Пути неисповедимые

– …Жизнь – есть высшее благо. Душа вечна. Плоть слаба и должна быть обуздана… Андрей, стоя в дверях аудитории, шёпотом повторял про себя эти слова. Не злился, что без спроса взяли его вещи, что во всеуслышание читают его записи. Со злостью и гневом он научился справляться еще в школе. Сдерживался, терпел, закрывая глаза, старался приручить собственные чувства. Через какое-то время это помогло, и к людям, смеявшимся над этими простыми истинами, Андрей испытывал сейчас только жалость. Они не понимают и не принимают то, что слышат. – …чистые помыслы делают чище душу… – Кабанов, – раздавшийся за спиной Андрея голос перебил чтеца, и он сделал шаг в сторону, пропуская вперед преподавателя, - мне кажется, вы достаточно продемонстрировали свое умение читать с выражением. Верните тетрадь Андрею. – А что это он – Андрей, а я – Кабанов? – Александр, верните тетрадь. – Да пожалуйста. Парень торжественно подошел к Андрею и с шутливым поклоном протянул тетрадь. – И да прости мне мою наглость, брат мой. Андрей только вздохнул устало: – Спасибо, Саша. Кабанов фыркнул и вбежал на свое место на галерке, а спустя несколько секунд оттуда послышался смех. – Я думаю, мы можем начать лекцию, – прервал веселье Игорь Семенович. Андрей сел за парту, спрятал тетрадь в сумку и настроился слушать. Его убеждения всегда были предметом насмешек. С детства его учили, что жить нужно в смирении и покорности, не поддаваясь на провокации и не обращая внимания на издевки окружающих. Потому что чужие не понимают, о чем говорят. Андрей знал, что количество рубашек и частота их смены никак не влияют на состояние души, цена телефона не делает помыслы чище, а креативность стрижки не прибавляет мозгов. В свои двадцать он был умнее многих сверстников. Читал много и разного, выписывал особо понравившиеся фразы и отрывки, пытался понять каждого, встреченного на страницах, героя. Но некоторые книги мать запрещала – говорила, что они написаны теми, кто не следовал вере, кто неправильно жил, не осознавал, что развращает написанным души. Андрей слушал и верил, что так и есть. Он старательно учился в музыкальной школе, практиковался неизменно каждый день. Это его успокаивало и помогало привести мысли в порядок. Отрабатывая произведение, Андрей чувствовал, как уходят тревоги и в голове проясняется. Андрей никогда не смотрел телевизор и компьютером пользовался исключительно для учебы. Все свои рефераты, курсовые и доклады он делал сам, обращаясь по большей части книгами и учебниками. И даже когда стал жить один, он ничуть не изменил привычный жизненный уклад. После смерти бабушки, мать уехала в Общину, оставив квартиру сыну. Но приезжала раз в неделю-две – проведать, или Андрей навещал ее. Общину Андрей любил. Любил свежий воздух, неторопливый ход жизни, доброжелательных людей. И каждый раз возвращаться в город не хотел все больше, но понимал, что необходимо выучиться, найти работу и всячески Общине помогать. Он рос там до семи лет. Отца не помнил, но мать всегда говорила, что тот был недостойным человеком, который воспользовался ее наивностью. Потому учила Андрея быть осмотрительнее, не верить всему, что говорят, и никого не подпускать близко. Она ограждала его от нежелательных контактов с внешним миром, ограничивала круг общения. Андрей понимал, что так будет лучше. Он ни на что не отвлекался, занимался только развитием себя, своих способностей, хранил в чистоте душу. Это было самым главным, чему учили в Общине: «приносить пользу, развиваться, не проводить время в безделии и праздности». Подобный образ жизни еще в школе вызывал недоумение у одноклассников и массу поводов для издевок. Сначала Андрей пытался защититься, нападал, огрызался, дело даже доходило до драки. Но если рассказывал об этом дома, он же и бывал наказан: не смог сдержаться, измарал душу гневом, поэтому должен был очиститься, искупить грех. Андрей с благодарностью принимал любое наказание – от розог до тяжелой работы, стыдился того, что не смог удержать злость и с искренней верой продолжал закалять дух: усерднее занимался, охотнее помогал по дому, учился обуздывать порывы. В растрепанной тетради с пожелтевшими листами были записаны самые простые истины о жизни, душе, вере. Андрей перечитывал их в любую свободную минуту – это помогало найти равновесие, не поддаться влиянию чужого мира, не запятнать так тщательно хранимую в чистоте душу. – …да наверняка он ещё и девственник! Андрей прекрасно понимал, что речь о нем. Так громко и с таким смехом в их группе могли говорить только о нем, даже не стесняясь его присутствия поблизости. Он остановился в нескольких метрах от компании, которая расположилась в узком коридорчике между двумя аудиториями. – Ма-аш, а Ма-аш, а может, поможешь парню-то? А то так и будет жить, не зная истинных удовольствий. – А, может, и помогу. Он вроде симпатичный. – Ага, помыть, переодеть и вполне себе ничего так. Андрей покачал головой. – Слышь, а вдруг он это… Не по девочкам? Что-то я не видел, чтоб он в вырезы заглядывал. Смех, видимо, сопровождал наглядную демонстрацию действия. Андрей вздрогнул, крепче сжав ремень сумки на плече. – Да ла-адно! – Не, ну а что? Его фирменное «спасибо, Са-аша». Кабан, может, ты ему нравишься? – Иди на хуй! Фу! Андрей прерывисто выдохнул. С силой сжал в кармане брюк лезвие. Посмотрел на окровавленную ладонь. Тяжелая капля, преодолев лабиринт косых порезов, сорвалась вниз и смешной кляксой разбилась о пол. Андрей очнулся и побежал к туалету. По-настоящему страшно Андрею было дважды в жизни. Первый раз – когда ему было пять, и он остался один дома, а электричество отключили. Сидел, забившись в угол комнаты, зажмурившись, и молился. Ему было страшно и стыдно за то, что страшно. Ведь он мужчина, должен быть сильным и смелым, должен защищать мать и ничего не бояться. Но тогда Андрей боялся темноты и того, что может в ней таиться. Второй раз страшно ему было, когда в десятом классе его подкараулили за школой. Андрей понимал, за что его будут бить, и понимал, что не сможет дать отпор. Он никогда не давал списывать. Прекрасно знал о принципе «помоги ближнему», и готов был помочь – объяснить, направить, подсказать – но не просто дать бездумно списать. Знал, что это совсем не помощь – наоборот. Но другие этого не понимали. Сейчас же Андрею было страшно, как никогда, потому что его мысли, его низменные желания, его грех никак не желали уходить, с ними все сложнее было справляться, как бы он не старался. Он смотрел, как кровь смешивается с холодной водой, как быстро и бодро стекает в водосток, и мечтал, чтобы и от греха так же легко и быстро можно было избавиться. Но этот грех, как будто неизлечим, и не вытравливался никакими способами. Наоборот, чем глубже Андрей вгонял лезвие в ладонь, тем сильнее грех становился. Год назад, когда он начал видеть сны: странные, красочные, но совсем не запоминающиеся, и просыпался после в жару, со сбившимся дыханием, он не понимал, что это может значить. Сны мучили, но Андрей прекрасно знал, что все это можно контролировать, можно подчинить разуму, задавить непонятные порывы подсознания. И он тогда справился, перешагнул этот этап и успокоился. Но несколько месяцев назад все началось снова. Сны снова пришли. В них кто-то касался его в тех местах, где он сам себя касаться стеснялся. И эти касания были уверенные, сильные, такие правильные, что, проснувшись, Андрей не сразу даже испытывал чувство вины за это. Оно накатывало потом, когда он стоял в ванной или читал книгу. Подсознание ловко подбрасывало почти забытые картинки о касаниях и совсем не детских и не невинных поцелуях, о томлении внизу живота и поглаживании широких плеч. Но самым страшным было то, что сны подкреплялись мыслями. Впервые, поймав себя на этом, Андрей понял, что такое настоящий ужас. Наставником их Общины был сильный, уверенный мужчина. Он просил звать себя просто Олегом и не признавал никаких официальных обращений. Его любили и уважали, его слушали. Он, действительно, верил и заражал этой верой других. Он справедливо наказывал, умел похвалить, и учил, что каждый может исправиться, искренне раскаявшись. Андрей им восхищался, вслушивался в каждое слово, ловил малейшие интонации. Олег всегда говорил тихо, заставляя вникать в суть, стремиться к пониманию. И Андрей следовал за ним, верил ему. Благодаря Олегу вера становилась по-настоящему Верой, образом жизни. С наставником Андрей понимал, что значит «открыть сознание, впустить в себя этот мир и изучить его». Олег объяснял простыми словами сложные вещи. Каждые выходные Андрей мчался за город, к матери, в Общину, ждал воскресения, чтобы услышать такую ценную проповедь. И ничего его не волновало. Когда же он поймал себя на мысли, что любуется Олегом, то ужас окатил ледяной волной. Он много раз видел Олега за работой и так же много раз помогал ему колоть дрова или носить воду. Они вместе были на сенокосе, вместе заколачивали прохудившуюся крышу дома одного из Старших. И любоваться на светлую улыбку от простого «спасибо», на загорелую спину, на капли пота, на сильные руки казалось нормальным. Казалось. Пока Андрей не начал над этим задумываться. А чем чаще оставался один, тем больше думал. Он решил, что всему виной влияние того мира, где он живет, развращенного и слишком откровенного, но от неизбежных поездок в Общину становилось еще хуже. Андрей думал, что сможет с этим справиться так же, как справлялся когда-то со снами. Раньше же он всегда мог подчинять свои мысли и желания, ограждать душу от черных порывов. Но не в этот раз. Едва он закрывал глаза, возникали слишком насыщенные образы, слишком запредельные. Он почти не спал, старался как можно больше работать, с двойным усилием учился. Но даже абсолютное выматывание в течение дня не избавляло от ночных «кошмаров». Андрей понимал, что не может справиться сам и нужно просить помощи. Но ему стыдно было идти к Духовнику, стыдно рассказать матери. Он отлично знал, что за такие мысли, за такое бесстыдное влечение его жестоко накажут. Подобное влечение недопустимо и противоестественно, и за это могли изгнать. Зная нравы своей Общины, Андрей догадывался, что его ждет, и это страшило больше всего. Он стал реже приезжать, избегал разговоров, ссылался на дела и подготовку к сессии. Но даже эта дистанция не помогала. Все становилось ещё хуже. – …ща, пацаны, три секунды… Да ну вас! Андрей услышал смех, вздрогнул, выронив из рук красно-белый бинт в раковину, и замер, глядя в зеркало. Ну почему именно сейчас? – Блядь. Из зеркала на него таращились испуганные глаза Саши. Взгляд того метался от раковины к лицу Андрея и обратно, задерживался на ладони, потом снова возвращался к лицу. – Ты гребаный больной шизик, – выдохнул, наконец, Кабанов. Андрей замер, посмотрел на промокший бинт. Где-то в сумке должен быть другой. Кажется, он кидал с утра, собираясь в университет. – Охуеть, – и Кабанов выскочил за дверь, наверняка, напрочь забыв, зачем заходил. Когда Андрей решился идти к Олегу, сны почти перестали мучать откровенностью, но начали терзать надеждами. В них стало меньше картинок, но больше чувств. Взаимных, настоящих, крепких. Андрей задумывался над тем, что уж лучше бы это были порочные картинки, потому что чувства – удел души, а значит, на ней уже темное пятно, стремительно расползающееся, как чернильная клякса. Они с Олегом сидели в парке рядом с Церковью, Андрей сначала долго подбирал слова, потом говорил сбивчиво, потому что страх, стыд и раскаяние смешивались в одно, с трудом получалось объяснять и в конце удалось сдавленно выдохнуть: – Я… увлечен. Вами. Он не поднимал взгляд, не хватало сил пытаться оправдать свою неправильность. Самонадеянность. Малодушный страх. Попытку умолчать. – Ты понимаешь свой грех, а это первый шаг на пути к искуплению. Ты раскаиваешься, а это уже почти полдороги, – тихо проговорил Олег. – Теперь тебе нужно приучить тело подчиняться твоим мыслям, твоим настоящим мыслям, а не тем неправильным, что терзают тебя. На тебя влияет твой мир, тот, где ты живешь и учишься, где постоянно вокруг опасная свобода нравов. Противостоять ей сложно, но ты пытаешься. И это правильно. – Тогда как… Как мне избавиться от снов? От тех мыслей, которые они вызывают? – Андрей посмотрел на Олега и заметил в его взгляде что-то такое смутно знакомое, опасное, отдающее воспоминаниями о снах. Заметил нежность и восхищение. Андрей уже видел их, в одном из последних снов, особенно тяжелом, после которого проснулся разбитым и весь день не мог собраться и сосредоточиться. Андрей снова взгляд отвел. Теперь сны начинали захватывать реальность. Ведь у Олега просто не может быть подобного в глазах, это могли быть сочувствие, жалость, желание помочь своему брату, но не то, что показалось Андрею. Нелепые фантазии. Значит, грех стал слишком силен, дурман смешивает непристойные сны и реальность. – Заставь тело, даже душу, бояться этих мыслей. Заставь страшиться того, что последует за ними. – Последует что? – Боль. Самая настоящая сильная боль. Андрей вздрогнул. – Боль… – Да. Тот способ, который действенный. – Мне… Терзать себя? – Да, Андрей, – тихо сказал Олег и сжал его плечо. – Это поможет тебе обуздать непокорную плоть и противостоять греху. Андрей едва не дернулся и не отпрыгнул. То, как произнес его имя Олег, как коснулся, это было хуже, чем в снах. Это было желанно. – Я… понял. – Даже сейчас, – Олег наклонился к его уху, – сейчас тем более ты должен бороться. Андрей зажмурился и поднялся с лавки. – Конечно. Да. Должен. Я справлюсь. – Попробуй нож, – тихо произнес Олег. – Что? – Андрей поднял недоуменный взгляд. – При каждой мысли, каждом отголоске мысли, каждой попытке дурной мысли вклиниться в размеренный ход твоих собственных оставляй надрез на ладони, плече… Чем чаще надрезы будут появляться, тем меньше захочется думать о греховном. Ты будешь видеть, сколько раз поддался греху, сколько раз поддался запретному. Ты хочешь исполосовать все тело? – Н-нет. – Значит, сработает быстро. Быстро не сработало. С того разговора прошло лишь полтора месяца, а Андрей уже изрезал всю левую ладонь. На ней почти не осталось живого места, и пришлось переместиться на предплечье. Сначала Андрей боялся делать глубокие надрезы, но что-то внутри подсказывало: эти «штрихи» не помогут вывести заразу, что проникала все глубже. И Андрей стал делать настоящие надрезы. Останавливал потом кровь, мучался болями, но постоянно носил с собой лезвие и бинт. Мысли всегда приходили в самый не подходящий момент. Но больше всего ран появлялось с утра, после снов, после выматывающих ночей. И бинта требовалось все больше, все больше нужно было терпения и смирения. Андрей начал понимать, что не может справиться сам, ему нужна поддержка. Но кроме Олега идти было не к кому. Только ему Андрей доверил эту тайну, как невольно причастному к помешательству. Перед ним Андрей испытывал вину, втянул чистого, искреннего человека в свою грязную, страшную тайну, в этот черный омут. И искупать вину нужно было вдвойне, стараться лучше, просить прощения, молиться, держаться. Порезы на ладони – это не то, что можно запросто скрыть. И если исполосованное предплечье можно было спрятать под длинным рукавом, то надевать перчатки весной было нелепо. В университете никто не спрашивал и не интересовался, несмотря на то, что иногда чистый с утра бинт окрашивался красным к середине или концу занятий. Но хуже было то, что Андрею приходилось приезжать в Общину, помогать матери с огородом, сажать картошку в конце концов. Он надевал рабочие перчатки, но это не слишком помогало. Через час-два затянувшиеся корочки на ранах сдирались, и кровью окрашивался не только бинт, но и перчатки. Скрывать и дальше свой грех стало невозможно. – Андрей, что происходит? – строго спросила мать, когда он в очередной раз зашипел, сжимая одной рукой другую. На деревянном черенке лопаты остался темный след ладони. Андрей медленно выдохнул. Если бы он сегодня не услышал тот разговор о себе, не сделал бы очередной надрез на ладони, то смог бы справиться с лопатой лучше. – Ничего, все в порядке, я говорил. Порезался. Сейчас перебинтую, и нормально будет. – Идем, я перебинтую сама. – Не надо! – Андрей! Мне надоело смотреть, как ты возишься, как сонная муха. Так мы никогда не закончим с огородом. И ничего не оставалось. Андрей понимал, что придется рассказать правду. Ко всем его грехам добавлялась еще и ложь. Он должен был с самого начала рассказать, признаться, но молчал. Молчал, доведя себя до крайности. – Подними рукав. – Зачем? – Чтобы мне было удобнее. Андрей подчинился, закатал рукав до середины предплечья и уставился в окно. В небе расплывался недавний след самолета. – Что это? Андрей молчал, не глядя на мать, но знал, что она рассматривает порезы. Самолетный след становился похож на тонкую паутинку. – Сними рубашку. Андрей помедлил, но подчинился. От старых порезов оставались темные шрамы, количество новых росло с каждым днем. Сейчас ими были покрыты оба плеча. Рваные, косые, с подсыхающей корочкой. Но страшнее всего выглядела левая ладонь: исполосованная так, что, казалось, на ней не осталось ни одного участка нетронутой кожи, ни с внутренней, ни с тыльной стороны. Полосовать правую ладонь Андрей медлил, ему все же нужно было как-то писать лекции и печатать рефераты. – Что такого ты натворил, что приходится применять такое наказание? – мать отложила бинт и села напротив него. – Что это за грех? Андрей вздохнул и прошептал: – Вожделение. – Такое сильное? Я ее знаю? – Это… мужчина. – Что? – Я сказал, что вожделею мужчину, – тихо повторил Андрей, поднимая усталый взгляд. Да, именно это он ожидал увидеть: ужас, презрение, злость. – Ты будешь работать голыми руками, – спустя пару минут молчания сказала мать. – Никакого бинта и перчаток. Андрей вздохнул и потянулся за рубашкой. – Без рубашки. Тот покорно принял эти указания. Спустя еще час работы рук Андрей не чувствовал вовсе. Черенок лопаты был весь в потеках крови. От солнца чесались порезы на плечах. Но это было именно то, чего он заслуживал, и Андрей продолжал работать усерднее, окончательно стирая ладони. – Андрей, – тихий, ровный голос заставил остановиться. Андрей столько раз слышал его во сне и наяву, столько раз невольно представлял, какими могли быть оттенки этого голоса, когда… Если бы… Андрей с силой закусил изнутри щеку. Ни лезвия, ни ножа под рукой не было, иначе бы появилась еще одна рана, глубже, чем обычно. – Да? – Андрей посмотрел на стоящего у калитки Олега. Тот легко улыбался, разглядывая его, особенно задержав взгляд на руках, плечах, потом взгляд скользнул ниже, и Андрей почувствовал не только жар от палящего майского солнца, но и внутренний, тот, избавляясь от которого, так себя истерзал. – Тебе следует отдохнуть. В это время солнце самое беспощадное. – Нет. Я должен. – Твое рвение похвально, но все же… – Здравствуй, Олег, – к ним подошла мать и протянула Олегу кружку холодной воды. Андрей наблюдал, как пьет Олег. Смотрел на каплю, которая медленно ползла по его подбородку к шее. Взгляд темнел. И от боли, и от осознания того, что с этим ничего невозможно сделать. Андрей с силой провел по черенку лопаты, всадив в правую ладонь несколько заноз. – Мне кажется, ему стоит дать небольшую передышку, – произнес Олег, возвращая кружку. Мать недовольно покосилась на Андрея, но кивнула. – Если бы ты поговорил с ним, Олег. Ты же можешь. Он послушает. – Обязательно. Пойдем, Андрей, – несмотря на то, что Олег только что выпил кружку воды, его голос казался сухим, просевшим, хриплым. И взгляд… Затягивающий, словно темный омут. Андрей тряхнул головой, думая, что у него уже начались галлюцинации. От жары, боли, от собственных непонятных чувств и мыслей. Он хотел и не хотел идти с Олегом. Боялся и тянулся к нему. Он хотел, чтобы этот кошмар поскорее прекратился. Готов был резать себя, бить и стоять под палящим солнцем часами, лишь бы его наконец простили, забрали этот терзающих грех. Но все только сильнее закручивалось. Видимо, недостаточно искупил вину. – Можно… – Андрей посмотрел на мать, – можно я надену рубашку? Та коротко кивнула. Когда Андрей вышел из дома, Олег ждал его в тени яблони. И то, что Андрей испытывал, наблюдая за ним, было похоже на светлую радость. Давно забытую, как тогда, когда Андрей приезжал, чтобы просто увидеть, услышать, когда не было снов и дурных мыслей. Андрей подходил к нему и едва уловимо улыбался, забыв про грех, боль, искупление. Это было как глоток той воды, которую пил Олег. Прохладной, чистой, такой желанной. И когда Олег посмотрел на него, внутри все встрепенулось в предвкушении чего-то приятного. Андрей и не знал, что бывает такая легкая, невесомая дрожь. Многообещающая… Словно должно случиться что-то хорошее. Поймав себя на этих рассуждениях, Андрей остановился. Сейчас самое время сделать еще один надрез. Нельзя так думать, нельзя представлять, что, когда он подойдет к Олегу, тот… тот… поцелует его. Андрей вцепился пальцами в истерзанную левую ладонь, словно желая разорвать ее на клочки. Выламывал пальцы, царапал. – Тшш… Андрей, тихо, – он почти не слышал, как успокаивал Олег, почти не чувствовал касаний. Почти. Но больше всего хотелось не чувствовать их совсем. – Тихо. Хватит, – Олег перехватил обе его руки. – Не нужно. – Я не могу, – выдохнул Андрей, отступая на несколько шагов. – Идем. Прогуляемся. Андрей кивнул, послушно следуя за Олегом. Они молча шли по улице. Солнце палило нещадно. Андрей щурился зажимал левую ладонь краем рубашки. Он уже не чувствовал боли, только странное опустошение. И совсем немного – надежду, что Олег все же поможет ему справиться. То, что они шли именно к его дому, Андрей сразу понял. Не мог только понять – зачем. Ведь лучше было идти к Церкви, там отступали дурные мысли, становилось спокойнее, и вера обретала особенную силу. Олег повел его не в дом, а к недостроенной бане. – Идем, ты мне поможешь. Андрей снова кивнул, но толком не понимал, чем может помочь. С его руками это было бы крайне сложно. Когда они зашли внутрь, Олег остановился вплотную к нему, погладил ладони и попросил: – Сними рубашку. Андрей и не думал возражать. Аккуратно расстегивал пуговицы, стараясь не смотреть на него. Олег имел право видеть, должен был знать, как далеко зашел Андрей в своем грехе, должен был наказать еще сильнее. Запятнал он Олега все же, не просто рассказал о своей вине, но и заставил быть причастным к непристойной, порочной тайне, невольно втянул в свои грязные мысли. – За что же ты себя так? – голос Олега был тихий. И тяжелый. Оседал в голове пластами, заставляя тело подчиняться. – Вы… знаете. – Нет, Андрей, – Олег осторожно обводил порезы на руках и плечах, задерживался на некоторых особенно четких, недавних. – Я хочу знать, о чем ты думаешь, когда делаешь их, что за мысли заставляют так себя терзать? Голос становился все тише, а дыхание Олега сбивалось. Казалось, что ему не хватает воздуха, чтобы спросить, сказать. Андрей старался не смотреть на Наставника, но не мог не следить за пальцами, путешествующими по его рукам, груди, бокам … – Расскажи мне. – Это… Это в основном из-за снов. Андрею сложно было говорить, легкие касания сбивали с мысли, возвращая к воспоминаниям из снов. К таким же, но более сильным касаниям, к таким же желанным, переходящим в откровенные ласки, лишающим напрочь воли. – Что ты видишь во снах? Олег содрал ногтем корочки на нескольких затянувшихся порезах. Андрей зашипел, но не отстранился. Это тоже наказание. Наказание искушением, и он не должен, не должен поддаться. Должен сопротивляться. Андрей пытался молиться про себя, пытался воззвать к помощи Всевышнего, но палец, размазывающий горячую кровь по его телу, не оставлял шансов сохранить разум. – Вас. – Что я делаю? Теперь тело оглаживала ладонь, незамысловато, но с нажимом. Андрей боялся двинуться. Боялся, что его движение может быть только вперед: прижаться всем к телом к Олегу, попросить большего. – Вот то же самое, но… – Но? – Сильнее. Откровеннее. – Продолжай, – Олег отступил назад. Андрей дернулся следом, желая продлить прикосновения, получить еще хотя бы немного, но вовремя остановился, поднял взгляд и увидел, как Олег гладит себя поверх штанов. – Продолжай, – настойчивее повторил он. Андрей попятился назад, но наткнулся спиной на бревенчатую стену. – Я… – Ты интересовался? Может быть… картинки? Откровенные фильмы? – Н…нет. Андрей желал убежать, но в то же время не мог перестать смотреть. Рука Олега оказалась уже в штанах, он ласкал, ласкал себя, поглядывая сквозь ресницы на раны Андрея. – Нет? Разве? Андрей зажмурился. Этот хрипловатый голос и тяжелое, сбивчивое дыхание не давали нормально отвечать. Олег знал, что спрашивал. Андрей помнил, как с закрытыми глазами набирал в поисковой строке запрос. Но смог напечатать только первые несколько букв «гей по…». Дальше не хватило духу. Но хватило для того, чтобы сделать два особенно глубоких надреза на плече. – Нет, – выдохнул Андрей, закусывая губу. – Тогда… посмотри… Андрей знал, что нельзя открывать глаз, нельзя. Олег сейчас был его личным демоном-искусителем. Соблазнял, вскрывал самые потаенные желания. Но в тоже время это был Олег, их Наставник, тот, за чьими словами Андрей всегда шел. И сейчас он предавался этому греху ради спасения Андрея, чтобы проверить его; ради того, чтобы он смог остановиться, отказаться от пагубной страсти, чтобы посмотрел, и в его душе поселилось отвращение к подобному. И Андрей глаза открыл. Открыл и резко выдохнул. Ритмичные движения руки, покрасневшие скулы, капли пота на шее, довольная улыбка не вызывали отвращения. Вызывали желание. Коснуться, попробовать, быть причастным к этому удовольствию. – Нравится? – Олег посмотрел прямо на него. – Ты делал себе так же? Несколько секунд показались Андрею часами. Он пропадал в черном взгляде, в этом порочном наслаждении, чувствуя, как собственное желание становится невыносимым. И глядя, как в судорожном спазме дергается Олег, как болезненно-удовлетворенная гримаса искажает лицо, как открывается в немом крике рот, то, кажется, и сам… Андрей выскочил из проклятой бани и бежал до тех пор, пока не упал. Он не помнил себя. Его рвало, он плакал и хотел прямо сейчас и прямо здесь умереть. Эти картинки, эти фантазии, смешанные с реальностью, отвращение к себе и безудержное желание, чтобы Олег сейчас его нашел, сливались в совершенно дикий калейдоскоп ярких пятен. Голова кружилась, а тело было совершенно невесомым. И Андрей лежал, глядя в небо, совершенно опустошенный, без мыслей и чувств. Но с точным знанием, что нужно делать. Он спокойно дошел до дома матери, не обращая ни на что внимания. Забрал сумку, надел новую рубашку и, никого не предупредив, пошел на электричку. Не хотелось ни говорить, ни перед кем-то оправдываться, хотелось домой, где он будет один на один с собой. Проносящийся за окнами электрички пейзаж не радовал, усыплял, но Андрей боялся закрывать глаза. Боялся снов и боялся, что в них теперь будет больше подробностей. То, что он видел, то, что чувствовал, подсознание обязательно выдаст в самый неподходящий момент. Он знал, что в Общину больше не сможет вернуться. Там все будут знать о его грехе. Мать обязательно пойдет к Духовнику, обязательно будет говорить с Олегом, обязательно кто-то разговор услышит. Подобное быстро расходилось по Общине. Одобряли все вместе, осуждали тоже. Мало что оставалось секретом и не выходило за ворота дома. Поэтому он должен был уйти, исчезнуть, ведь своим грехом он опозорил мать, опозорил Олега, а искупить это практически невозможно. Андрей понимал, что вырезать заразу, настолько глубоко засевшую в нем, можно теперь только вместе с собой. Дома, кинув сумку у порога, он сразу направился на кухню. Страха больше не было. Больше ничего не было. Тиски, что сжимали голову последние месяцы, в раз ослабли, пружина, сдавливающая сердце, порвалась. Андрей чувствовал себя свободным. Свободным и готовым окончательно избавиться от греха. Сначала нож прошелся по телу там, где касался его Олег, по груди, рукам, бокам… Андрей желал стереть эти касания, стереть фантазии, вырезать воспоминания о тепле, о ласке. Он вспарывал кожу все глубже, сосредоточенно. Но с каждой секундой движения становились все резче и беспорядочнее. Стараясь опередить страх, не поддаться вновь порочным мыслям, Андрей все быстрее полосовал себя, везде, где дотягивался. В исступлении терзал тело, такое ненавистное ему, раз за разом предававшее его, очернившее душу, не только его, но и души близких. Нужно было сделать так сразу, убить заразу, пока она не проникла настолько глубоко, пока не въелась. Жить с этим грехом невыносимо. Он сжирает изнутри. Делает неправильным само существование пропавшей в нем души. И Андрей избавлялся от своего проклятия, надеялся наказать себя, очиститься, искупить своей жизнью тень вины, упавшую на Олега и мать. Мокрый нож выскальзывал из ладони, но Андрей старался перехватить его удобнее, пока в конце концов, обессилев, не уронил. Он лежал и смотрел в потолок. Голова кружилась, веки тяжелели, и дышать было трудно, но Андрей молился. Сначала еще мог разлеплять губы, но потом остались только мысли. «Отче наш…» Андрей молился и просил, просил и молился. Но молитвы сбивались на воспоминания. На детство, на мать, Олега… Он ощущал, как тело становится легким-легким, чувствовал под ладонями мягкость травы, слышал шелест листвы. Перед глазами – цветущая яблоня. Зеленую крону пронизывают солнечные лучи, и сквозь неё виднеется голубое-голубое небо. Андрей улыбается, потому что ему спокойно, здесь можно заснуть, и никто не потревожит. Здесь будет хорошо. А потом Андрей видит склонившуюся над ним мать, но совершенно не слышит, что она говорит. Только чувствует ее сомнения: ей и хочется оставить его здесь и в то же время оставлять страшно. Андрею хочется сказать, что его можно оставить, ничего ужасного с ним не случится. Он поспит здесь, на свежем воздухе, отдохнет, все будет хорошо. Андрей видит, как она уходит, с облегчением выдыхает и закрывает глаза. Когда Андрей проснулся, было идеально тихо. И потолок был такой же белый, как и дома. Он вздохнул, попытался приподняться, но с резким выдохом упал обратно. А потом оглядел себя: на руках почему-то были бинты. И на ногах. И повязки на всем теле. Андрей закрыл глаза и попытался вспомнить. Воспоминания приходили отрывистыми кусками. Университет, Община, дом, мать… Сны, страх, Олег, нож… Андрей дернулся, попытался размотать бинты, не выходило, и он сдирал их, кусал края, желая добраться до ран. Его не должно здесь быть, не должно. Он же лежал под яблоней, должен быть там… Там, где нет никого, кроме него. Кто его останавливал, Андрей не видел. И вообще мало что осознавал дальше. Он потерялся в ходе времени, потерялся в пространстве. Не желал понимать, где он и что будет дальше. Ему хотели рассказать, с ним пытались разговаривать, его о чем-то спрашивали, но он был где-то очень далеко, очень глубоко в своих мыслях. Он продолжал молиться и просить, чтобы его забрали, чтобы он остался один, чтобы ему дали шанс закончить начатое, избавиться от давления греха… Но раз за разом его заставляли вставать, есть, говорить, перевязывали раны и держали, когда он пытался вырваться. А потом пришла мать. Андрей ждал ее, хотел попросить прощения, ждал, что она поможет, что расскажет, что с Олегом все в порядке, что они заберут его отсюда. Но она молчала, только разглядывала его. Андрей не мог ни о чем просить. Не мог ответить на вопрос, застывший в ее глазах. Грех не исчез, не вылечился, не испарился вместе с кровью. Андрей стыдился себя, злился, что не смог справиться и готов был принять любое ее решение. Кажется, был готов. Но слыша слова, что пока он не накажет себя в достаточной степени, пока не избавится от своего греха, то не должен появляться ни в Общине, ни в ее жизни, Андрей сорвался. Снова сдирал с себя бинты, кричал, что готов прямо сейчас исчезнуть, только пусть она простит его, он не может умереть, зная, что не прощен… Мать тогда вывели, и она больше не появлялась. А Андрея продолжили лечить. Он еще пытался всем доказать, что не болен, что его просто надо отпустить, и всем станет легче. Его не слушали, и спустя какое-то время Андрей перестал сопротивляться. Словно кукла, делал то, что говорили, и позволял делать с собой то, что врачи считали лечением. И у него появилось много времени на размышления. Андрей перебирал воспоминания, пытался понять, почему он еще здесь, почему у него не получилось, что помешало. Ведь его грех, его вина, его самая порочная тайна должна быть стерта вместе с ним. С этим не живут, этого не принимают. Он не может вернуться в Общину, но и жить в другом мире не может тоже. Невозможно верить в свободном от любых обязательств мире. У него не получится жить… Жить, как все. «Почему?» Вопрос всплыл, когда Андрей совсем его не ждал. Будто кто-то другой разговаривал с ним, кто-то слышал его мысли и искренне не понимал, почему Андрей думает именно так. Почему… Почему… Человек не выбирает душу, душа выбирает человека. Душа влюбляется в душу. Тогда почему важно, кому принадлежит душа? Андрей пытался найти ответы в том, что знал, ему бы хотелось, чтобы здесь были его книги, тетради, в них обязательно должно быть объяснение. Но Андрей был один, наедине со стенами. И не ждал больше никаких визитов, к нему некому было ходить. Глухое «привет» напрочь разбило тишину. – Саша? – Андрей удивленно смотрел на Кабанова, Кабанов же мялся у двери, шурша ручками пакета из супермаркета. – А… Ты похож на мумию, – ляпнул Саша и закусил губу. Андрей только слабо улыбнулся. – Но выглядишь гораздо живее! – исправился тот. – Спасибо, Саша. Фирменная фраза разбила неловкость, и Кабанов подошел ближе. – Тут вот, ну мы собрали… Апельсины там, сок… Ты же весь универ переполошил, такая история… И Саша вкратце рассказал, то, чего Андрей мог никогда не узнать. Но Андрей понимал, что о многом, очень о многом он умалчивает. А чего-то не знает вовсе, и никто не может знать. – И я еще… – Кабанов вытянул из сумки несколько книг и ту самую тетрадь с пожелтевшими страницами и такими простыми истинами. – Наугад взял, тебе же тут… нечем заняться. И лекции еще. – Спасибо, Саша. – Не за что. И… Андрей… – Да? – Почитаешь мне? Андрей открыл тетрадь, пролистал несколько страниц. Он ведь наизусть знал, где что написано. – Нет, Саша. Я расскажу тебе иначе.