Движение Освобождения

Едва попав домой, Ривай судорожно оглядывается по сторонам. Основная комната в его квартире — совмещенная прихожая, гостиная, столовая и кухня совершенно пуста, нигде не горит свет, а бумажные обрезки, газеты, краски и прочие инструменты подготовки к параду все еще валяются тут и там. Ривай наспех стягивает сапоги, шарф, платок, куртку, развешивает и раскладывает. Бредет, заплетаясь в ногах, к ближайшей двери — в комнату Изабель. Толкает руками, наваливаясь, заглядывает — пусто. Будто ее тут и не было с самого утра. Резко, болезненно вздохнув, Ривай бестолково плетется через гостиную в спальню Фарлана, соседнюю с собственной. Ни на что не надеется. Как он мог позволить себе оставить Изабель одну на улице? Как вообще разрешил ей отправиться на парад с ними, прекрасно ведь знал, что будет опасно… Ривай не чувствовал ничего подобного с тех самых пор, как несколько лет назад эта девчонка набросилась на него с криком о помощи, истекая кровью. И еще — когда она сломала ногу, прыгнув в школе с лестницы. У Чёрча тихо бубнит радио и жуткий сквозняк — босые ступни обдает холодом еще на подходе. Сам он лежит на диване, повернувшись спиной к двери, а из-за плеча у него торчит рыжий хвостик. Верхняя одежда и обувь вперемешку валяется на полу. Ривай облегченно вздыхает, ощущая, как режет от этого в груди, приваливается к косяку. Дверь бьется о стену. Пошевелившись, Фарлан поворачивается, смотрит, щурясь, придерживает спящую Изабель под затылок. Щека у него рассечена от уха к краю губ. И глаза красные. Как у самого Ривая. — Где ты был? — спрашивает шепотом. Ривай снова вздыхает, будто вдохи увеличивают степень его устойчивости на ватных ногах. — Все живы? — спрашивает в ответ. Фарлан едва заметно кивает и подталкивает встрепанную Изабель ногой, будит. Та просыпается быстро, размежевывает веки и смотрит на Ривая в упор. Отцепившись от косяка, Ривай подходит и присаживается на корточки перед диваном. Все мышцы отчаянно саднят, но он терпит. Рывком подскочив, подобрав под себя коленки, Изабель перевешивается через Чёрча и крепко обнимает за шею, так, будто удавить хочет. Ее волосы пахнут дымом. Ривай молча смотрит на спокойного Фарлана, разглядывает шрам. — Мы волновались! — говорит Изабель. Ривай кладет ладонь на ее влажную спину и снова чувствует, как режет глаза. — Думали, что тебя больше не увидим! Пропал братец насовсем… — Надень штаны, — прерывает он, пытаясь проморгаться. — У вас здесь холодно, как в проруби. Фарлан тоже садится и, когда Изабель отстраняется, сжимает плечо Ривая чуть сильнее и чуть дольше, чем должен бы был. Глянув на него, Ривай поднимается на ноги. Слегка подрагивают. — Так, значит, все живы, — на всякий случай уточняет он. Тело болит, как проклятое, зуд раздирает глаза и глотку. — Серьезно никто не покалечен? — Петра звонила! — кивает Изабель, пугающе возбужденная от того, что исполняет такую важную миссию — информировать Ривая о серьезных случаях. — Ауруо в больнице. Защищал ее… Потом его другие полицейские подошли и увезли. Еще ребят из Утопии избили, не знаю, как они. Вот. Больше никто ничего не сообщал пока. А где ты был? Такие жуткие фингалы! Что с тобой сделали? Ривай сильно жмурится, пытаясь побороть желание почесать глаза. — Спасибо, — невпопад говорит он. — Я в душ сначала, провонял весь. Намерение рассказать им о встрече со Смитом стремительно рассыпается. Тот пообещал помочь его друзьям и выполнил свою работу быстро. Нет причин нарушать собственное обещание. Ривай отмывается очень, очень долго. Ему хочется вывернуть себя наизнанку и прополоскать как следует. Вымыть остатки газа, оттереть отпечатки чужих пальцев и вытравить из памяти тот момент, когда поддался на гнусный шантаж. Когда он, наконец, выходит из ванной, то обнаруживает, что в квартире прибрано. Остаток вечера Ривай отмалчивается на вопросы о том, где все-таки пропадал, больше внимания уделяя наглаживанию ушибленной головы Изабель и наблюдению за тем, как Фарлан переключает каналы на затрапезном телевизоре, чтобы послушать, насколько однообразно освещают в новостях их шествие. День стремительно кончается. Мысли о том, что же все-таки понадобилось директору разведки от него и Движения, меланхолично перекатываются в голове до самого того момента, как Ривай начинает засыпать. Скрипучая постель шумно вздыхает, когда он вздрагивает, будто проваливаясь в темноту. Сон, впрочем, тут же ускользает при звуке открывания двери. Утром Ривай привычно, практически наощупь заваривает чай, будит Изабель и напоминает ей о том, что пора в школу. Идет умываться. В зеркале отражается бледная хмурая физиономия с лилово-синими гематомами под каждым глазом. Сняв со щеки светлый волос, Ривай тыкает пальцем в левую и сонно соображает, что теперь с этим делать. Ровно в тот момент, как на пороге ванной появляется Изабель, до него доходит. Когда прилежная ученица, недовольно бурча, покидает дом, Ривай идет в ее комнату. Полная неспособность поддерживать определенный уровень порядка раздражает, но попытки это все же сделать вызывают уважение. Ривай переправляет небрежно застеленную кровать, хмыкает при виде кое-как задвинутых ящиков комода и разбросанных по всему туалетному столику побрякушек. Отыскав на нем тональный крем, он наклоняется поближе к зеркалу и с усердием замазывает фингалы. Тон отдает в рыжину, но ложится плотно, так что Ривай делает в голове пометку приобрести сегодня такой же, разве что более подходящий по цвету. Синяки, как правило, сходят с него со скоростью, стремящейся к отметке «никогда», даже на лице. Но коль скоро глаза — это единственное, что видят большинство членов Движения от своего негласного лидера, они должны выглядеть прилично. Позавтракав, Ривай и Фарлан быстро собираются и выходят на улицу. Без шуток про леопарда, конечно же, не обходится, но звучат они настолько беззлобно, что Ривай и не думает огрызаться. Ноябрьский мороз щиплет щеки и пальцы, а утреннее солнце светит необычайно ярко. Вдыхая и выдыхая пар, Ривай думает о том, что, если сосредоточиться как следует, то можно представить, что с политической ситуацией все в порядке. Все-таки район, в котором они живут и работают, меньше всех прочих напоминает об ужасах тоталитаризма. Так кажется ровно до того момента, как они доходят до магазина и обнаруживают разбитую вдребезги витрину и лаконичную надпись «Пидоры» краской на двери. Прежде чем Фарлан успевает эмоционально среагировать, Ривай изрекает: — И когда ты собирался сообщить мне, что ты пидор? Чёрч осекается, даже не открыв рта, и фыркает. Чуть расслабляется. — Черт, — говорит он и открывает дверь ключом. — Надеюсь, ничего не украли. Иначе мы на мели до середины декабря. Вплоть до обеда Ривай сноровисто занимается уборкой — выгребает стекло, расчищает подоконник, осторожно складывая стопками книги и журналы, отдраивает дверь, воткнув в уши наушники, чтобы не слышать возможных комментариев прохожих. Фарлан тем временем договаривается со стекольщиками, протапливает заднюю комнату, обзванивает друзей, сверяет с накладной товар и обслуживает редких покупателей (мало кто решается заглянуть в слегка подбитый книжный). Несмотря на то, что Ривай присоединился к его работе относительно давно, пусть и на пару лет позже в роли совладельца, его до сих пор бесконечно смущает деловая составляющая. Старается не лезть. Без четверти два на Ривая кто-то прыгает сзади, и, если бы не знакомый аромат цветочных духов, от которого привычно свербит в носу, он бы не погнушался драки. Это Изабель — требует немедленно ключи от квартиры, чтобы успеть перекусить и не опоздать на работу. Она так ужасно гордится уже полгода тем, как искусно чинит велосипеды и прочий колесный транспорт, что почти жаль расстраивать ее — на зиму мастерская обычно закрывается. В глубине души Ривай радуется, что начальство Изабель сообщит ей это за него. К трем часам Ривай уходит в подсобку и с удовольствием раздевается, ставит чайник, греет еду в гудящей микроволновке. Тело по-прежнему болит, только теперь на состоянии сказывается еще и четырехчасовой физический труд. Первой приезжает Петра. Пронаблюдав за тем, как Фарлан уносит свою кружку и сэндвич к прилавку, чтоб не отвлекаться пока от работы, Ривай закидывает ногу на ногу и спрашивает, что произошло вчера. Петра потирает рукав твидового пиджака и смотрит куда-то ему в колено. Она едва вырвалась в перерыв между лекциями, чтобы прийти на собрание основателей Движения. Ривай знает, что Петра много учится, а еще — что это баснословно дорого, и родители, которые слышать не хотят о том, что их дочь может быть лесбиянкой, оплачивают ее обучение. Поэтому однажды пару лет назад Ауруо привел ее на день рождения Фарлана и представил друзьям как свою девушку. Оказалось, что это довольно удобно — притворяться парой перед теми и другими родителями, пока зависишь от них, во всяком случае. Сейчас Петра переживает сильнее, чем могла бы, вздумай они и впрямь найти друг в друге нечто привлекательное — ведь именно ей придется объяснять, что приключилось с Ауруо и как он попал в больницу. Пока достаточно убедительной легенды нет. Узнав, что у одного из полицейских, которые им помогли, рукав был словно испачкан чем-то белым, Ривай предлагает выпить чая. Буквально через пятнадцать минут прибывают Гюнтер и Эрд. Фарлан, не забыв пошутить на эту тему, бессмысленно запирает магазин, рассаживает всех в подсобке и сам приваливается спиной к двери. — Итак, — Ривай садится прямо. — Вчера мы просрали. Не так ли? Все молчат, смотрят на него внимательно. — Нет, — отвечает Ривай сам себе. — Не так. Вчера мы наконец-то официально вывели Движение Освобождения на политическую арену. Прежде только эти свиньи рассказывали о нас. Теперь мы сами рассказываем о себе. И, как и планировалось прежде, выйдем на парад снова в будущем месяце. Мы не понесли потерь, хотя нам, безусловно, причинили ущерб. Мрази за это ответят. А я обещаю, что впредь такого не повторится. На повестке дня сегодня дата следующего парада. — Может, двадцать пятого? — предлагает Фарлан. — Часть полиции будет занята охраной рождественских мероприятий. И это символично. — Всегда мечтал, чтоб меня отпиздили в день рождения, — говорит Ривай. Чёрч щурится в его сторону. — Возможно, стоит выбрать пусть и не Рождество, но что-то достаточно символичное? — мягко спрашивает Петра. — Какие важные для Движения даты есть в декабре? — Думаешь, мы их в календаре отмечаем? — хмыкает Фарлан. — Это будет совсем очевидно, — резонно замечает Гюнтер. — Есть пятница, тринадцатое еще. — Вспомнила, — продолжает Петра, — седьмого было объявлено, что… — Ну, и на какое число мне печатать листовки? Решите что-нибудь одно, а не как в этот раз, — вклинивается Эрд. — Молли и так вне себя от этой домашней типографии. — Как там Хедда? — кстати интересуется Петра, тут же сворачивая с темы, на которую рассуждала. Тем временем, Фарлан начинает переговариваться с Гюнтером о том, что в пятницу соберется слишком мало народа. — Соску бросила? — Угу. Все никак не запомним слово «нельзя». Потому любимая и бесится, — Эрд жестко усмехается, но взгляд теплеет. Ривай ударяет ладонью по столу, вновь выпрямляясь. Все резко умолкают, несмотря на невозмутимое выражение его лица. — Нам следует выбрать дату, которая не будет громко заявлять «Сегодня пидоры соберутся на пидорский парад». Такую, чтоб даже тихо об этом не заявляла, — спокойно говорит он. — Кроме того, это должен быть выходной день. Их не так много. Думайте. Несмотря на то, что никто не решается возражать прямо, дискуссия стопорится. Мнения расходятся. Решив, что прошло слишком мало времени, чтобы улеглись яркие впечатления, Ривай дает группе еще два дня на раздумья и назначает следующее собрание на четверг. Со Смитом он условился встретиться во вторник для обсуждения ближайших планов Движения. С каждым часом Ривай, мысленно возвращаясь к этой теме, раздумывает об их «сотрудничестве» все в более темных тонах, вплоть до мыслей о том, что его просто убьют и дело с концом. Он понятия не имеет, какое отношение внешняя разведка и министерство иностранных дел в целом могут иметь к местному ЛГБТКИА-сообществу. Идти, впрочем, все равно придется — как бы там ни было, Ривай хочет поблагодарить Смита за то, что тот помог его соратникам. На следующий день вечером Ривай, подсобив Фарлану с подсчетом дневной выручки, спешно спускается в метро и доезжает до условленной станции. Смит сказал, что его встретят, но Ривай никак не ожидал, что собственной персоной. — Куда едем? — спрашивает он, когда Эрвин выруливает на проспект. — Ко мне, — отвечает тот. И неожиданно добавляет откровенно: — Единственное место в городе, где я не боюсь прослушки. Смит выглядит усталым и хмурым, так что Ривай его не тревожит. Он, собственно, и не собирался — встреча деловая, мужик незнакомый, никакого интереса в нем нет. А живет он в приличном районе. Ривай припоминает свое детство — тоже нечто в этом роде, только квартирных домов, даже таких, как у Смита, тогда не было вовсе. Лишь уютные по обывательским меркам одноэтажки в противовес скучным серым муравейникам, понатыканным во многих районах для переселения рабочих в города. Ривай поводит плечом, хмыкает, отгоняя воспоминания. Позже он все равно не может удержаться — встает у окна на кухне и вглядывается в освещенные фонарями чистые, симпатичные дома. — Слышь, Смит? — Называй меня Эрвин, — просят в ответ. Ривай поворачивается, смотрит, как осторожно тот заваривает чай. Пальцы двигаются быстро, но плавно. — Эрвин… с чего взял, что здесь нет прослушки? У тебя же телефон и все такое. Смит качает головой. — Нет. Я заглушки везде установил. Чтобы поговорить по мобильному, надо выйти на лестницу. А интернет работает только в коридоре. — Ясно… А у тебя как, настоящий интернет? — зачем-то спрашивает Ривай. — Или как у всех? Эрвин улыбается и ничего не говорит. Жестом приглашает сесть за стол, расставляет блюдца и чашки. Создает уютную атмосферу, специально, должно быть, чтобы Ривай расслабился и все выложил. — Какие планы? — спрашивает, расправляя манжеты рубашки. — Узнать, за каким хером тебе помогать Движению безвозмездно. Смит поднимает голову, внимательно смотрит Риваю в глаза и молчит так долго, что тому кажется, будто его гипнотизируют. На всякий случай он отводит взгляд и утыкается им в чашку. Почему-то охотно верится, что Эрвин на такое способен, очень уж пронзительно тот пялится, будто без слов знает о Ривае абсолютно все. Одним своим видом держит в напряжении. — Скажу, когда пойму, что ты намерен сотрудничать, — говорит Эрвин. — Я не стану с тобой сотрудничать, пока не узнаю, насколько это безопасно. — Справедливо, — в голосе Смита слышится улыбка, и Ривай поднимает голову, чтобы убедиться. Впрямь лыбится. — Я считаю, что либерализация пойдет на пользу нашему обществу. А Движение Освобождения подвернулось мне под руку в качестве мощного ее инструмента. Ривай понимает, что не может верить ему на слово, но ничего иного не остается. — Мы планировали проводить шествия каждый месяц, пока с нами не выйдут на открытый диалог. И еще. Спасибо, что… Ну, приказал им всем помочь. — Не за что, — просто говорит Эрвин. — Каков бюджет? — Общего нет, — немного помолчав, Ривай пожимает плечами. — Кто что принесет сам. В среднем, наверное, получилось с каждого примерно за лист ватмана и упаковку красок. Нашивки сами делаем. Листовки на свои еще… Инструкции всякие — тоже. — Какого числа вы выходите в следующий раз? — На обсуждении. Я лично считаю, что выходить надо с различными промежутками, чтобы мудланы из полиции были застигнуты врасплох. Но очень многим кажется, что на нас все равно нападут, как ни крути, и надо выбрать что-нибудь символичное. — Ты прав, — серьезно говорит Эрвин. Ривай рассматривает его усталое, задумчивое лицо и все равно никак не въезжает, каков во всем этом личный интерес директора Смита. Не за судьбы страны он переживает. Никто не стал бы связываться с педиками, которых гнобят сейчас из каждого утюга, скорее подкупил бы крупный профсоюз, чтоб продвигать через него свою политику. — Сколько тебе лет, Эрвин? — спрашивает Ривай. Смит смотрит с удивлением. Ривай поясняет спокойным, ровным тоном: — Больно молодо выглядишь для такого большого начальника. — Мне тридцать пять, — без утайки отвечает Эрвин. Проводит рукой по воротнику рубашки. — Немного помню демократию, пусть и был тогда малышом. Так что сильна была мотивация добраться до верхов. — Как-то не верю, что вот так взял и за десяток лет взлетел честным трудом, — Ривай опирается локтем о спинку стула и забрасывает ногу на ногу. Эрвин непонимающе хмурит брови. — Что ты имеешь в виду? — Не знаю, — Ривай чуть закидывает подбородок, смотрит. — Может, дядьки в верхах падки на молодые жопы. Эрвин на долю секунды опускает взгляд, а потом улыбается, потирая губы пальцами. — Тоже надеешься что-нибудь возглавить? — Ну, я уже, — Ривай одергивает рукав с нашивкой Крыльев и предупредительно сообщает: — Мне больше двадцати пяти, что бы ты там ни думал. — Ты прекрасно организовал систему вокруг себя, — будто бы кстати меняет тему Эрвин. — Весьма талантливо. Узнать о тебе что-либо абсолютно невозможно — у меня не вышло. Ни возраста, ни биографии, ни даже имени. Ты и вправду Ривай или выдумал, чтоб от меня отделаться? — он чуть улыбается углом рта, и это выглядит искренне, в отличие от профессионального дружелюбного оскала. — Это сделано не ради тебя. Вправду, — кивает. — Слишком заебался тогда, еще перед тобой кривляться. — Неплохо выглядишь по сравнению с тем днем. Ривай молчит, понимая, что Смиту ни к чему рассказывать о том, сколько слоев гребаного тональника скрывают фингалы под его глазами. Не такие они с Эрвином близкие друзья, чтоб делиться подобной информацией, хотя тот и ведет себя так, будто знаком с Риваем долгие годы. Впрочем, может, и впрямь знаком. Раз говорит, что пытался что-то о нем узнать, но не смог, значит, давно охотится. Это не вызывает теплых эмоций. Ривай не любит чувствовать себя добычей. — Мы закончили с делами? — спрашивает он, поднимаясь из-за стола. Смит легко кивает, продолжая его разглядывать. — Метро у тебя тут где? — Дай мне немного отдыха, и я отвезу тебя домой, — Эрвин выпрямляется и тоже встает, сгребая обе чашки, подходит к раковине. — В том самом квартале живешь или у родителей? Дрогнув, словно от пощечины, Ривай складывает руки на груди. Будто педики нигде больше жить не могут. Хуйло гомофобное. — Родители меня из дома вышвырнули, когда подростком был, — сухо информирует он. Не удостоив его взглядом, Эрвин спокойно говорит: — О. И говорит: — Так, значит, в гей-квартале? — Сам доеду, — хмуро бурчит Ривай. — Нет, — качнув головой, произносит Эрвин. — Транспорт неблизко, а полицейские патрулируют район. Далеко со своими опознавательными знаками не уйдешь, — он протягивает руку и касается мокрым пальцем Крыльев. Ривай молча наблюдает, как Смит выключает воду, полотенце берет, а потом переводит взгляд на его гладковыбритый подбородок. — Эрвин, — видит, как сминается и расправляется в движении выглаженная рубашка на широких плечах. — Как так вышло, что ты до сих пор не женат? Тот поворачивается и смотрит на него в упор. — Вроде бы это не твое дело, — чуть щурится с легкой же улыбкой, вновь затаившейся в углах рта. Кажется моложе. — Субординация — не про меня, — на всякий случай сообщает Ривай. — Ну так? — Не сложилось, — на мгновение вскинув брови, Эрвин поправляет манжеты и смотрит на него сверху вниз. — Зачем интересуешься? Ривай пожимает плечами. Оглядев его с ног до головы, Смит плавно поворачивается и выходит в коридор. Нос обдает едва слышным свежим, но горячим ароматом одеколона и какой-то тяжестью, густотой. Приятно. Оставшись в одиночестве, Ривай вытаскивает из кармана телефон, чтобы убедиться, что сети и впрямь нет. Будто Смит работает под прикрытием разведчиком из другой, нормальной страны и вынужден обеспечивать своему жилищу максимальную безопасность. Ривай не может понять, внушает ли это доверие или же наоборот — отталкивает. Он выходит из кухни и, обогнув Эрвина, принимается натягивать сапоги, оставленные у двери. — Ты мог и не разуваться, — замечает тот. Подходит ближе, чтобы причесаться у зеркала. — Грязь не хотел тащить внутрь. Смит оборачивается через плечо. — Они выглядят достаточно чистыми. Ривай молчит, разбираясь со шнуровкой, потом выпрямляется и смотрит на Эрвина, теребит пальцами края рукавов. Тот долго поправляет воротник плаща перед зеркалом, в свою очередь глядя на него. Потом, закончив, поворачивается. В коридоре становится душно. Ривай сжимает кулаки, чувствует, как сердце колотится в грудную клетку. Эрвин наклоняется, нос касается его кожи, и Ривай соображает, что аромат был от лосьона после бритья. Замерев, он смотрит на ресницы напротив, темные круги и сосуды под глазами, которых не разглядеть на расстоянии. Эрвин обжигает выдохом с горьким запахом чая и осторожно прихватывает его верхнюю губу своими. Разжав кулаки и снова сжав, Ривай прикрывает глаза, чуть откидывая голову. С тихим влажным причмокиванием отстраняется. Смит смотрит молча и очень внимательно. Остается разве что уйти.