Глава XXX. Дела сердечные
10 ноября 2024 г., 19:22
В Жуале царил переполох. Все, начиная от министров и заканчивая слугами, слышали о том, что герцогиня д’Аффексьень отравлена ядом. Настроения, однако были разными. Кто-то был встревожен больше, кто-то меньше, кому-то новость эта стала вскоре безразличной, а кто-то и вовсе ожидал скорой смерти Ее Высочества. Взволнованных все же нашлось больше, чем всех прочих. Но волнение это по природе своей было разным. Если кто-то пекся больше о жизни Анриетты, то кому-то ее отравление представлялось делом, за которое придется отвечать перед королем. Никто точно не знал, кому хватило смелости покуситься на жизнь герцогини, но по дворцу стали распространяться слухи, что корни произошедшего стоит искать в том самом вечере, когда Анриетта поссорилась с Ее Величеством. Некоторые с уверенностью заявляли, что это дело рук королевы, кто-то соглашался, но не был уверен до конца, и наконец были те, кто это отрицал, ибо королева представлялась им ангелом во плоти и они помыслить не могли, что прелестная осханка могла решиться на столь чудовищный поступок.
Не верил в это и Клод Дюкре, но не из убеждений, что королева небесное создание, увенчанное нимбом, а из соображений, что она достаточно умна, чтобы не совершать подобных дел вскоре после ссоры с Анриеттой. Но сомнения его терзали, и он решил их развеять, испросив аудиенции Ее Величества. Вероника охотно согласилась. Премьер-министр ей импонировал, к тому же в ситуации, когда чуть ли не весь двор шептался о ее причастности к произошедшему, эта встреча стала необходимостью. Ей верно требовался в покровители кто-то, имеющий вес при дворе.
Сама она была взволнована не меньше остальных. Какой бы предвзятостью Вероника не обладала по отношению к Анриетте, ее все же потрясло случившееся. Подумать только: кто-то осмелился покуситься на жизнь особы королевских кровей, и это здесь — в Жуале, где августейшие персоны, казалось бы, находятся под большей охраной, чем где бы то ни было. Тем хуже, что за ее спиной уже шептались, причисляя к отравительницам; и всему виной та злосчастная сора в игральном салоне, которая теперь грозила обернуться для нее проблемами.
— Что же делать? — Вероника нервно расхаживала по своему будуару и прижимала ладони к лицу. Ничуть не стесняясь обличать свое беспокойство при первом министре, она позволяла тревогам выйти наружу. Причиной тому — сильное доверие к достопочтенному графу.
— Извините, вынужден спросить: Вы точно не причастны к этому делу? — Клод сидел на кушетке по центру будуара и с не меньшим волнением, чем сама королева обдумывал случившееся. Однако же в отличие от Вероники Дюкре не позволял себе впасть в крайнее беспокойство. Ему самому едва ли что-то грозило со стороны короля, но он не на шутку был обеспокоен тем, что Веронику всерьез могут обвинить, назвав отравительницей.
Королева резко обернулась и гневливо, на грани истерики, выпалила:
— Я даже и не думала! Что ж я, по-Вашему, совсем глупая?
Вероника судорожно вздохнула и провела ладонями по лицу.
— Что же делать? — продолжала причитать она. — За моей спиной уже шепчутся, а я ничего не могу…
Пересуды стали для нее ударом, тем хуже, что в случившемся ее без малого не обвинила Розали. Столкнувшись с принцессой в одной из галерей дворца, Вероника была не мало удивлена, увидев красное от слез лицо падчерицы, ибо в тот момент еще толком ничего не знала о произошедшем, и тут ей прямо в лицо выпалили следующее:
— Я знаю, что Вы в ссоре. Если выясниться, что это Вы отравили Анри, я Вас уничтожу.
Обомлевшая Вероника даже и не знала, что ответить на этот выпад.
— А то Вы не знаете! Кто-то подарил Анри отравленную книгу, — услышала она на свои расспросы. На том их разговор был окончен. Розали, видимо, шла к себе в компании мадам Дюбуа, которая заботливо приобнимала принцессу за плечо и нежным голоском пыталась успокоить, да только тщетно: Розали громко всхлипывала и не успевала вытирать глаза от выступавших слез.
Вероника тот час же кинулась к покоям Анриетты, из которых, очевидно, и шла падчерица. У комнат герцогине столпилось не мало людей. Придворные и слуги о чем-то шептались, и королева верно угадала их мысли, поймав на себе подозрительные взгляды. Перед ней все так же кланялись, но их тихие шепотки, из которых Вероника слышала лишь обрывки говорили о том, что не только Розали подозревает ее в отравлении. Желая узнать, что все же произошло, она стремительно вошла в будуар герцогини. Там ее встретила Атенаис, которая, кажется, единственная не упрекала королеву подозрительным взглядом. Она была напряжена, взволнована, но не враждебна по отношению к ней — Веронике. Если Атенаис и что-то и думала на этот счет, вняв словам Розали, то умело скрывала свои мысли.
— Капитан де Монсиньи уже этим занимается, — сообщила тетушка Анриетты, кратко и без столь бурных эмоций, как Розали, объяснив всю суть дела. Она была расстроена — это факт. Слезы мелькали в уголках ее глаз, но она не кидалась громкими обвинениями.
На выходе из поев герцогини, Вероника все так же ловила на себе подозрительные взгляды. Тихие перешептывания казались ей обвинениями, и она не на шутку испугалась, что и Жозеф, узнав о случившемся, обвинить во всем ее. Впервые со дня своего приезда в Жуаль Вероника испытывала страх перед сплетнями двора. Боязнь эта проистекала из неопытности, ибо при дворе своего отца она никогда с с подобным по отношению к себе не сталкивалась, зато точно знала, ибо не раз наблюдала, чем могут окончиться такие пересуды для того, о ком они и составляются, ничего хорошего это не сулит. Но королева держала себя достойно на людях, ни чем не давая понять, что они как-то ее задели и уж тем более испугали. Она дала волю страху, лишь оказавшись в своих комнатах, и даже так старалась с ним совладать. Тщетно. Все ее нутро содрогалось от того, что отравление, если уж оно будет приписано ей, станет концом ее царствования. Ей и дела не было до того выживет ли Анриетта, да пусть бы и умерла, лишь бы отыскали настоящего отравителя, прекратив все сплетни.
— Думаю, в ближайшее время все уладится, — попытался успокоить королеву Дюкре. — Монсиньи занят этим делом. Что-то да должно выясниться. К тому же, раз Вы к этому не причастны, то и не переживайте так сильно.
Пожалуй, впервые Клод искренне желал успеха Эжену де Монсиньи. Никогда они не питали к друг другу приязни, Дюкре даже было дело злоумышлял и против гвардейского капитана, но ничем эти козни не окончились, кроме как тем, что Луи-Август снял его — Клода — с поста премьер-министра. Отец снял, сын вернул. Кроме того граф верно знал, что Эжен де Монсиньи, некогда будучи верным псом Луи-Августа, питает симпатии и к его наследнице, да только действовать с ним предпочел осторожно. Если Симона де Мартена Дюкре решился удалить от двора, отправив с королем, то внушить Жозефу ту же мысль о капитане королевской гвардии поостерегся по той простой причине, что ему мерещилась удачная почва для заговора, в которой государь непременно будет убит рукой Эжена де Монсиньи, если только тот осмелится совершить измену. Однако нынешний случай требовал позабыть свою неприязнь и пожелать Эжену скорейшего распутывания дела.
Сам же Клод вопреки словам, сказанным королеве, переживал не меньше ее самой, но ему хватало сил внешне сохранять спокойствие. Он прекрасно понимал, что если королева будет выглядеть встревоженной на людях, то это навлечет на нее еще больше ненужных подозрений, что, конечно же, было нежелательно.
— Вот что я Вам скажу: ведите себя, как и прежде, — сказал министр, задумчиво потирая подбородок. — Дело это скверное. Но Вы не должны подавать виду, что обеспокоены слухами. Они развеются, будьте уверены. К Вам еще приползут с извинениями те, кто посмел помыслить, будто Вы всему виной. Изобразите тревогу за здоровье Анриетты. Этого будет достаточно. Пусть все думают, что Вы опечалены. Так будет всяко лучше, чем проявлять безразличие. Оно будет лишь провоцировать все эти пересуды.
Вероника вновь судорожно вздохнула. Посмотрела в окно взглядом уже не столь встревоженным, как ранее, и попыталась себя успокоить, в чем имела успех.
— Вы правы, — ровным, уверенным голосом сказала королева. Держа перед собой сцепленные руки, она все так же смотрела в открытое окно, за которым виднелись расцветшие кусты сирени. Слышен был их терпкий аромат, проникавший в будуар с легкими дуновениями ветерка. — И все же мне самой интересно кто мог на это осмелиться. И какая же неосмотрительность со стороны герцогини, — презрительным тоном произнесла Вероника. — Принять книгу от неизвестного дарителя и ничего не заподозрить.
— Кто бы это не был, его накажут публично, — заверил ее Клод. — Во-первых, дело это громкое. А во-вторых, на Вас не должно остаться ни единого подозрения. Все же и Вы будьте осторожны. Как бы Вам кто не дал чего отравленного.
Вероника вздрогнула. Эта мысль, определенно, уже посещала ее, но она и не думала ее развивать, теперь же граф де Сен-Ре решил напомнить ей о затаенных мыслях, взывая к ее беспокойству.
— Буду предельно осторожной, — королева наконец обернулась к министру. Взгляд ее был серьезным, даже несколько строгим из-за раздумий, но она ничуть не была обозлена на графа за то, что он вновь провоцировал в ней волнения.
— Хоть за это я буду спокоен. А теперь вынужден откланяться, — министр, опираясь одной рукой на кушетку, тяжело поднялся и поправил серого шелка жюстокор. — Меня ждут дела.
Королева лишь кивнула в знак прощания и как только Клод Дюкре вышел приказала позвать к ней герцога де Нарси.
Шарля искали недолго и уже через полчаса он был у Вероники. К тому моменту она успела успокоиться в достаточной мере, чтобы не расхаживать беспокойно по комнате.
— Вы слышали, что случилось? — сказала она в присутствии своих фрейлин, лишь бы убедить их в том, что дальнейших их разговор тет-а-тет не будет носить характер предосудительного.
— Конечно, — Шарль попытался изобразить печаль и озабоченность произошедшим, да только глаза его блестели нездешним блеском радости. Однако же фрейлины Ее Величества это не заметили, зато верно видела королева и отнесла эту радость на счет их встречи.
Она жестом попросила девушек удалиться и, оставшись наедине с герцогом, нежно улыбнулась ему.
— Как же я рада тебя видеть, Шарль.
— Ты не представляешь насколько это взаимно, — он сделал к ней шаг, оказавшись непозволительно близко.
— Присядем, — указывая на диванчик в своей спальне, предложила королева.
— Охотно, — Шарль сел следом за ней. Ничуть не заботясь о приличествующей дистанции, они сидели вплотную. Герцог почувствовал, как Вероника ласково сжимает его руку и томно вздохнул.
Оба чувствовали взаимное притяжение, и тем сильнее они их раззадоривало, что было непозволительным. Если кто узнает об их любви, им обоим придется несладко. Королеву ждет позорный развод, его — Шарля — в лучшем случае опала, в худшем — заточение и казнь. Но они и думать о том не хотели, когда оставались наедине друг с другом, однако же на виду усердно соблюдали осторожность и ничем себя не выдавали, изображая из себя добрых друзей, но не любовников.
— Они обвиняют меня, — уткнувшись Шарлю в плечо, тихо произнесла Вероника, она крепче сжала его ладонь, а другой рукой приобняла за шею.
— В чем? — недоуменно произнес герцог. Он нахмурил лоб и, высвободив руку, обнял Веронику.
— В том, что это я отравила Анриетту. Но я тут не при чем.
— Конечно же, ты не причем, — Шарль поцеловал ее в лоб и отстранился за тем, чтобы взглянуть ей в глаза. Как же ему дорог был ее взгляд. Пожалуй, таких сильных чувств он не испытывал даже во времена своей влюбленности в нынешнюю жену. Зная, что здесь и сейчас ему нечего остерегаться, герцог позволил себе поцеловать королеву. Она и не сопротивлялась, охотно отвечая на крепкий поцелуй.
Он был не первым, однако не менее сладостным, до головокружения пьянящим.
— Это я, — довольно прошептал Шарль, прерывая поцелуй.
— Ты? — в сильном удивлении переспросила Вероника. Она отпрянула и теперь с испугом смотрела на любовника.
Шарль в свою очередь удивился ее реакции. Явно гордящийся своим поступком, он никак не ожидал увидеть сильное, граничащее с испугом удивление, на лице королевы.
— Она этого заслужила. Знала бы ты, как давно я этого хотел, — тихо, но пламенно говорил герцог. Содеянное им ничуть его не стыдило, и он бы с гордостью заявил об этом каждому, если бы только знал, что не понесет наказания.
— Но… Она же твоя сестра, — с тихим ужасом произнесла королева. Открытая правда определенно ее удивляла, но она уже силилась придумать, как бы все обставить так, чтобы капитан королевской гвардии в своем расследовании не вышел на герцога де Нарси. Она все так же его любила. Не имея симпатий к Анриетте, Вероника готова была с легкостью простить ему ее недомогание и даже смерть, если таковая случиться, но она не могла позволить, чтобы он был за то наказан.
— Не лучшая сестра, будем честными. Ты видела, чего она стоит. В конце концов, я был тогда унижен, — припоминал он случай в игральном салоне, когда Анриетта при людно оскорбила его, повалив со стула на пол. — Неужели ты ей сочувствуешь? — Шарль подозрительно сощурил глаза.
— Ничуть, — строгим, спокойным тоном произнесла королева, уже успевшая прийти в себя ровно настолько, чтобы более не смотреть на Шарля большими от удивления глазами. — Но если узнают, что это ты… — она покачала головой, будто бы отнекиваясь от собственных мыслей, в которых ей представлялось страшное наказание уж если не со стороны выжившей Анриетты, то со стороны вернувшегося короля. — Ты в опасности, — Вероника схватила Шарля за руки, держа их перед собой.
— Я так не считаю. Тот лакей, который передал мой подарок… С ним уже расплатились, — герцог коварно улыбнулся. — Так что никто уже не выдаст, ни моего камердинера, ни меня, — он склонился, целуя пальцы королевы.
— Ты точно в том уверен? — взволновано переспросила Вероника.
— Абсолютно, — все так же улыбаясь говорил Шарль.
— И все же мне теперь неспокойно за тебя, — королева нежно провела высвобожденной рукой по густым волосам герцога, позволяя ему и дальше оцеловывать свою вторую руку.
— О, моя королева. Твои переживания дороги моему сердцу, но я все же попрошу тебя не тревожиться так за меня, — Шарль снова прильнул к ее губам, расположив ладонь на ее лице. — Ничего не будет, уж поверь мне, — прошептал он ей в губы. — Это не стоит твоих волнений. А со слухами мы разберемся. Кто посмеет обвинять тебя? Ты же королева.
Шарль вновь ее целовал, а она, поддавшись чувствам и его успокоениям, всецело отдалась сладостному моменту, в котором были лишь они вдвоем. В конце концов, герцог прав. Кто посмеет обвинить ее, когда она носит титул королевы? Вероника, вновь вернувшаяся к своему естеству горделивой и спокойной женщины, достойной наивысшего титула, забылась в крепком сладком поцелуе.
***
Атенаис сидела у постели Анриетты и ласково сжимала руку племянницы. Герцогиня не приходила в себя, ее одолевал сильный жар и пожилая принцесса только и успевала, что смачивать ей лицо пропитанной водой салфеткой. Сеньор Дамико сделал все, что мог. Дав Анриетте какой-то отвар, он сообщил, что периодически, раз в несколько часов, его должно давать герцогине вновь, что представлялась делом нелегким, по причине ее бессознательного состояния. Он вызвался сам следить за Ее Высочеством, но Атенаис сказала, что пока в состоянии сама последить за племянницей, но они могут меняться, если уж Анриетта не будет приходить в себя более одного дня. На том Козимо оставил принцессу и сообщил, где его искать в случае надобности, и если состояние Ее Высочества станет хуже, то немедленно позвать его. Был уже поздний вечер, но Анриетта так и не пришла в себя. О ней справлялись все, и кто был другом, и кто врагом, и Атенаис поручила камердинеру герцогини отправлять всех прочь, сообщая, что состояние герцогини все то же. Исключения составляли лишь близкие люди. Так, например, заходил Базиль. Он около часа просидел у постели Анриетты и все не переставал утирать слезы в краешках глаз. — И кто бы только мог на такое решиться? — причитал он, сжимая руку сестры. — Бедная, бедная Анри. Сколько же у не врагов, и какие они мерзкие, если решились на такое. Сам герцог не обвинял никого конкретного. Вопреки тому, что успел услышать, он ни в коей мере не присоединялся к тем, кто обвинял королеву в содеянном. Не примкнул он и к тем, кто произносил имя Клода Дюкре. Зная, что министр в контрах с Анриеттой, Базиль все же не мог допустить мысль, что отравление — дело рук премьера. Он верно чувствовал, что к делу причастен кто-то другой, но даже не думал строить догадки. Все, что его волновало — это состояние сестры. Ему все хотелось, чтобы она поскорее пришла в себя, да только Анриетта мучилась сильным жаром и произносила что-то бессвязное, видимо, находясь в бреду. Глаз она так и не открыла. Заходила и Розали в компании Филиппа Дювиньо. Она все плакала, думая о состоянии тетушки, а Филипп ласково обнимал ее за плечи, но сам со скорбью смотрел на подругу. Атенаис даже показалась, что он насилу сдерживал слезы, часто глотая ком в горле и периодически прикрывая глаза. — Она справиться, — успокаивал Филипп и себя, и Розали. — Вот увидите, она еще встанет, и все будет, как прежде. С ними в компании была и Фелисетт. Она сообщила, что ее супруг вызвался помочь капитану королевской гвардии, лишь бы поскорее найти отравителя, да только пока никаких известий не имелось. Сама мадам Дюбуа, хоть и не имела близкого знакомства с Анриеттой, была не на шутку обеспокоена произошедшим и все выражала надежду, что герцогиня скоро придет в себя. Несмотря на поверхностное знакомство, Анриетта симпатизировала Фелисетт, и она для себя решила, что это очень хороший человек. К тому же Рафаэль так воодушевленно о ней рассказывал после визита в Жуаль в тот день, когда ему была предложена должность при дворе, что она уже тогда заразилась от него желанием поскорее увидеться с герцогиней. Ожидания ее не обманули, и Фелисетт сожалела лишь о том, что не может бывать в компании Ее Высочества чаще. Многим позднее, ближе к полуночи, визит нанесла Офелия. Все ее напускное презрение иссякло в тот момент, когда ее охватило волнение за Анреитту. Именно она, пока всех прочих охватывало волнение от неожиданного припадка, случившегося с герцогиней, побежала искать для нее помощи. Не на шутку встревоженная, принцесса позабыла о том, что обещала себе держаться холодно с Анриеттой, и тем сильней стало ее беспокойство, когда она услышала: виной всему яд. Более она не могла сдерживать того, что порывалось из глубин, хоть и старалась. То была долгая борьба. Офелия не знала покоя, сколь долго не старалась бы его отыскать в ложных мыслях о том, что ей и дела нет до Анриетты. Ей было дело, и дело большое. Все ее нутро содрогалась при мысли о ней; о том, как ей плохо; о том, как может стать еще хуже, если лечение Козимо не поможет. Но страшнее всего был вопрос, раз за разом прокручивающийся в голове, что станется, если Анриеттта умрет? Думать о том было невыносимо. Офелия вдруг четко осознала для себя, что не перенесет этого; что это станет для нее ударом не худшим, чем все те несчастья, что обрушивались на нее когда-либо, а может даже и более худшим, чем оные. За те недели, что провела в обществе Анриетты на пути из Сафоджы в Жуаль, она успела привязаться к герцогине, и связь эта была особой. Не такой, как с Розали или Базилем. Нет. Тут было что-то другое. Особенное. Не то, что она знала когда-либо ранее. Офелия все возвращалась мыслями в тот вечер, когда Анриетта повела ее на псарни, чтобы помочь успокоиться, избавиться от гнетущих мыслей, поскорей привыкнуть к новому месту и отпустить свое прошлое хотя бы ненадолго. Пыталась успокоить герцогиня и тогда, когда она — Офелия — рассказывая о своей жизни в Итании, дала волю слезам. Принцесса отчетливо помнила те объятия. Не раз она думала о том, что стоило бы Анриетте их дозволить и не уходить, да только всякий раз неизменно одергивала себя, внушая, что думать о таком непозволительно, и сами эти мысли сумасбродны, нелепы, не имеют места. Но стоило только герцогине оказаться на краю смерти, как все это напускное презрение и попытки утихомирить то неведанное, что порывалось из самого сердца, отпали, хоть и не без внутренней борьбы. Так до конца и не озвучив в голове, а уж тем более вслух, природу тех чувств, что диктовало сердце, Офелия решила поддаться внутренним желаниям, заключенным в том, что ей хотелось видеть Анриеттту. Она пришла тогда, когда Атенаис уже успела вздремнуть, сидя у постели племянницы. — Который сейчас час? — спросила пожилая принцесса, пробудившись от чуткого сна. Она подозрительно посмотрела на Офелию, будто не узнавая, а после, вспомнив, кто это, легко улыбнулась и встала со стула. — А я все ждала Вас. Офелия потупила взор, остерегаясь, что порывы не известные ей самой, могут стать известны другим. — Я схожу за сеньором Дамико, — сказала Атенаис, снимая со лба племянницы салфетку. Обмакнув ее в металлической миске, что стояла у тумбочке рядом с кроватью, она протерла лицо герцогини и положила салфетку обратно на лоб. — Посмотрите пока за ней, — на этом Атенаис встала и вышла из спальни. Офелия, медленно обошла кровать и присела на освободившийся стул, обитый голубым бархатом. Анриетта резко дернула головой и тяжело задышала. Под закрытыми веками были видно, как шевелятся глазные яблоки. Ей явно виделся какой-то кошмар. Офелия, едва ли согласовывая свои действия с рассудком, но повинуясь глубинным императивам, подняла дрожащую руку и провела по взмокшим волосам герцогини. Анриетта приоткрыла глаза, но тут же вновь их сомкнула. — Холодно, — едва слышно произнесла она и судорожно вздохнула. — Сейчас Вам приведут врача, — успокаивающим тоном произнесла Офелия и провела тыльной стороной ладони по лицу Анриетты. Было что-то особенно новое в этих прикосновениях, а точнее в том, какую реакцию они вызывали. Офелии вдруг захотелось остаться рядом. Вид горячки вызывал содрогание сердца, но принцесса неожиданно для себя самой решила, что ее место здесь — подле герцогини. Она, обеими руками аккуратно сжала ладонь Анриетты и заботливо огладила тыльную сторону. — Потерпите немного. Козимо скоро придет. Анриетта вновь приоткрыла глаза, снова сомкнула и опять приоткрыла. — Офелия, — тихо произнесла она ее имя и легко, обессиленно сжала ладонь принцессы. Ее губы дрогнули в едва заметной улыбке и вновь расслабились. — Как чудесно. Что Вы пришли, — отрывисто, едва слышным полушепотом, произнесла она. И вновь Офелия ощущала дотоле неизведанные чувства, когда Анриетта сжала ее ладонь. Было в этом моменте для нее одновременно и что-то волнительное и что-то экстатичное. Вопреки страху перед неизвестным, она сильнее сжала руку герцогини в своих ладонях. — Я надеюсь, Вы скоро поправитесь. Быть может, позднее Офелия и готовилась обвинить себя же в этой слабости, но в этот момент ей не хотелось уходить никуда. Она бы и вовсе осталась, но ей, очевидно, придется уйти, как только в герцогине пожалует медик. — Несомненно, — все так же тихо в горячечном бреду говорила Анриетта. — Я встану. Вот увидите. И мы с Вами снова пойдем на псарни. Я помню. Видела. Как они Вам понравились. Вы тогда были счастливы. Анриетта попыталась приподняться, но обессиленная, вновь упала на высоко поднятую подушку, издав при этом тяжелый стон не то боли, не то недовольства, а быть может, и того и другого сразу. Тело ломило от сильной горячки и она плохо соображала где находится, и уж тем более не знала, что послужило причиной ее скверного состояния. Она различала лишь то, что рядом с ней находится Офелия, но все никак не понимала чем спровоцирована такая нежность с ее стороны. Герцогиня ощущала, как принцесса вновь поглаживает ее лицо, продолжая одной ладонью держать ее руку. — Вы мне с первого дня понравились, — заплетающимся языком говорила Анриетта. Она вновь улыбнулась. Вымученно, обессиленно. — Вы тогда меня еще ударили. По ноге. Помните? Это было больно, — она сквозь боль в мышцах, которая достигла и лица, усмехнулась. Офелия почувствовала, как сердце ее дрогнуло от этого признания. Ни от кого другого эти слова не могли звучать столь волнительно и приятно, хоть последнего принцесса до сих пор остерегалась, потому как это было ей непривычно, и оттого еще более волнительно. — Думаю, Вам не стоит сейчас говорить, — из переживаний о состоянии Анриетты сказала Офелия. Она не находила, что сказать в ответ, хоть голос из глубины уже готов был подсказать нужные слова. — Не уходите, — Анриетта сжала ее руку сильней, будто бы боясь, что она вот-вот встанет и покинет ее, но Офелия и не собиралась. Однако стоило ей только заслышать шаги в соседней комнате, как она тут же убрала руку с лица герцогини, но так и не отпустила ее ладони. — Тетушка, — произнесла Анриетта, завидев Атенаис в компании Козимо. — Что со мной? — Не переживай, милая. Тебе помогут, — вместо прямого ответа на поставленный вопрос, сказала пожилая принцесса. Офелия тем временем встала, уступая место Атенаис. Ей бы хотелось остаться, но она верно понимала, что ей не дадут. Принцессе лишь оставалось надеяться, что Козимо в состоянии помочь Анриетте. — Поправляйтесь скорей, — сказала она, напоследок взглянув на герцогиню опечалено-томным взглядом. Офелия вышла из спальни Анриетты. Незнакомое чувство по-прежнему заполняло ее, стоя на одном пьедестале с волнением, порожденным им же. Глас сердца становился громче, а само это чувство все больше приобретало четкие контуры, и в скором времени готовилось быть названным своим настоящим именем. Сама же Офелия готовилась ему поддаться окончательно, а пока она лишь осторожно вкушала запретный плод подобно Прозерпине. Плод, семена которого обещала породить нечто новое, крепкое и нерушимое по своей силе.***
Софи не находила покоя. Тревожило ее состояние Анриетты. Тем хуже, что оно было спровоцировано отравлением ядом. Не зная кто и зачем решил таким мерзким способом избавиться от герцогини, она все силилась внушить себе, что с Ее Высочеством все будет хорошо. Она несколько раз за день наведывалась в ее покои за тем, чтобы справиться о ее состоянии и неизменно слышала, что герцогиня так и не пришла в себя. Неопределенность — вот что было хуже всего. Мадам Дюмон уже вырисовывала в голове мрачные, траурные полотна, на которых главным персонажем являлась смерть. Это претило ей, но она все никак не могла себя успокоить. Софи даже успела укорить себя в том, что поддавшись ревности, позволила себе отойти от Анриетты в тот момент, когда ей уже верно было плохо, ибо совсем вскоре она в припадке обрушилась на землю. Но даже будь она — Софи — рядом, что бы изменилось? Виконтесса верно знала, что ничего, и даже так попрекала себя за импульсивный поступок, будто он мог предотвратить произошедшее. — Не печалься так, душа моя, — сказал ей Ролан поздним вечером, когда вернулся в их совместные с супругой апартаменты. — Мы все сейчас напряжены. Но врачи следят за состоянием Ее Высочества. Сеньор Дамико сказал, что герцогиня обязательно придет в себя. Только нужно подождать. — Ничего ты не понимаешь? — раздраженно выпалила Софи. В этот момент она сидела на кушетке с опухшими и покрасневшими от слез глазами и, молитвенно сложив руки перед собой, смотрела впереди себя. Появление супруга заставило выйти ее из скорбного оцепенения и теперь она гневливо смотрела на него. Ролан искренне не понимал, чем успел огорчить жену, но для себя решил, что дело исключительно в ее переживаниях, коими он и сам полон, потому он присел рядом и приобнял супругу за плечи. — Моя милая Софи. Все образумится. Будь уверена. Капитан де Монсиньи ищет виновного. Софи резко дернула плечами и поднялась с кушетки. Она больше не могла молчать. Соображения о том, что она обманывает мужа определенно имелись, да только были заглушены слепой, на грани одержимости, любовью к Анриеттте. Несчастная даже не сознавала сколь бессмысленна и злость по отношению к Ролану, и ревность по отношению к Офелии. Никто не был повинен в ее несчастье, даже она сама, да только несчастье это вынуждало искать ее виновных, и она их метко находила, даже не подозревая сколько боли может принести тому, кто искренне, глубоко, всей душой ее любит. — И когда же он его найдет? — и с раздражением, и с тревогой вопрошала Софи. Она принялась нервно расхаживать по комнате, пребывая в своих мыслях, а Ролан все силился придумать, как бы ему получше успокоить любимую жену. — Полагаю, что скоро, — отвечал виконт. Он встал и снова подошел к жене за тем, чтобы ее обнять. — Я тоже переживаю за Ее Высочество… — Ты не понимаешь, — перебила его Софи и нервно вырвалась из объятий супруга. — Я люблю ее! — выпалила она ему прямо в лицу. Софи вдруг расплакалась, сознавшись в том, что так долго скрывала. Но облегчение так и не пришло. — Ты всегда был помехой между мной и ей. Она отказывала мне только потому, что ты ее друг, — с упреком выкрикивала Софи, будто это он был повинен в безраздельности ее чувств. Ролан, хотевший было ухватить жену за руку, опустил ее. Взгляд его был отрешенным. Он все силился осознать сказанное, но, кажется, не готов был принять горькую правду до конца. — Любишь ее… — тихо произнес виконт, смотря в никуда. Весь его мир, выстроенный теплой и чистой любовью, рушился от короткого признания. Как же это было больно. Несчастный! Ему бы впору проклясть все вокруг, да он не смел обвинить никого, и уж тем более герцогиню д’Аффексьёнь, которой он верно служил. — Да. Люблю, — отвечала Софи. Вдруг ей и самой сделалось волнительно от того, что она натворила собственными словами, но отступаться было поздно. Она верно решила идти до конца, ни в чем не позволяя супругу ее удерживать. Да только он и не собирался. — И что же, тебе отказано? — все тем же тихим голосом спрашивал Ролан. Ответом ему послужило напряженное молчание. — Бедная, бедная моя Софи, — он покачал головой. Все такой же отрешенный, виконт сочувственно посмотрел на супругу. Он не думал обвинять ее в той боли, что она ему причинила, но он сожалел о безответности ее чувств. Жертвенность — слово, которое емко определяло одну из главных черт его характера. Не для себя он жаждал счастья, а для тех, кто был ему дорог. Он все так же любил, да и не мог разлюбить в один момент, однако не смел проявлять свои чувства привычным ему образом, но в самопожертвовании его это чувство выражалось как нельзя лучше, ибо любой другой на его месте уже закатил бы скандал, а то и вовсе применил бы физическую управу, повинуясь слепой злости, вызванной болью, но только не Ролан. Ему были чужды громкие ссоры, и он бы сам укорил себя, если бы решился на то, что ему противно. — Что же ты будешь делать? — слезы наворачивались на глазах, а он даже не думал их сокрыть. — Не знаю, — тихо ответила Софи. Видя гримасу боли на лице Ролана, она вдруг содрогнулась. Ничем не заслужил он грубости с ее стороны, да только сказанного было не вернуть. Виконт лишь покачал головой, судорожно втянул воздух ртом, развернулся и подошел к двери. Он остановился, видимо, намереваясь что-то сказать, но не стал. Дернув ручку, Ролан вышел с поникшей головой.
