Официальная часть церемонии подошла к концу. В помещении царил странный восторг, из-за чего у зааплодировавших представителей германских государств на лице невольно расплылись улыбки, искренние в кои-то веки. Это было странной церемонией, которая, подсознательно понимал Пруссия, была отнюдь не обычной коронацией, а чем-то более недоступным, чем-то не поддающимся пониманию. Это был не простой союз, а провозглашение нового государства. И сейчас как ни когда тревожил вопрос: родилось ли оно мёртвым или станет великой империей и достигнет могущества. И этот вопрос не давал Пруссии так же беззаботно и радостно улыбаться, поддаваться сладостной эйфории, царившей в Зеркальной галлерее, где могла начаться история нового государства или не произойти ничего. Нужно время, чтобы разрушить эту тягостную неизвестность. *** Франциск шёл по коридору дворца, лишь узкими полосами арок отделённому от серого неба. Он слышал радостные аплодисменты, а потом оживлённые разговоры за столом на неофициальной части церемонии, которые вызывали в нём раздражение и всю ту же пресловутую ненависть. В этом коридоре всегда дул ветер, любивший гулять между огромных арок, поэтому Франция поплотнее накинул шарф, который мог служить лишь декорацией, но не согревал, из-за чего Бонфуа злился теперь и на него. Неожиданно Франция заметил небольшую фигурку, сидящую на низкой перегородке под аркой и, видно, совсем не боящуюся свалиться, хотя до земли далеко. Похоже, это был какой-то ребёнок. Франциск недовольно крикнул, поздно подумав язвительно, а какое ему вообще до этого дело, и теряясь в догадках, что могут делать во дворце дети: — А свалиться ты не боишься? Ветром не сдует? Мальчик обернулся. Голубые глаза казались растерянными, а светлые волосы пшеничного цвета трепал ветер, придавая ребёнку смешной вид, из-за которого даже Франциск на мгновение забыл своё плохое настроение и слегка улыбнулся. — А что такое бояться? — невинно спросил мальчик на вид лет восьми на немецком. Тут же благодушные расположение Франции сменилось новым приступом раздражения и злости — значит, этот ребёнок из какого-то германского государства, возможно, один из слуг приехавших королей. — Ну и что ты здесь делаешь? — бросил Бонфуа, но мальчик, похоже, не заметил раздражения в его голосе, потому что чуть растерянное лицо никак не изменилось. — Я не знаю, — ответил ребёнок искренне. Франциск опять на несколько мгновений забыл о злости из-за удивления: — То есть как, не знаешь? — Просто, не знаю, — так же невинно ответил мальчишка, открыто глядя на Бонфуа большими, как у всех детей, глазами. — Я вообще ничего не знаю. Открыл глаза, а тут… вокруг так красиво! — Франциск удивлённо оглядел всё такой же серый пейзаж. — А ещё я почему-то чувствую радость. И восторг. А больше, кроме этих чувств, я ничего не знаю. Ты сказал "бояться" — это тоже какое-то чувство? Такое же чудесное? Франция некоторое время удивлённо глядел на мальчика, пытаясь осмыслить всё, а потом неожиданно понял причину таких странностей: у германских королевств получилось, они действительно смогли создать единую страну, хотя сам Бонфуа в эту возможность до сих пор не верил, а сейчас перед ним стоит её воплощение — Германская Империя. Ещё такой наивный, глупый. Он не понимает, почему появился, и чего это стоило. — Послушай, — Франция даже не знал, что ответить, — наслаждайся этими мгновениями, они уже никогда не повторяться. А страх ты ещё успеешь испытать, как и многое другое, — Бонфуа грустно усмехнулся. Германия выглядел удивлённым — ещё одно новое чувство, которое ему стало известно. Сам Франция с сожалением вспомнил то время, когда ещё не знал ничего о жизни, не пережил столько событий: революции, кровопролития, войны, — и память не могла вызвать горечь. Германия родился из триумфа прусаков и ненависти французов. Интересно, во что выльется в дальнейшем это странное сочетание?