Герцогиня д'Аффексьёнь

      — И что же говорят другие? — Мишель де Лоран находился в замешательстве, однако, как и прежде, имел спокойный вид. Холодный его взгляд ни в коей мере не выдавал тех тревог, что одолевали министра, и лишь он один знал, какими волнениями наполнен его разум. Речь шла не просто о члене династии, а о регенте и законной наследнице Луи-Августа. Впрочем, последнее некоторые могли оспорить, но неизменным оставался факт всеобщей тревоги за ее состояние.       Анриетта по-прежнему не приходила в себя, находясь под тщательным наблюдением Козимо Дамико — человека, который вопреки всем громким заявлениям своих коллег, имел смелость утверждать, что регент непременно встанет на ноги. Но в такое чудо уже мало кому верилось. Даже тем, кто вчера готов был петь дифирамбы загадочному сеньору Дамико, осыпая упреками остальных лекарей за их дилетантство и поспешные выводы, причем, довольно мрачные, сегодня скептически поглядывали на угрюмого Козимо. Однако сомневаться в другом утверждении итанийца никто не посмел, ибо оно казалось вполне правдоподобным, хоть и ужасным: регента отравили.       — Месье Фуркад давеча говорил, что состояние ухудшилось и близко к безнадежному, — отвечал Клод Дюкре.       Министры и их секретари имели совещание в зале заседаний Совета. Дело было важным уже хотя бы потому, что Анриетта имела полномочия регента и за ее отсутствием дела полагалось решать Совету, вот почему Мишель де Лоран по завершении обсуждений государственных дел, решил осведомиться о состоянии Ее Высочества.       -- Пора написать королю. Все иностранные послы, находящиеся в Жуале вчера днем, наверняка, уже успели отправить весть своим государям. Вы представляете, какой выйдет конфуз, если Его Величество узнает обо всем не от своих министров? — Камиль де Фоссе почесал нос и переглянулся с Клодом Дюкре. Это был упитанный мужчина шестидесяти шести лет с одутловатым красным лицом. От него всегда исходил тонкий аромат шалфея, отвары которого он употреблял, имея проблемы с горлом. Занимал Камиль пост министра юстиции и нередко бывал в компании премьер-министра, водя дружбу с достопочтенным графом.       -- Пора, месье де Фоссе. Пора. Вот только, что писать? Состояние регента, безусловно, оставляет желать лучшего. Однако стоит ли тревожить короля и сообщать о том, что его сестра при смерти? Ее Высочество может и прийти в себя в любое время, и тогда Его Величество лишь зря оставит свои войска, чтобы вернуться в Жуаль, — сказал хранитель печатей.       Ролан был одним из немногих, кто принял болезнь герцогини близко к сердцу. Давно преданный и верный ей, он не мог не испытывать сострадание и печаль, которая сейчас отчетливо виднелась в его глазах. Виконт искренне надеялся на то, что опасность минует и Ее Высочество сможет и дальше исполнять обязанности регента. Даже не взирая на свою трагедию, случившуюся прошлым вечером, Ролан нашел место для сострадания и озвученной уверенности в скорейшем выздоровлении герцогини д’Аффексьёнь.       Он выглядел уставшим, разбитым, голос его звучал монотонно, гнусаво, будто бы его только разбудили ото сна. Месье Дюмон страдал от разбитого сердца, но никто не знал о той драме, что нарушила его семейное счастье, оттого многим думалось, что, траурный его вид связан исключительно с состоянием герцогини и виконт, кажется, сам не очень-то доверяет своим словам.       — Я согласен с месье Дюмоном. Полагаю тот медик, которого герцогиня привезла из Итании, сделает все, чтобы привести ее в сознание. Но все же написать королю я обязан, чем бы это дело не кончилось, — эти слова, будь они сказаны кем другим, восприняли бы без особого интереса, но они смогли удивить если не всех, то многих, потому как принадлежали они Клоду Дюкре.       Как и всегда, он вел свою игру. С досадой признавая, что поспешил со своими интригами, он теперь заботился о реноме королевы. Определенно, он мог бороться со слухами двора, но не в той мере, чтобы в одночасье отвести все подозрения от Вероники. У ссоры королевы и герцогини имелось немало свидетелей, тем хуже, что буквально за день до случившегося, Клод успел передать Ее Величеству поддельное письмо, якобы адресованное мадемуазель де Мерсьер и содержащее в себе весьма неприятные суждения о королеве. Если государь вместе со слухами получит это письмецо, то и ему в голову могут закрасться подозрения. Увы, пока настоящий отравитель не найден, Клод был связан по рукам. К тому же он был твердо уверен, что и его имя упоминалось шепотом в коридорах дворца, где придворные обсуждали случившееся. А известий от капитана де Монсиньи и королевского дознователя Жана де Клермона по-прежнему не имелось.       Но Клод дал обоим наводку, высказав свою догадку.       Зная об истинной натуре Жозефины Дюбуа, Дюкре не мог не подумать о ней во время долгих размышлений о личности отравителя, как, собственно, и о самой причине такого поступка. Если старой принцессе не жалко было собственных детей, — а Гийома Дюбуа в прежние времена она даже не пыталась спасти, присоединяясь ко всем обвинениям в его сторону, — то полагаться на то, что Жозефина вдруг почувствовала укол совести, избавляясь от еще одного родственника, не стоило. Не жалела о сыне, не пожалеет и о внучке.       Но все эти подозрения готовы были развеяться за неполучением ответа на самый главный вопрос: к чему Жозефине избавляться от регента, в чьих жилах течет кровь Дюбуа? Разве не этого она добивалась вместе со всем своим семейством, когда Луи-Август VI одарил их милостью породниться с династией еще больше?       Какие бы сложные догадки не строил Клод Дюкре, он так и не мог найти ответ на терзавшие его вопросы. Однако подозрения вовсе не желали покидать его, внушая за правду то, что Жозефина Дюбуа снова что-то замышляет и следует в этом разобраться. Ведь, если она вновь взялась плести интриги вокруг престола, то будет большой глупостью и неосторожность — не придать этому никакого значения. И Монсиньи, и Клермон, приняли слова премьер-министра к сведению, заверив, что непременно дознаются до истины в этом деле. Вернее сказать, заверял лишь Жан де Клермон, капитан же просто кивнул, тая свое презрение. Клод видел, что он подозревает его. Ему даже было известно, что Эжен де Монсиньи допрашивал его слуг и секретарей, но по понятным причинам не выведал ничего. Клод мог бы этим оскорбиться, но не теперь, когда ему, к собственной досаде, было выгодно помочь капитану, а не препятствовать ему.       — Верно. Известить стоит, — Мишель де Лоран окинул Клода пронзительным взглядом. Ему с трудом верилось, что старый стервятник искренне желает доброго здоровья герцогине д’Аффексьёнь, и он верно знал, что за этими словами сокрыты личные мотивы, но ему — Мишель — неизвестные.       Для него отравили не просто регента, а саму надежду на достойное правление, ибо только в Анриетте по мыслям самого Мишеля де Лорана крылось достоинство и мощь Альвитании, как некогда это же исходило от ее отца. Теперь же, если герцогиня не придет в себя, у кормила власти утвердится Клод Дюкре. Этого никак нельзя было допустить. Но что делать, когда не в его власти поднять Анриетту на ноги? Ее жизнь в руках придворных медиков и больше ни в чьих. А старый лис ведет себя подозрительно. При всех желает здоровья герцогине д’Аффексьёнь и изображает сильное беспокойство. Уж не он ли замешан в этом деле? Мишель де Лоран не знал наверняка. Он лишь подозревал, и только. В доказательствах имелась всем известная вражда между Анриеттой и Клодом Дюкре, этого могло оказаться достаточно, но Мишель пытался убедить себя в том, что граф де Сен-Ре не стал бы избавляться от противника столь очевидным способом. Тщетно. Подозрения все так же одолевали его, и тем сильнее они становились, что Дюкре вел себя образом ему несвойственным.       — Полагаю, на этом мы закончили? — со свойственным ему ледяным спокойствием спросил Мишель де Лоран, поднимаясь из-за стола.       — Именно так, — Дюкре кивнул в знак согласия и, придерживаясь за спинку стула, поднялся.       Министры степенно покидали зал заседания Совета, уходили и их секретари.       — Вот уж точно никогда бы не подумал, что Вы желаете здравия Анриетте, — услышал Клод за своей спиной. Он обернулся и увидел перед собой Пьера де Боше.       В глазах герцога затаился хитрый блеск, графу даже показалось, что он над ним тайно насмехается. Всегда он относился к Пьеру с настороженностью. Не питая к нему ни симпатии, ни презрения, он чувствовал в нем опасного соперника в том случае, если герцог де Монфлёр решит вести свою игру, но де Боше ничем себя не выдавал, было дело он даже примыкал к нему — Клоду — за обсуждением государственных дел. Врагом Дюкре он себя открыто не выставлял, хоть им и являлся, и, пожалуй, был одним из тех немногих, кого достопочтенный премьер-министр не мог прочесть. Хитрый, изворотливый Пьер де Боше являлся персоной более скрытной, чем могло бы показаться. Он вел себя на виду одним образом, но мыслил совсем иначе, в чем и крылась опасность для всякого, против кого ему пришло бы в голову интриговать. И Клод Дюкре в тайне от себя же его остерегался. Всякий раз, видя хитрую, едва заметную улыбочку на лице герцога, ныне занимавшего пост министра финансов, граф де Сен-Ре ощущал легкий холодок, пробегающий по спине. От Пьера исходила опасность. Он ее ощущал, но не признавал разумом, и все относился к герцогу с осторожностью. Поступал так и теперь, когда сухо ответил:       — От чего бы не желать, когда Ее Высочество отравлена? Это ж какое дело! Член королевской семьи, еще и в обязанностях регента, и тут такое. Тот, кто на это осмелился обязательно понесет наказание, — Клод подозрительно сощурил глаза. Зная, кому приходится племянником Пьер, он будто бы передавал тайную угрозу тому, кого считал отравителем, но де Боше лишь улыбнулся, да так противно, что Клоду сделалось не по себе.       — Не сомневаюсь, — ответил герцог, пристально смотря на премьер-министра. — Только лишь нужно его найти. Бедный Монсиньи уже сутки как не спит, все ищет.       — Будьте уверены, найдет, — все так же сухо отвечал Клод. Заведя руки за спину он пристально посмотрел на Пьера, выдерживая его тяжелый взгляд, в котором все так же блестела некоторая хитринка.       — Чем скорее, тем лучше, — де Боше усмехнулся. — Не по себе это — знать, что отравитель где-то рядом, но не знать кто это, согласитесь, — он не мигая смотрел на Дюкре, видимо что-то измышляя про себя, после откланялся и прошел мимо, следуя по своим делам.       Клод проводил его все тем же настороженным взглядом. Не нравилась ему эта ухмылочка, и он вновь принялся думать о причастности семейства Дюбуа к отравлению. Впрочем, ничего кроме самих этих мыслей в доказательствах не имелось. Дюкре только и оставалось, что бесплодно подозревать. Подобно Аргусу он стремился уследить за всем и всеми, да только Пьер де Боше, если что и замышлял, ничем себя не выдавал. Соглядатаи первого министра молчали в то время, как он готов был узнать что-то интересное о самом загадочном из министров в Жуале. Знал он лишь то, что Пьер нередко видается со своей теткой, однако этого было мало. Ему бы знать о чем они говорят, но вход в будуар старой принцессы ему был закрыт. Жозефина тщательно следила за своими слугами и не подпускала к своим комнатам никого извне, что в нынешних обстоятельствах вызывало чувство досады. Не нравилась ему госпожа Дюбуа, он нутром чуял, что она вернулась в Жуаль не просто так и уже явно принялась за старое. Вдруг Клода осенило. А что если целью на самом деле является король, а Анриетта лишь средство, с помощью которого можно вернуть в Жуаль так не вовремя уехавшего короля? Взбудораженный этой мыслью, Клод всю дорогу до своего кабинета измышлял, как бы ему добраться до покоев Жозефины Дюбуа. Верным способом виделось подкупить служанок. Да только действовать предстояло осторожно. Один не верный шаг и весь план полетит в тартарары. Проворачивать нужно не самому, а через верного посредника. Удачным кандидатом виделся внучатый племянник, состоящий гвардейцем в одной из королевских рот — Жером де Моро. Потому стоило только Дюкре оказаться в своем кабинете, как он тут же велел лакею отыскать этого молодого человека и передать, чтобы он немедленно явился.       Жером заставил себя ждать, но Клод тепло ему улыбнулся, имея вполне очевидную цель — внушить любовь и доверие родственнику, с которым никогда не имел тесных связей. То был молодой человек двадцати пяти лет. Высокий, крепкий, выхоленный, он носил тонкие усы и неизменно завивал их кончики кверху. Темные его волосы вились, но не столь сильно, чтобы превратиться в кудряшки. Вид его был горделивым, даже спесивым. Самовлюбленный, Жером нередко говорил и действовал с таким апломбом, будто бы был непогрешим, на деле же он не представлял из себя ничего значимого, но пустые люди нередко ведут себя как короли, и молодой виконт не был исключением.       — Ваше превосходительство меня искали? — Жером в знак приветствия и почтения сделал глубокий кивок. Он стоял у двери и сжимал эфес шпаги, да с такой гордостью, будто бы был первым фехтовальщиком Альвитании .Впрочем, шпагой он и впрямь владел не дурно, на том все его положительные качества заканчивались.       — Присядь, — Дюкре любезно указал на стул подле своего стола. — Сколько ж я тебя не видел. Вот как ты возмужал.       — Два года с Вами не разговаривали, — садясь, ответил Жером. — Но я не раз Вам помогал. А Вы о том даже и не знаете, — он рассмеялся.       — Так вот оно как. Выходит, лейтенант де Жонсьер все это время доверял мои поручения тебе.       — Именно так, — Жером довольно закивал головой.       — Прекрасно! — Клод улыбнулся и будто бы совсем повеселел. — У меня к тебе имеется одно дело.       — Всецело Ваш, — не дослушав, отозвался де Моро и резко кивнул, лишний раз выдавая свою принадлежность к военным кругам.       — Да ты погоди. Выслушай сначала, — Клод махнул рукой, а после сложил их перед собой на столе. — Дело важное. Хотел бы я знать с кем и о чем говорит старая принцесса Дюбуа. Да вот беда -- не подобраться. Но вроде как есть у нее молоденькая камеристка. Если бы ты втерся к ней в доверие или предложил бы хорошую сумму за соглядатайство, то было бы прекрасно.       — Вон оно как, — Жером задумчиво провел рукой по подбородку. — Молодые камеристки — дело хорошее, — он снова заулыбался, да так пошло, что даже Клоду стало противно. — Это мы сделаем.       — Ты только моего имени не упоминай, — предостерег его Клод. — Не говори ничего лишнего. Просто скажи, что у тебя высокий покровитель, которому интересно знать некоторые вещи.       — Это понятно, Ваше Превосходительство. Уж Вы не переживайте. Я Вас не выдам, раз уж Вы так просите. А за дело Ваше не переживайте. Исполню в лучшем виде.       — Как что, так сразу приходи. И говори даже то, что кажется тебе незначительным.       — Будет исполнено.

***

      Вильгельм Хоффбург с наслаждением курил сигару и задумчиво смотрел в развевающийся в воздухе сизый дым. Дел на сегодня не предвиделось, кроме анхольтского посла он никого не ждал в гости и потому позволил себе остаться в алом, расшитом золотом халате. Он сидел на диванчике в гостиной комнате своего дома, который он имел в одном из предместий Пуасии — Сен-Матис. Точнее сказать, многие оспаривали территориальную принадлежность жилой его части. Кто-то причислял его к окончанию богатого предместья Сен-Этьен, где дома имели сливки общества, а кто-то стоял на том, что домишко на окраине Сен-Этьен относятся уже к землям заброшенного Сан-Матис. Как бы там ни было, Вильгельм был доволен своим приобретением. Неподалеку находились имения знатных людей, что соответствовало желаниям консула выезжать на светские приемы или же устраивать их у себя, а по другую сторону простирались заброшенные имения, что заметно убавило в цене тот красивый двухэтажный особняк, что Вильгельм приобрел пару лет назад. По той же причине он нанял охрану, ибо предместье это имело дурную славу: время от времени здесь промышляли разбоем и грабежами, стоило только солнцу зайти, а путнику появиться на пустынных дорогах Сен-Матис. Впрочем, ни разу за два года проживания в этом предместье, Вильгельм не стал жертвой разбоя. Сам он, в случае чего, недурно владел шпагой, метко стрелял, и едва ли всерьез опасался тех отбросов общества, что промышляют грабежом, однако не отверг добрых советов Вольфганка фон Зильберштейна нанять охрану.       Анхольтский посол относился к королевскому отпрыску чуть ли не с отеческой любовью. Сам Вильгельм, будучи младшим внуком короля ФридрихаII, не заслуживал любви последнего. С тех пор, как отец его погиб на войне, Вильгельм был взят под опеку дедом, да только буйный нрав подвигал его на разного рода проказы и выходки, которые вскоре разозлили августейшего деда. Он даже ничуть не обиделся на своего политического союзника, когда тот расторг договор о предстоящем браке между Вильгельмом и своей младшей дочерью. Герцогу обещали в жены Анриетту Дезир, да только Луи-АвгустVI, не то поддавшись протестам дочери, не то из личных побуждений, а быть может, и из того и другого, решил расторгнуть брачные договоренности. Тогда Вильгельм окончательно впал в немилость, и единственное, чем дед оказал ему честь, так это назначил консулом в Альвитании. И даже так Вильгельм не был полон забот скорее вернуться на родину. Обязанности свои он было дело выполнял спустя рукава, доверяя все своим секретарям. Те охотно старались, в то время как он сам предпочитал скучным обязанностям развлечения или же хорошую компанию. Однако же и здесь в Альвитании имел ментора в лице посла Вольфганка фон Зильберштейна. Но Вольфганк в отличие от досточтимого деда был добр и ласков. Он предостерегал Вильгельма от вопиющих выходок, и делал это так вкрадчиво и ласково, что Вильгельм слушал его побольше собственного деда.       И вот наконец консулу доложили, что анхольтский посол прибыл.       Вильгельм стряхнул пепел в пепельницу, стоящую на столике подле дивана и приказал проводить маркиза к нему.       — Опять Вы за свои сигары, — с доброй улыбкой сказал вошедший посол.       — Табак отменный. Только попробуйте и сами все поймете, — Вильгельм выпустил дым и похлопал по дивану рядом с собой, приглашая тем самым Вольфганка присесть.       — Отменный табак — дело хорошее, — он хрипло засмеялся и тяжело опустился рядом с консулом.       Вольфганк фон Зильберштейн был упитанным мужчиной шестидесяти лет. Пухлое его лицо нередко освещала улыбка тонких губ, карие глаза наполнялись задорным блеском, а сам он мог говорить без умолку. Добродушный и задорный, он все же умел становится серьезным, когда того требовал случай, в иное же время он заговаривал своих собеседников, благодаря чему нередко выведывал интересную информацию, нужную ему и как дипломату, и как просто любопытному человеку, желающему быть в курсе всех событий.       — Сейчас принесут глинтвейн, — Вильгельм закинул ногу на ногу и протянул послу нетронутую сигару. Тот охотно ее взял, внимательно осмотрел с двух сторон и потянулся к огниву в кармане жюстокора. — Что произошло вчера в Жуале? Я многое слышал, но так и не понял кто всему виной. Все говорят, что Анриетту отравили, но мнения о том, кто же это сделал — разнятся.       — А бог его знает, кто ее отравил, — держа сигару в зубах, отвечал Вильгельм. Он вальяжно расположился на диване, откинувшись на спинку. Взгляд его стал серьезным, задумчивым. — Дело — дрянь. Кто бы это не сделал, самой сути не изменить.       — Это так. И все же, кто, по-Вашему, мог на это решиться? Одни говорят, что к делу причастна королева, другие, что премьер-министр…       — Чутье подсказывает, — после недолгих размышлений отвечал Волфганк, — что ни та, ни другой. Я слышал, что королева не так давно поссорилась с Анриеттой. Но не думаю, что она осмелилась бы травить сестру собственного мужа. Слишком необдуманно. Я с ней особо не общался, но она произвела на меня впечатления сообразительной и расчетливой. А Дюкре… Этот старый лис на многое способен. Но не он отравитель. Вот увидите. Чем бы дело не кончилось, а имя отравителя будет совсем другим. Это я Вам точно говорю. Никто не берет в расчет глупого братца Анриетты — опального герцога де Нарси. А чую я, это он причастен, — Вольфганк потряс указательным пальцем и вдохнул табачный дым.       — Вот как, — Вильгельм усмехнулся. — Вот бы никогда не подумал. Наслышан о нем. Мерзкий тип, если верить слухам.       — А Вы все никак по Анриетте убиваетесь, — скорее утверждал, чем спрашивал Волфганк.       Вильгельм смущенно потупил свои синие глаза и сделал вид, что увлечен сигарой. И впрямь, несостоявшаяся невеста ему когда-то сильно понравилась. Всякий раз, когда он ее видел, вспоминал об обещании Луи-Августа, как и его последующем отказе с чувством болезненного сожаления. Знал прекрасно Вильгельм и о предпочтениях Анриетты, что служило еще одним поводом его печальных вздохов. Бывало в пьяном угаре он жалел о том, что не родился девицей, ибо тогда, по-его мнению, он бы верно снискал симпатию герцогини д’Аффексьень, однако стоило ему только протрезветь, как он сам смеялся с собственных мыслей, но делал это с такой грустью, что не возникало никаких сомнений — он все еще влюблен. Десятки раз Вильгельм старался себя отвлечь, находя себе любовниц, но тщетно. Всякий раз его мысли возвращались к Анриетте, но он не смел с ней о том заговорить, верно зная, что будет отвергнут. И теперь Вольфганк уличал его в чувствах, но не из желания пристыдить, а из желания в очередной раз напомнить, что во влюбленности этой он — Вильгельм — будет несчастен.       — Будет Вам об этом говорить, — выпуская изо рта дым, сказал Вильгельм. — Все давно в прошлом.       — Как скажете, — после недолгого молчания ответил Волфганк и пристально посмотрел на консула, после чего и сам втянул табачный дым.       — А вот и глинтвейн, — оживленно произнес Вильгельм, заметив лакея с подносом в руках.       Слуга поставил поднос на стол и разлил из графина горячий напиток по кружкам. Аромат горячего вина, цитрусов и корицы приятно ласкал нюх       — В этот раз особенно великолепен, — сообщил консул, сделав небольшой глоток.       — Восхитительно, — согласился Вольфганк.       — Так Вы говорите, что отравитель до сих пор неизвестен, — Вильгельм поставил горячую кружку на бедро, услужливо прикрытое шелком халата.       — А Вам все не терпится узнать.       — Не думаю, что только мне одному. Дело странное. Я наслышан о капитане королевской гвардии. Думаю, дело поручили ему. Странно, что он до сих пор никого не нашел, — Вильгельм снова сделал глоток и задумчиво посмотрел впереди себя.       — Поручить-то поручили. Но не думаю, что все так просто. Быть может, и я ошибаюсь в своей догадке. Но чутье меня никогда не обманывает, — Вольфганк в одной руке держал кружку с глинтвейном, а в другой — недокуренную сигару. Он снова затянулся и задумчиво выпустил дым изо рта. — И если все так, то дело могут и замять, найдя козла отпущения из числа прислуги или неугодных при дворе лиц с не столь значимым статусом, как герцог де Нарси.       — Сомневаюсь, — возразил Вильгельм. — У Анриетты всегда была тяга к справедливости. Не думаю, что она оставит это просто так, кем бы не являлся отравитель. Однако же догадка Ваша интересна. Выразить бы ее капитану де Монсиньи.       — Не уверен, что Вас станут слушать.       — Меня, быть может, а вот Вас, — Вильгельм перевел взгляд на посла. В глазах его замелькал хитрый блеск.       — А что я? — вздохнув, спросил Вольфганк. — Не думаю, что капитан удостоит меня своим вниманием. К тому же, думаю, его не так-то просто застать сейчас. Он верно занят. Да и чего стоят чужие догадки? Я не имею отношения ко двору. Кто станет меня слушать?       — А Вы попробуйте, — подначивал его Вильгельм.       — Какой же Вы настырный, — смеясь, сказал Вольфганк. — Уж если Вам так не спокойно, то попробую ненавязчиво высказать эту мысль одному из помощников посольского интродуктора. У меня сегодня с ним встреча.       — Вот и прекрасно.       Вильгельм снова отпил глинтвейн и едва заметно улыбнулся. Он верно знал, что прозорливый Вольфганк никогда не ошибается в своих догадках — вот почему он настоял на том, что их немедля стоит донести до Жуаля. Определенно был риск того, что посол окажется не прав, но если и так, то догадка его все равно должна быть озвучена лицам при дворе. Но и сам герцог внезапно почувствовал, что Вольфганк фон Зильберштейн мыслит в верном направлении. Ему самому не терпелось дорваться до истины, особенно когда речь шла о человеке ему небезразличном. Не имея с Анриеттой крепких доверительных отношений, он все же был обеспокоен ее судьбой и намеревался навестить ее, как только она придет в себя. Иных мыслей Вильгельм даже не допускал, и твердо был уверен — герцогиня д’Аффексьёнь оправится от отравления, встанет на ноги и вновь возьмется за свои обязанности. Другой исход ему претил. Он бы и сейчас сорвался с места, приказав седлать коня, но знал, что его не пустят к Анриетте. Вчера, когда весть только дошла до него, он хотел навестить герцогиню, да только ее камердинер сообщил, что посторонних велено не пускать. Стоило ему проявить упорство, как на помощь лакею тут же пришла тетушка Анриетты и спокойным, холодным тоном заявила, что племяннице ее нужен покой и нечего попусту ее тревожить. Только тогда Вильгельм поддался и покорно отступил. Едва ли Анриетта успела прийти в себя за день, а значит и визит к ней не имел никакого смысла — его снова отошлют. Вильгельму оставалось лишь ждать добрых вестей из Жуаля.

***

      Филипп Дювиньо вернулся в Жуаль поздним вечером. Он имел встречу с анхольтским послом. Не делал он ничего из того, что ему доводилось делать ранее. Еще в те времена, когда Анреитта была посольским интродуктором, она нередко из-за большого числа дел представляла Филиппа, как свое доверенное лицо и уполномочивала его говорить от своего имени. Теперь же Дювиньо занимал место одного из секретарей посольского интродуктора и обязанности его были закреплены официально. В этот раз ему предстояло отвезти послу из Анхольта на подпись пару документов, касающихся продления некоторых торговых договоренностей между Анхольтом и Альвитанией. Ничего сложного. Чистая формальность. Однако же посол, хорошо помня друга Анриетты, оказал ему весьма радушный прием и позволил себе выйти за рамки делового общения, что ничуть не смутило Филиппа. Напрягло его другое. Вольфганк фон Зильберштейн, выражая спокойствие за состояние регента, намеками говорил о личности возможного отравителя.       — Паршивое это дело, скажу я Вам, — говорил посол. — Но хуже всего то, что может оказаться, что Ее Высочества отравлена человеком близким.       — На что Вы намекаете? — весьма грубо спросил Филипп, подразумевая под близостью не кровное родство, а дружбу. Он верно знал, что никто из добрых приятелей Анриетты на такое никогда бы не решился, более того, никогда бы и не подумал.       — В общем-то ни на что, — Волфганк развел руками и извиняющиеся улыбнулся, желая задобрить Филиппа. — Я только лишь вспомнил о тех слухах, что Ее Высочество находится в не очень дружеских отношениях с одним из своих братьев. Но простите мои слова. Я верно ошибаюсь, — он вздохнул и протянул Филиппу подписанные документы.       — Разве мог бы брат отравить сестру, сколь бы враждебными не были их отношения? Это все пустое.       Филипп напрягся только больше. Всю дорогу слова посла не давали ему покоя. Червь сомнений грыз его душу, и он все никак не мог избавиться от подозрений, что посеял в нем Вольфганк фон Зильберштейн.       Шарль и прям враждовал с Анриеттой, в то время как она никогда не искала с ним ссоры, но неизменно ее находила из-за заносчивого характера брата. Шарль то и дело ее провоцировал, порой изъясняясь так мерзко и отвратительно, что самому Филиппу хотелось ударить по его самодовольному лицу. Герцог де Нарси отличался способностью провоцировать всех и находить в том для себя неприятности. Мелочный и злопамятный, он мог смертельно обидеться на что угодно, особенно, когда кого-то ненавидел. А любви к Анриетте он явно никогда не питал. Вспоминалась и его последняя ссора с Анриеттой, когда она публично его осадила в игральном салоне. Быть может, затаив сильную обиду, Шарль и впрямь решился на отравление? Да нет же! Он труслив настолько, что никогда бы не осмелился на что-то большее, чем едкие слова. Так думал Филипп. Но сомнения становились только сильней. У Шарля был мотив, причем, по-его же Шарля меркам, существенный. Так может это все же он?       Филипп слышал тихие шепотки при дворе, обвиняющие во всем и королеву, и премьер министра, но ему с трудом верилось, что Вероника способна на такое. Она показалась ему весьма благоразумной, а заступничество в его глазах не выглядело враждебностью. В конце концов, с Шарлем Ее Величество провела куда больше времени, чем с Анриеттой и явно успела проникнуться к нему дружеской симпатией. Выбор был странный, но Филипп не смел его осуждать, как и не видел его поводом для королевы, дающим возможность действовать так подло. В его понимании королева не была на то способна.       Что до Дюкре, то фигурой он был неоднозначной, несмотря на его вполне определенные отношения с Анриеттой. Стал бы он ее травить, если все это время вел борьбу иными методами? Стимулировать его могло только то, что Анриетта стала регентом, но капитан де Монсиньи так ничего и не выяснил, допрашивая слуг и секретарей премьер-министра. Снимало ли это подозрения с Клода Дюкре? Лишь отчасти, но он все так же вызывал сомнения Филиппа, хоть кидаться обвинениями он и не спешил.       И все же мысль о герцоге де Нарси не давала ему покоя. Он будто бы чувствовал, что анхольсткий посол оказался более прозорлив, чем все те, кому было поручено найти отравителя. А что, если он прав? Как тогда быть? И как отреагирует Анриетта, когда узнает правду? Это явно ранит ее сердце, несмотря на то, что с Шарлем она находится далеко не в дружеских отношениях.       Филипп не знал покоя. Он хотел забыть о разговоре с послом. Тщетно. Мысль становилась только настойчивей, и он, не выдерживая ее, решил отыскать капитана королевской гвардии.       Эжен, по счастью, оказался у себя. Он сидел за столом в своем кабинете и массировал виски. Капитан не спал больше суток, и это явно сказывалось на его самочувствии. Тем хуже, что он так ничего и не выяснил. Ему все хотелось как можно скорей дорваться до истины, да только она от него ускользала, потому что искал он не там. Пока при дворе обвиняли не тех, сам он шел по ложному следу, пытаясь обнаружить отравителя в старом стервятнике Дюкре. Эжен де Монсиньи был предвзят, и это ничуть ему не помогало.       — Чего тебе? — буркнул капитан, когда Филипп к нему зашел.       — Я лишь хотел поделиться одной догадкой.       — Валяй.       — Шарль. О нем никто не подумал. Но в тот вечер, когда произошла ссора с королевой, Анриетта в первую очередь обрушилась именно на него. А уж он-то мог и отомстить таким образом.       — Что? — Эжен недоуменно скривил лицо. — Герцог де Нарси. Да он трус, каких поискать. Только и знает, что язвить. Этот-то уж точно не осмелился.       — И все же обратите на него внимание тоже, — настоял на своем Филипп. Он и сам сомневался, да только мысли его оказались настойчивей убеждений, сходных с теми, что имел капитан.       — Это серьезное дело, дружок, — Эжен слабо усмехнулся и задумчиво посмотрел куда-то в сторону. — Впрочем, и королеву некоторые подозревают. Но тут… — он тяжело вздохнул. — Ладно. Я с этим разберусь. Ступай, — капитан жестом руки дал понять, что разговор окончен.       Филипп вышел. Определенно ему стало легче бороться с навязчивыми мыслями после разговора с капитаном. По крайней мере теперь он точно был уверен, что Эжен де Монсиньи пойдет по новому следу и, быть может, выяснит, кто на самом деле отравил Анриетту. И все же ему было неспокойно. Холод пробежал по его спине, а после беспокойство сменилось омерзением. Если собственный брат травит сестру, то как отнестись к этому, как не с презрением?       Он прошел дальше по коридору, поднялся по лестнице и свернул в галерею, ведущую к покоям Анриетты. Ему хотелось узнать о ее состоянии, но оно так и не улучшилось. Атенаис лишь удрученно покачала головой и сообщила, что после вчерашнего вечера Анриетта так и не приходила в себя. Филипп лишь опечалено вздохнул и вышел.       Никогда он не думал, что окажется в такой ситуации. Раньше он и помыслить не мог, что кто-то решится таким образом избавиться от Анриетты. Ему все казалось, что высокий статус оберегал ее от таких покушений. Как же он ошибался в своих юношеских грезах и вечном счастье и бессмертии, ниспосланным самим происхождением. Все было не так, как прежде. Да, Филипп не раз становился свидетелем того, как Анриетта участвовала в опасных дуэлях. Сам он был ее секундантом, но на миг в те времена страх его не одолел. Ему все казалось забавой и он верно знал, что подруга даже не получит серьезного ранения, затевая очередной поединок. Куда же делась та юношеская беспечность?       Она погибла еще там, в Аффексьёни, когда он вступил в один из полков. Филипп видел смерть собственными глазами и даже потерял несколько верных товарищей. По-прежнему ему не давала покоя смерть Рауля де Монте — его командира и друга. Он долго не верил, но теперь, когда добрые воспоминания обратились болью, Дювиньо не видел в смерти никакой загадки. Он вдруг осознал, что она окружает его повсюду. Нельзя быть уверенным в завтрашнем дне, ибо он может принести как хорошее, так и плохое. И к последнему всегда нужно быть готовым. Но как? Как можно быть готовым к тому, что ты всю свою жизнь отрицал и лишь недавно открыл для себя всю тщету бытия? Не было более для Филиппа глобального смысла во всем, что делал он и что делали другие. Он переживал тот переломный момент, что отдаляет беспечную юность от приходящей ей на смену зрелости. Если раньше Дювиньо слепо верил в завтрашний день, то теперь он не был уверен ни в чем, кроме как в собственных чувствах. Он знал, кто ему друг, а кто не приятель. На том его познания о собственной жизни ограничивались, как считал он сам. Не было больше ни прежнего спокойствия, ни веры в завтрашний день, ни надежды. Все представлялось ему тщетой, и в этот момент уныния ему как никогда прежде хотелось видеть рядом кого-то из самых близких и дорогих.       Филипп побрел по коридору, смотря впереди себя. Дойдя до нужного поворота, он свернул и без стука вошел в комнату своего отца. Рене был у себя один. Он спокойно попивал ароматный кофе. Обернувшись на звук открывшейся двери, барон обернулся и приветливо улыбнулся сыну.       — А я тебя искал. Думал посидим вместе, но мне сказали, что ты не в Жуале, — Рене указал на стул рядом с собой, приглашая Филиппа присесть.       — Я ездил по делам, — Филипп медленно подошел к столу и неспешно присел. Он положил руки перед собой и сцепил пальцы в замок, смотря куда-то перед собой.       — Что-то ты совсем уныл. Понимаю, — барон тяжело вздохнул и прикоснулся к рукам Филиппа, ободряюще хлопая по его сложенным ладоням. — Вы с Анриеттой — не разлей вода. И тут такое, — Рене улыбнулся. — Ну, не переживай ты так, — он сместил руку с ладоней на плечо и похлопал сына. — Все наладится. Анриетта встанет на ноги, я уверен.       — Я тоже, — поникшим голосом ответил Филипп, продолжая смотреть перед собой.       — Не слышу уверенности в твоем голосе, дружок. Совсем поник.       — Я запутался, отец, — сорвавшимся голосом произнес Филипп и опустил голову на сцепленные ладони.       — В чем же?       — Во всем, — голос Филиппа звучал приглушенно. — Я уезжал из Жуаля одним, но вернулся совсем другим. Где тот прежний Филипп, что был уверен во всем и не знал отчаяния? О, папа, если бы я только мог словами передать все то, что у меня на душе. Но я не нахожу подходящих слов, — он резко поднял голову и посмотрел на отца. Лицо его покраснело, взгляд был наполнен отчаянием на грани с ужасом, который возникает от осознания того, что жизнь не будет прежней.       — Ты взрослеешь, сынок. Все через это проходят, — Рене ласково провел по плечу сына и внимательно посмотрел ему в глаза. Он и сам наблюдал перемены, постигшие Филиппа. Не было в его глазах больше прежнего задора, губ все реже касалась улыбка; он выглядел потерянным, отрешенным. Было видно, что он старается держаться за старое, но больше не может жить и мыслить, как раньше. Барона это тревожило, но лишь от того, что Филипп сам чурался этих перемен, не зная, как с ними быть. В остальном же он видел неизменный этап взросления, кризис, постигающий всякого в тот или иной момент жизни.       — Но я не могу, как раньше. Если бы не вы — те, кого я люблю, — я бы верно окончательно потерялся в себе. Я был на войне, и видел там смерть. Не буду лгать, меня это пугало. Знал бы ты, какую пустоту я чувствовал, когда погиб мой командир. Он был мне другом, — оживленным полушепотом рассказывал Филипп. Он схватил отца за руку, будто бы пытаясь найти утешение. — И тут… Я думал, безопаснее Жуаля места нет. Сколько бы интриг здесь не плелось, а моих друзей здесь не постигнет смертельная угроза. Так я думал. И что теперь? Бедная Анри, — он опустил взгляд. Голос его надрывался, скрадывая окончания слов, а сам он еще крепче сжал руку отца. — А что, если это Шарль. Он мог бы… Но он же ее брат. Как так-то?       Вдруг плечи Филиппа задрожали. Он беззвучно плакал. Прежде, со времени своего возвращения в Жуаль, он ни разу не вел столь откровенных разговоров с кем-либо, и вот теперь решился высказать все то, что у него на душе. Не удивительно, что он расчувствовался, выражая свои тревоги.       — Я не тот, что раньше, папа. Не тот! — подавляя слезы, говорил Филипп. — Я хочу стать прежним, но не могу. Что-то внутри меня сломано. Я стараюсь хвататься за то, что доставляло мне удовольствие раньше, но оно мертво. Для меня мертво. Все кажется мне серым и мрачным. С друзьями я забываюсь, но стоит только мне остаться одному, как я тут же впадаю в уныние. Я не знаю, ради чего живу. Раньше знал. Но теперь… Все это кажется таким пустым. Я не тот, каким всегда считал себя. Совсем другой. Не герой, не особенный, самый обычный, и, быть может, даже хуже многих.       — Это пройдет, — участливо сказал Филипп, заботливо поглаживая сына по голове. — Все мы через это проходим, дружок. Главное, держись тех, кто тебе дорог. А осознание собственного предназначение придет позднее. Заходи ко мне почаще. Я так редко тебя вижу. Пусть наши разговоры станут для тебя отдушиной.       — И хуже всего, — продолжал Филипп, — я даже не могу жениться по любви. О, папа, как я несчастен! Я знаю, что люблю ее, но она не для меня. Ее отец никогда на такое не пойдет.       — И кто же это? — с интересом спросил Рене.       — Розали, — Филипп резко обернулся к отцу и сжал его руку. Слезы стекали по его щекам, лицо стало красным от слез, а взгляд его горел нездешним пламенем. — Я люблю дочь короля, папа. Это взаимно. Но я не решаюсь даже ее поцеловать. Мне это не дозволено. Не ей, а ее моим положением.       Филипп потупил взгляд, продолжая крепко сжимать руку отца. Его плечи все так же содрогались от беззвучных рыданий, а он не смел даже всхлипнуть.       — Бедный мой мальчик, — сочувственно сказал Рене и тяжело вздохнул, наблюдая за рыданиями сына. — И как же мне тебе помочь?..       — Если бы я только мог… Я бы сделал ее самой счастливой. Но моя участь — видеть ее и знать, что ее выдадут замуж за другого.       Рене лишь подвинулся ближе и безмолвно обнял сына, позволяя ему обрушиться на свое плечо.