Движение Освобождения

Единственная газета в стране, что печатается на действительно качественной бумаге — это проправительственная «Сина сегодня». Бумага плотная, белая, фотографии и заголовки цветные, буквы прописаны отчетливо и не смазываются даже от намокания. Выпуск, на который пролилась вода, бледно подкрашенная зеленой акварелью, — двухнедельной давности. На первой полосе сразу две основных новости: одна с заголовком «Третий директор Разведывательного управления Эрвин Смит вступает в должность» и невероятно пафосной фотографией сурового мужика с косматыми бровями, а вторая — «Экстремистская группировка гей-сообщества «Движение Освобождения» расширяет зону влияния». Справа от сочащейся ядом и навевающей истерику статьи помещен снимок мрачного парня, закрывающего половину лица курткой с эмблемой Движения Освобождения — Крыльями Свободы. Зелень заливает фотографию, статью и ползет по направлению к Смиту, но за полсантиметра до его головы оказывается ликвидированной салфетками. — Осторожно, — Ривай хмурится и мыском сапога сдвигает почти готовый плакат в сторону от зоны поражения. Фарлан ничего не отвечает — трясет встрепанной башкой и быстро дописывает лозунг. Скоро выходить, а краски еще не везде просохли. Ривай осторожно обходит своих соратников из главного отряда парада, ползающих, как Фарлан, по полу, доделывая плакаты, прилаживающих к одежде нашивки, раскрашивающих лица. Перешагивает через миниатюрную Петру, которая лежит на ковре, посмеиваясь над шарфом Ауруо — точно таким же радужным, как у самого Ривая. Ривай подходит к зеркалу в старой, грязно-зелено-желтой затертой раме и смотрит на себя. Повязывает на рот платок, вглядываясь в выведенные красным маркером слова, слабо узнаваемые в отражении. Расплывающимися по нитям буквами там написано: «Любовь — не гребаное преступление». Они выходят из дома группами, разъезжаются на метро по два-три человека, чтобы собраться в одном и том же месте, не привлекая особого внимания по дороге. Шествие никто не санкционировал, так что пока они не могут считать себя шествием, а в особенности — позволить счесть так другим. Ривай выходит последним вместе с Изабель и Фарланом. Запирает квартиру и на пару мгновений застывает у двери, позволяя сомнению в собственных силах побороть себя, думает о том, что будет, если он вернется сюда не так скоро, как планирует. Когда они оказываются на главном проспекте, упирающемся прямо в здание правительства, Ривай приподнимает брови в немом изумлении: парад Движения Освобождения насчитывает несколько тысяч человек. Тысяч. Он не ожидал и сотни, не ожидал, что встретит хоть кого-то, кроме знакомых лиц, и попросту не поверил бы, что кто-то из них приехал сюда специально, если бы собственными глазами не видел растяжки навроде «ЛГБТКИА Троста за Освобождение!» Встав во главе галдящей толпы, Ривай смотрит вперед — на почти уже облетелые деревья по обе стороны от поблекшей дороги, на здание правительства далеко впереди, на обеспокоенных граждан, повысовывавшихся из окон и застывших возле домов и магазинов. Чуть сощурившись, Ривай поднимает мегафон и говорит: — Движение Освобождения начинает первый за новейшую историю этой сраной страны парад гордости ЛГБТКИА-сообщества. Правительство перешло границы в антипропаганде, и мы здесь, чтобы заявить о том, что нам не наплевать. Мы едины. Нас не сломить. Да здравствует Движение Освобождения! — он сжимает кулак, бьет себя в грудь над сердцем и слышит прокатывающимся эхом, как все люди за спиной делают то же самое, повторяя последние слова. Ривай начинает ход, ощущая, как гребучая дрожь прошибает все тело от макушки до пяток, гонит стада мурашек по позвоночнику. Он слышит речевки и оживленный гул, шаги вразнобой, счастливый смех, шуршание плакатов, хлопанье флагов и растяжек на ветру. Люди на улице смотрят пораженно, смотрят с презрением, плюют под ноги и уводят скорее детей. Раздается вой полицейской сирены. — С какой стати большинству дозволено быть собой во всех его пороках, ненависти и гнуси, в то время как меньшинство не должно казать и носа? — говорит Ривай в мегафон. — У нас есть голос! Голос, который говорит, что общество насквозь прогнило. ЛГБТКИА требуют свободы! Да здравствует Освобождение! Звук сирены приближается, и Ривай видит по обе стороны от парада полицейские машины. Чувствует спиной, как толпа начинает волноваться. — Мы не собираемся терпеть дискриминацию, — говорит он, глядя на вылезающих из машин полицейских в шлемах, скрывающих лица. Листовки о верном поведении в случае разнообразных атак были распространены еще недели с три назад. Несколько тварей в масках подходят прямо к нему. Метят сразу в голову — молодцы. Ривай останавливается, наблюдая, как за теми пятью выстраиваются десятки других. — Ну? — интересуется он у того, что стоит впереди всех. За плотным покрытием не разглядеть лица. Сбивает с толку. — Несанкционированное шествие должно немедленно разойтись, — бесстрастно сообщает полумеханический голос. — Нет, — говорит Ривай. Из толпы раздаются одобрительные крики, но ближайшие к Риваю люди хранят молчание. — Если вы откажетесь следовать приказам служителей охраны общественного порядка, мы примем меры. — Общественный порядок в порядке. Мы — мирная демонстрация. — Несанкционированное шествие волнует мирных граждан. Ривай поднимает мегафон и сообщает прямо в скрывающуюся под отполированным шлемом рожу: — Мы — мирная демонстрация. Прекрасно зная, что произойдет дальше, он поворачивается к соратникам, кричит одновременно с командой «Огонь»: — Газ! — и толпа бросается врассыпную в сизых клубах. Сам Ривай юрко ныряет вправо. Это совершенно бесполезно, зато отвлекает внимание полицейских и дает возможность людям из первого ряда убежать. Хватают его резво, вдвоем сразу, но вместо того, чтоб ожидаемо повалить на землю и отлупить до кровавого кашля, тащат в сторону машин. Ривай сопротивляется, выворачивается, отбивается; носоглотку и глаза разъедает газ, но он не может держать рот закрытым, кашляя и матеря уродов на чем свет стоит. Платок, уже давно сползший на подбородок, все равно не помог бы уберечься. Ему удается лягнуть одного из полицейских (того, у которого черный рукав будто обведен мелом) в живот и тут же получить за это в глаз. Вокруг бегают и кричат люди. Их ловят, избивают, травят, будто тараканов. Парад, десять минут назад излучавший счастье и силу, обращен в серые гнилые вонючие ошметки зачатков демократии. Глаза режет, как лезвием. Текут слезы. Ривая ударяют лицом об автомобиль и заковывают в наручники. От газа жутко болит в груди и стучит в висках. Ривай едва соображает. Единственное, что удается понять — попал прямо в зону поражения. Он надеется, что друзьям удалось убежать невредимыми: не зря же целый день вчера отрабатывали программу поведения в таких ситуациях. Его бросают на заднее сидение, и некоторое время Ривай проводит, уткнувшись лицом в собственные безостановочно текущие слезы и сопли, хрипло, болезненно дыша. Потом он поджимает ноги и кое-как садится. Жутко саднит нижнее веко, щиплет лицо, губы, весь рот. До одури хочется пить. Ривай понятия не имеет, куда его везут, и здание, перед которым останавливается автомобиль, меньше всего напоминает полицейский участок. Сооружение добротное и высокое — этажей десять, не меньше, с жуткими монументальными колоннами по обе стороны от главного входа. Ривая же вытаскивают возле черного — неприметной железной двери, выбивающейся из общего вида. Подле стоит невозможно длинный и строгий усатый мужик в костюмных брюках и одной рубашке при галстуке. Закатывает рукава и крепко, с силой хватает Ривая за плечо, вталкивает внутрь. Ведет, почти тащит по бесконечным лестницам. — Что за нахер? — хрипло спрашивает Ривай. — Где я? Мужик молчит, хмурится сильнее. После нескольких лестничных пролетов рядом внезапно оказывается лифт, куда его все так же бесцеремонно впихивают. Ноги едва слушаются. Ривай валится на одно колено, но новая крыса — не такая суровая и на рожу помладше цапает его за руку и рывком поднимает вверх. Ривай шипит что-то нецензурное. Крыса выводит его из лифта на этаже, застеленном темно-зеленым ковром, и тащит для начала в туалет. Белый свет бьет по истерзанным глазам. С заметным отвращением парень (на вид — риваев ровесник) быстро омывает ему лицо одной рукой, второй придерживая за шиворот куртки. Концы шарфа плещутся в раковине. Ривай промаргивается и почти начинает видеть без белесой пелены. Собрав остатки сил, он выныривает из полотенца и со всей дури пинает мразь по ноге. Не уверен в том, что собирается делать, сбежав. Думает пока действовать по обстановке. Ривай с четырнадцати лет знает, что безвыходных ситуаций не существует. Парень неожиданно резво бьет его под дых так, что боль в груди почти вспарывает кости. Ривай падает на колени и получает еще один удар в лицо. Бессильная ярость накрывает с головой, когда он слышит, как его называет этот мудак. Потом тот выволакивает его в коридор и, постучав в резную дверь, впихивает вперед себя в светлый, хорошо обставленный кабинет. Ривай удерживается в вертикальном положении лишь усилием воли. Дышать почти не получается. С шарфа течет, холодно капает с платка и кончиков волос по шее под одежду. Подкашиваются ноги, затуманивается взгляд. Смутно знакомый мужчина вылезает из-за стола и оказывается почти таким же высоким, как первый бугай. Он подходит, складывая руки за спиной, чуть приподнимает густые брови и растягивает углы губ в приветливой улыбке. — Ублюдок, — хрипит Ривай, угрюмо глядя исподлобья. Обстоятельства его попадания сюда не особо располагают к вежливости. Крыса резко встряхивает за шкирку, выплевывает грубо: — Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? Мужик поднимает руку в усмиряющем жесте и внимательно смотрит на него поверх головы Ривая. — Спасибо. Подожди, пожалуйста, снаружи. Я вызову, когда закончу. — Вы… уверены, директор Смит? — недоверчиво переспрашивает парень. До Ривая медленно доходит, что он стоит, удерживая себя на ногах на чистом упрямстве, перед свежеиспеченным директором Разведывательного управления. Когда они остаются наедине, Ривай, тем не менее, позволяет себе высказаться: — Мог бы приказать снять наручники, раз добрый такой. — Я добрый, но не дурак, — Смит снова улыбается, отходит к столу. — Не хотелось бы, чтобы ты на меня бросился. Присядь, — он указывает на кресло подле себя. Если бы Ривай не чувствовал себя таким изможденным, то вряд ли б послушался. Но ситуация выбора не оставляет. — Директор Разведывательного управления Эрвин Смит, — представляется тот, мягко похлопав его по плечу. — Ну? — хмуро торопит Ривай. Умыться хочется — сил нет. — Красивое имя, — говорит Смит. Ривай замирает и тупо смотрит ему в лицо несколько мгновений, прежде чем до него доходит смысл сказанного. Смит добавляет: — А фамилия?.. — Я Ривай, — перебивает хмуро. — Ближе к делу. Он шмыгает носом и судорожно сглатывает. В горле все еще першит. — Рад наконец познакомиться лично. Быстро ваш парад прикрыли, — замечает Смит. Тянется через стол, что-то достает из ящика, откупоривает бутылку с водой и делает шаг по направлению к Риваю. — Пить хочешь? Ривай гипнотизирует взглядом бутылку, сводит лопатки, разводит, безуспешно пытаясь выскользнуть из наручников, и, в конце концов, едва заметно кивает, стиснув зубы. Неверяще смотрит, как Эрвин подходит ближе, без тени брезгливости прислоняет бутылку к его губам и наклоняет слегка. Влага смягчает раздраженное горло. — Что тебе вообще, блядь, надо? — выдыхает он, отлепившись от стеклянного горлышка. Смит ставит бутылку на стол и, обойдя его, опускается в свое кресло. — Хочу вам помочь. Ты был бы не против, если бы ваши собрания охранялись лучше, чем сегодня? Поерзав, Ривай переворачивается на бок и смеряет его взглядом. — И чё мне надо делать взамен? — Ничего, — Смит разводит руками. — Разве что позволить мне помогать и никому не говорить о том, что это делаю я. А с тем, чтобы держать рот на замке, у тебя проблем нет, насколько я знаю. К сожалению, у вас ничего не выйдет без поддержки — полиция работает быстро. — Брехня собачья, — фыркнув, Ривай пытается устроиться удобнее и смотрит в окно, на каменный выступ фасада. Если б не руки, можно было бы выскочить. — Не куплюсь. — Не сказал бы, что тебе есть из чего выбирать, — отмечает Смит как бы между прочим. Потом надевает очки в тонкой прямоугольной оправе, берет ручку и начинает что-то записывать. — Это что еще значит? — Если ты не согласишься, придется отвезти тебя назад. А там тобой, вероятно, займутся уже не мои подчиненные, — спокойно сообщает Смит, не отрываясь от писанины. — Твоими друзьями — тем более. Ривай напрягается. — Что с ними? — Я не знаю, — мягко говорит Эрвин и поднимает глаза. — Но могу дать приказ отпустить их по домам, а также оказать помощь, если будет нужно. В том случае, если ты согласишься пойти со мной на сделку. Ривай долго молчит, хмуро наблюдая за тем, как тот работает. В голове роятся самые разные догадки касательно мотивов его поведения — от очевидных до совершенно невероятных. Тело устало ноет, лицо щиплет, ощущение осколков в легких становится уже почти привычным. От шарфа на колене расплывается мерзкое мокрое пятно. Не дают покоя мысли о том, что происходит сейчас с другими членами его движения. — Ладно, — наконец бурчит он. — Я согласен. Откровенно говоря, Смит просто не оставил ему выбора.