Глава XXXVI. О заговорах
6 июля 2025 г., 01:24
Рафаэль посмотрел на часы, пробившие полдень, и отложил в сторону папку с донесениями Шарля де Бодрикура, занимавшего должность посла в Шлезске. Принцу было поручено тщательно ознакомиться с объемным эпистолярием и подготовить отчет для Ее Высочества. Тьерри Дасонвиль охотно доверил Дюбуа столь ответственное дело, памятуя о том, что Анриетта лично возвела его в должность секретаря посольского интродуктора. Рафаэль и впрямь старался, восприняв всерьез новые обязанности. Он даже вошел во вкус, и теперь уже точно не жалел, что некогда дал согласие, когда ему предлагали место при дворе. Принцу нравилось быть приближенным к столь ответственным делам; из минусов же он обнаруживал лишь то обстоятельство, что работа отнимала у него то время, какое он бы мог провести с любимой женой. Впрочем, он не был лишен этой возможности совсем. Порой Фелисетт сидела подле него в кабинете, ласково зарывалась пальцами в его густые волосы, но при том хранила молчание, не смея отвлечь супруга от важных дел. Он же считал такое времяпрепровождение не только полезным, но и приятным.
Однако в этот час Фелисетт не было подле него. Зато присутствовал Филипп Дювиньо, читающий донесения Ксавьена де Шуазеля, приставленного послом в Славии. Как и Рафаэль, Филипп тщательно изучал письма за тем, чтобы позднее составить подробный отчет. Сам посольский интродуктор ознакомился с посланиями лишь вскользь: дел у него и так хватало. Для бумажной волокиты у него имелись секретари, чьи отчеты он читал первым, прежде чем передать их в руки короля, а в данном случае — регента. Впрочем, у этих двоих не имелось никаких препон на пути, чтобы лично обратиться к Ее Высочеству. Порой она сама наведывалась к ним тогда, когда им было поручено подробно ознакомиться с чьими-либо депешами, либо же составить письма, направляемые тому или иному властителю. Это заметно упрощало работу посольского ведомства, убирая ненужную официозность и тем самым экономя время.
— Что там у тебя? — Филипп кивком указал на отложенную Рафаэлем папку.
— Кажется, шлезский сейм решительно настроен объявить войну Славии, используя в качестве повода притязания на некоторые приграничные территории.
— Что-то не похоже, чтобы при славском дворе об этом думали, — заключил Филипп. Он бегло пробежал глазами послание, с каким уже успел ознакомиться, и, тяжело вздохнув, вернул лист обратно в папку.
Они сидели за разными столами, что позволяло избежать путаницы в документах. Каждый работал над тем, что ему поручено.
— Мне казалось, славская императрица восприняла всерьез предостережения Ее Высочества. — Рафаэль удивленно вскинул бровь. — По крайней мере та история с женой славского посла, о которой я слышал, навела меня на эту мысль.
— Отношения Славии со Шлезском заметно охладели. — Филипп согласно кивнул. — Но славская императрица ведет себя так, как будто никакой войны не предвидится. Однако Анри явно добилась чего хотела. По крайней мере Славия на данный момент остановила все приготовления к войне с Берманом. Но и к войне со Шлезском она не готовится. Если Владѝслав решится напасть на Славию… — он покачал головой. — Странно это все. Анри отзывалась о Елизавете, как о дальновидном политике.
— Если она в открытую не делится своими планами, это не значит, что у нее их нет, — возразил Рафаэль.
— Быть может. Но Шуазель, как и я, настроен скептически.
— И чего же ожидает от этой войны Ее Высочество?
— Анри? — Филипп усмехнулся. — Лучше бы тебе научиться звать ее по имени. Это ей нравится куда больше. А что до твоего вопроса, то мне известно не так уж много. Лишь то, что Анри хочет заручиться поддержкой берманского короля в каком-то деле, связанном с Герланом.
— Видимо, этим лично занимается Дасонвиль.
— И сама Анри тоже. Обязанностей у нее, конечно, прибавилось из-за отъезда короля, но к дипломатии ее тянет больше всего. — Филипп вновь усмехнулся. — А, ты же, наверное, и не знаешь. Покойный Луи-Август частенько брал ее с собой на заседания Совета и дипломатические встречи. В общем говоря, Анри к этому всему с детства приучена. И куда больше, чем Жозеф. Но последнего я тебе не говорил, — он потряс указательным пальцем и отрицательно качнул головой.
— Такая ли уж это тайна? — Рафаэль пожал плечами. — Дасонвиль сказал мне нечто похожее.
— Ты прав, — на выдохе проговорил Филипп, — тайны в том нет. Если только для самого Жозефа.
— Я короля видел только на свадьбе.
— Я его как-то, да знаю. Как человек, он мне показался приятным. Но как король, он никакой. Слишком нерешительный.
— Ты не боишься при мне такие разговоры вести? — Рафаэль вопросительно приподнял бровь и едва заметно улыбнулся.
— Да мы, кажется, друзья. Или мне показалось?
— Конечно, друзья, — чуть погодя ответил Рафаэль и улыбнулся шире. — Так что сделаем вид, что мы не обсуждали короля.
— Вот и прекрасно. — Филипп поднялся, потянулся, зевнул, а после приосанился. — Время обедать. Ты как хочешь, а я пойду.
— Может, вместе отобедаем у меня? — Рафаэль и сам поднялся, не имея желания пропускать трапезу.
— Это хорошее предложение. Пожалуй, соглашусь.
— Фелисетт будет рада. — Рафаэль, подойдя к другу, опустил руку ему на плечо.
— Твоя жена — само очарование, — Филипп искренне улыбнулся.
Фелисетт и впрямь сильно ему импонировала, что, впрочем, было взаимно. Он считал ее приятным собеседником, она же видела в нем верного друга для своего мужа, и от того была рада их знакомству. Часто они проводили свободное время вчетвером: чета Дюбуа, Филипп и Розали, обнаружившая в Фелисетт лучшую подругу. Частым гостем в их компании была и Офелия, с которой Розали успела крепко подружиться. Пусть и редко, но им все же доводилось проводить время и с Анриеттой, если только она уличала свободную минутку в своем расписании дня. Как правило, Филипп и Рафаэль заставали ее за каким-либо делом и получали распоряжения либо напрямую от нее, либо от Тьерри Дасонвиля.
В этот же час они были вольны вполне законно отдохнуть от дел и вернуться к ним позднее. Не успели друзья выйти из приемной посольского интродуктора, как на пороге появился он сам собственной персоной.
— Вы все еще здесь? — Дасонвиль удивленно вскинул бровь.
— Уже уходим, — отвечал Филипп.
— Жду от каждого устный отчет вечером, — сказал Дассонвиль, проходя через приемную к своему кабинету.
— Будет сделано, — в один голос сказали Филипп и Рафаэль.
Не дожидаясь более никаких приказаний, они покинули приемную посольского интродуктора.
В апартаментах Рафаэля Дюбуа друзья застали за обеденным столом Фелисетт и Розали.
— Какое приятное совпадение, — заключил Филипп, отвешивая почтительно-задорный поклон и принцессе, и супруге Рафаэля, которая благодаря замужеству теперь носила титул принцессы крови.
— Я как чувствовала, что Вы придете, Филипп. — Розали одарила его теплой улыбкой. — На Вас тоже есть прибор. Обед вот-вот должны принести.
— И впрямь удачное стечение обстоятельств. — Филипп, окрыленный встречей с принцессой, так и не смог сдержать довольной улыбки.
— Доброго дня, месье, — вежливо обратилась к нему Фелисетт.
— Очень рад видеть Вас, мадам Дюбуа, — Дювиньо подошел к супруге Рафаэля и куртуазно поцеловал ее руку. — Вы как всегда очаровательны.
— Вы меня смущаете. — Фелисеет зарделась, смущенная комплиментом Филиппа Дювиньо.
— Я всего лишь говорю правду, которой Вы достойны. Ваше Высочество, — он отвесил вежливый поклон Розали и теперь оставил чувственный поцелуй на ее руке.
Принцесса невольно вздрогнула от теплого прикосновения его губ, и если довольную улыбку она и смогла сдержать, то не сумела совладать с нездешним блеском в глазах, которые так и искрились от счастья. Но никто, кроме самого Филиппа его не заметил. Фелисетт была почти слепа, Рафаэль все свое внимание обратил к супруге, и только Филипп мог видеть, как на одно лишь его присутствие рядом отзывается сердце Розали. Это было до того приятно, что сам он испытывал неподдельное счастье, глядя в глаза принцессы и находя в них взаимность. Какими бы обреченными не были эти отношения, никто не мог отобрать у них той радости, какую они испытывали при встрече друг с другом.
— Как идут Ваши дела на новой должности? — поинтересовалась принцесса, когда Филипп, покончив с любезностями, сел напротив нее.
— Все, как всегда. Одни политические интриги. — Филипп взял графин с яблочным соком и наполнил свой стакан. — Мы вот с Рафаэлем сейчас одним интересным делом заняты…
— Не думаю, что это подходящая тема для разговора за столом, — перебил его принц Дюбуа.
— Без подробностей. — Филипп согласно кивнул. — В общем, дел нам хватает.
— А как Анри? — поинтересовалась принцесса. — Уже неделю точно я ее, можно сказать, что и не видела. Только мельком. Все в делах, да в делах.
— Ту не поспоришь. Занятой человек, — Филипп поднял вверх указательный палец с таким видом, будто оглашал какую-то глубокую мудрость. — Если король по возвращение не назначит ее премьер-министром, я буду сильно огорчен. Так, будто бы эта обида была нанесена лично мне.
— Думаю, папенька по достоинству оценит ее старания, — искренне сказала Розали.
Филипп попытался спрятать скепсис во взгляде, намеренно отведя его от принцессы и устремив на суп, только что поданный лакеем. Он знал о Жозефе достаточно, чтобы сомневаться в его действиях. От Анриетты ему было известно, что распрощались они на плохой ноте, и король дал понять, что больше доверяет Клоду Дюкре, нежели сестре, которая заботилась о государственных делах больше, чем о собственных выгодах, чего нельзя сказать о премьер-министре. Однако факт того, что Жозеф все же назначил в свое отсутствие регентом Анри, еще давало надежду на его лояльность к сестре — причина, по которой Филипп пусть и слабо, но все же надеялся на возвышение Анриетты.
— Да будет так, — мрачно произнес Филипп, взяв со стола ложку.
Рафаэль, заподозрив в тоне приятеля некоторую неуверенность, лишь настороженно скосил взгляд в его сторону. О взаимоотношениях Жозефа и Анриетты он знал весьма мало. Что-то ему рассказывал Филипп, но по большому счету он не знал ничего, что могло бы натолкнуть его на те же размышления, что и Дювиньо. Для себя принц решил, что непременно расспросит приятеля позднее, когда они снова останутся один на один. Теперь же ему следовало насладиться обедом и обществом любимой жены, что он и делал, не думая забивать свою голову тем, что ему могло прийтись не по вкусу.
— А где же наша милая гостья из Итании? — невзначай спросил Филипп.
— В обществе дядюшки Базиля, — ответила Розали. — Они часто проводят время вместе.
— Ваш дядюшка весьма интересный человек, — Филипп кивнул, будто бы соглашаясь с собственным утверждением.
— Скорее, странный, — поправила его Розали.
— Как Вам будет угодно, — усмехнулся Филипп. — Но я о нем очень хорошего мнения. Единственно, Ваш дядюшка Шарль не вызывает моей симпатии. Скорее отторжение.
— Терпеть его не могу, — рассерженным полушепотом сказала Розали. Взгляд ее из дружелюбного тут же сделался раздраженным. — Как вспомню, что он учудил с Анри, так дрожь пробирает. Папеньке следовало бы его отослать подальше из Жуаля. Но ничего. Я обязательно скажу ему об этом, как только он вернется с войны.
— От Анриетты он уже получил за свой поступок, — заявил Рафаэль. Он знал о том назидании, которое было учинено над Шарлем, но не от герцогини, а от собственной бабки, которая отзывалась об Анриетте в презрительном раздражении. Впрочем, стоит отдать ей должное, она обрушила свой гнев и на Шарля, наказав ему впредь думать над тем, что он делает и против кого или для кого.
Сам Рафаэль избегал всякого контакта с Шарлем. Если тот и искал встречи с ним, то Дюбуа об этом ничего не знал и был рад тому, что ему довелось не наткнуться на нерадивого кузена где-нибудь в коридорах Жуаля. В противном случае он твердо для себя решил, что скажет ему в глаза об истинном своем к нему отношении, как только на то будет случай. А пока Рафаэль предпочитал не вспоминать про Шарля, и если бы ему только что о нем не напомнили, он бы верно и не вспомнил о его существовании, когда мысли его были заняты совсем другим.
— Уверена, Анри преподала ему хороший урок, — отозвалась Розали. — Но даже это не заставить меня его простить.
— Я понимаю Ваши чувства, — участливо сказал Рафаэль. — Мне довелось пробыть в его обществе не один год, и я точно знаю, что он из себя представляет. Он мне никогда не нравился. Только на свое несчастье я был вынужден терпеть его дружеское отношение ко мне, хотя приятелем ему я никогда не был и быть им не хотел.
— Мне жаль, что Вам довелось бывать в его обществе, — с искренним сочувствием сказала Розали. — Вы этого явно не заслужили.
— Родственников не выбирают. Увы, — на выдохе произнес принц.
— К сожалению, — согласилась Розали.
— Кажется, вы оба выбрали не лучшую тему для разговора за столом, — заключил Филипп, не отрывая взгляда от тарелки с супом. Едва ли разговоры о герцоге де Нарси портили ему аппетит, однако он верно знал и видел, что ни Розали, ни Рафаэлю обсуждение сей персоны не приходится по вкусу. Сам он Шарля недолюбливал с тех пор, как правда в деле об отравлении всплыла наружу, но отнюдь не желал выказывать свое к нему презрение за едой. Филипп предпочитал думать о приятном, а о плохом, когда есть на то возможность, не припоминать. Таков был его девиз по жизни.
— Согласен. — Рафаэль кивнул, опуская ложку в суп.
— И впрямь, слишком много внимания ему, — хмыкнула Розали.
На том и порешили. Более к герцогу де Нарси в своих разговорах за столом они не возвращались.
***
Пьер де Боше пальцами провел по своим пышным усам, — от центра к кончикам, — и щелкнул языком. Он сосредоточенно смотрел в сторону, сидя в королевском кабинете и обдумывал, как бы ему лучше обойтись с порученным делом. — Идея хорошая, — хрипло проговорил Пьер. — Но я думаю, стоит принимать меры постепенно, лишь бы не вызвать сильных недовольств. Они-то и так будут, но чем их меньше, тем лучше? — И что Вы предлагаете? — спросила Анриетта. Она сидела за письменным столом в королевском кабинете спиной к окну, де Боше восседал напротив. — Начните с духовенства. У них привилегий не меньше, чем у нас, — ответил Пьер. — Отчуждение церковных земель в пользу государства. Давно пора. — Тут я полностью согласен. — Но знать имеет привилегий куда больше. Будет справедливо, если казна будет получать налог с имущества. — Как бы не было сильных недовольств. — Пьер провел рукой по шее и тяжело вздохнул. — Лучше вводить изменения сразу. Если начать с малого, то по итогу можно получить больше проблем, чем если ввести необходимые изменения сразу. — Голос Анриетты звучал холодно, решительно. Герцог де Монфлёр видел перед собой не сестру короля, но дочь покойного Луи-Августа, перенявшую от него все лучшие черты властителя. Уже который раз он отмечал для себя это сходство, и чем отчетливей оно проявлялось, тем более аккуратным Пьер становился в своих измышлениях. В его планах ничего не изменилось. Он все так же мыслил рассорить Жозефа с Анриеттой, да обставить все так, чтобы от этой вражды проиграли и ослабли оба. Только тогда трон можно будет вручить Шарлю, и никак иначе. Однако наличие в этой игре сильной фигуры в лице Анриетты сильно осложняло задачу, и он все силился распознать слабые стороны герцогини. — Определенно, в этом есть истина, — согласно кивнул Пьер. — Но я бы на Вашем месте еще подумал. Все же такое новшество многим придется не по вкусу. — Но оно будет справедливым, — стояла на своем Анриетта. — Все бремя налогов лежит на обычных крестьянах да ремесленниках. Несправедливо, что бремя налогов только на них. А ведь знать может и должна платить в казну не меньше. — Ваш отец об этом как-то думал… — Мне это известно, — ледяным тоном проговорила Анриетта, перебивая министра финансового ведомства. — И потому я об этом думаю сейчас. Идея хорошая. Сложная в исполнении, но крайне необходимая. У моего отца было много хороших идей. Кто-то должен заняться тем, что он не успел воплотить. — Вы уверены, что королю это понравится? — Я временно исполняю его обязанности. Он сам меня уполномочил. И только мне держать ответ перед ним. Герцогиня шумно втянула в себя воздух. Воспоминания о брате, а точнее о том, как они распрощались, были для не не из легких. Ей все хотелось верить, что Жозеф все тот же любящий и ласковый брат, способный внимать ее советам, когда они необходимы, но он, увы, обнаруживал в себе не самые лучшие качества, проявляющиеся в падкость на лесть, на которую не скупился Клод Дюкре. Анриетта не признавала лизоблюдства, и потому изъяснялась прямо. Видимо, это Жозефу и не нравилось. Иных объяснений тому, что он все больше предпочитал Клода Дюкре Анриетта не находила. — Как Вам будет угодно, Ваше Высочество, — спокойно отвечал Пьер. — Я Вас услышал. И непременно поработаю над этим законопроектом. Все распишу, как Вы того и требуете. — Я жду от Вас отчетов о продвижении дела. Стране нужны реформы. — Вы крайне продуктивны, — с легкой улыбкой сказал Пьер. — Я еще раз ознакомлюсь с Вашим проектом фискальной реформы. Идея хорошая, но в ней есть свои огрехи. — Потому я и обращаюсь к Вам. — Это разумно — советоваться со своими министрами, — Пьер намеренно произнес это так, чтобы увидеть реакцию герцогини. Поправит или примет это утверждение без каких-либо возражений. А Анриетта и не думала говорить, что министры не ее, а королевские. Пьер для себя это подметил, но так и не определился в истинной природе молчаливого согласия. Было ли причиной тому стремление к власти он точно не знал, но в который раз для себя отметил, что Анриетта держится подобно королеве, наделенной всей полнотой власти. Монарх без короны, подумал он про себя. Как жаль, что он уже выбрал сторону. В противном случае, он бы не сомневался в выборе между Жозефом и Анриеттой. Но, увы, все старания ему приходилось обращать к возведению на трон Шарля, что было еще труднее, чем оказывать поддержку Анриетте. Он же пытался не нажить себе врагов ни с одной из сторон. С герцогиней Пьер был откровенен ровно в той мере, чтобы не навлекать на себя ее гнев; с Клодом Дюкре был обходителен и вежлив настолько, чтобы не вызывать его подозрений. Он пытался казаться нейтральным и той, и другой стороне, и у него это прекрасно получалось. Анриетта не сомневалась в нем, как в министре; Дюкре не видел в нем врага, даже если и пытался обнаружить за Пьером недобрые дела, памятую о заговорщицком прошлом семейства Дюбуа, к которому де Боше имел прямое отношение. Все шло так, как он и задумывал. — Прекрасно, что мы друг друга поняли, — Анриетта с невозмутимым видом захлопнула папку и протянула ее Пьеру. — А теперь меня ждут другие дела. Герцог встал, принял из рук регента папку и учтиво откланялся. Ему надлежало поразмыслить над стараниями Анриетты и ни в чем ее не разочаровать. Она же осталась в кабинете и приказала позвать к себе министра иностранного ведомства. Мишель де Лоран явился скоро. Герцогиня поприветствовала его кивком и жестом пригласила сесть в кресло напротив. — Я получила сегодня утром письмо от Карла. Кажется, наше дело может быть удачным, — сказала она, когда министр расположился в кресле. — Осталось только выманить Людвига в Жуаль. — Он по-прежнему является гостем Фридриха, — отвечал Мишель де Лоран. — С ним, я так понимаю, дела тоже улажены. — Фридрих согласен на мой план. Вот только не хочет быть навязчивым, чтобы не спугнуть Людвига. Хотя и подталкивает его принять мое приглашение. — Анриетта взяла со стола письмо, уже упомянутое в разговоре, бегло взглянула его, отложила в сторону и накрыла его сверху раскрытой ладонью. — Здесь, — сказала она, ткнув пальцем в эпистолу, — одно из важнейших дел, которое может свершиться благодаря нашей тонкой дипломатии. Короля Герлана давно пора наказать. Наши ружья заняты, но мы можем воспользоваться чужими. Главное знать как правильно договориться. И, кажется, у меня это получилось. — Я никогда в Вас не сомневался, Ваше Высочество, — любезно отозвался де Лоран. — Вы отменный дипломат. И мне бы хотелось, чтобы король оценил Ваши старания по достоинству. Все мы знаем, какое место Вы должны занимать. Вместо Дюкре… — Я звала Вас сюда не за любезностями, — перебила она его ледяным голосом. Впрочем, раздражения в нем не обнаружилось. Только лишь холодное спокойствие и призыв говорить по существу, а не отвлекаться на пространные рассуждения. — Мы должны уладить дело с герланским престолом, как можно скорее. Генрих бросил нам вызов. Мы ответим, но сделаем это не так, как он того ожидает. Пусть тешит себя мыслью, что ему все спущено с рук. Но мы-то знаем, что отмщение возможно. Герлан должен знать свое место на политической карте. — И когда же Вы планируете начать это предприятие? Вопрос с субсидированием уже улажен? — Почти. По крайней мере, нужная сумма у нас имеется. Ну, а для ее увеличения я подняла стрый законопроект отца, который он так и не успел привести в действие. Де Боше уже работает над этим. Деньги есть, и будут еще. Дело за малым — встретится с Людвигом. А уж он-то… — Анриетта качнула головой. — Отвечает пространно. Будто не доверяет, опасается. Хотя я во всю пытаюсь заверить его в своей дружбе. — Я недавно встречался с анхольтским послом, — сказал Мишель. — Сказал ему о том, что мне дозволено говорить. Впрочем, от Фридриха он знает все. Маркиз фон Зильберштейн заверил меня, дело должно пойти. Фридрих мягко намекает своему гостю, что ему не мешало бы заручиться Вашей дружбой. — Чудесно, что хотя бы посол об этом говорит. Я все жду письма от Фридриха, но его нет. — Думаю, дело и впрямь будет улажено. Я доверяю Вольфгангу. Мы с ним старые друзья. Я от него много чего узнаю. — Прекрасно, что у Вас такие теплые отношения, — со все тем же ледяным спокойствием говорила Анриетта. — Надеюсь, что в этот раз, впрочем, как и всегда, его слова окажутся верны. Мне уже надоедает это ожидание. Все улажено. А этот упрямец Людвиг все никак не идет к нам в руки. Хотя мне есть что ему предложить. И не мало. Целую герлансую корону взамен на согласие отдать несколько областей Бирману и подписать несколько соглашений экономического характера. Выиграет он явно больше, чем потеряет. По крайней мере, такое впечатление у него должно сложиться. Больше ему никто ничего подобного не предложит. — Я чувствую, дело скоро будет улажено, — успокаивающе произнес Мишель, расслышав в словах герцогини недовольство, впрочем, обращенное не к нему. — Чем раньше, тем лучше. Ружья уже готовы, но пока я не получу подпись Людвига, стрелять они не начнут. По крайне мере так, как хотелось бы мне. А теперь скажите, как идут переговоры с ирнаским падишахом. — Они готовы прислать своих послов. Я получил это письмо буквально час назад. Месье Дювиньо быстро мне его перевел. И я как раз хотел сообщить об этом Вам. В качестве посланника падишах Искандер готов прислать одного из своих пашей. — Чудесно. — Анриетта откинулась на спинку стула, держа одну руку на столе, а вторую расположив на колене. — Если нам откроется восточный торговый путь, мы получим большие выгоды.***
Феликс де Катель нерешительно переступил порог комнаты одного из поместий Сен-Матис и замер, разглядывая присутствующих. Человек в черной маске, с надвинутым на лицо капюшоном, восседал за столом по центру. Герцог так и не понял, кто это таинственный незнакомец, предлагавший заговор. Да и имело ли это какое-либо значение, когда ему предлагали возмездие, да еще и с последующим вознаграждением. Здорово же кому-то насолила Анриетта, коль скоро против нее замышляли недоброе. И если незнакомец в маске старательно скрывал свою внешность. То те трое, с которым, как уже понял Феликс, ему доведется вершить суд над регентом, своих лиц не прятали. Впрочем, это ничем не помогло герцогу де Риваше: он их не знал. Что же представляли из себя эти троее, и что подвигло их ввязаться в заговор без лишних раздумий? Люсьен де Венсан едва ли выискивал особые поводы, чтобы обагрить свои руки кровью человека, который был ему ненавистен. Эта ненависть объяснялась до невозможного просто — граф испытывал самое настоящее отвращение к людям, предпочитающим однополую любовь. То, к чему большинство относилось с равнодушием, принимая как нечто само собой разумеющееся, Люсьен воспринимал как что-то в крайней степени омерзительное. Он даже позабыл о благодарности. Впрочем, это чувство было ему незнакомо, и Люсьен вряд ли способен был его когда-либо испытать. Прекрасно помня свою дуэль с Анриеттой, как и то, что ему сулили казнь от имени короля пока он прибывал в заточении, Венсан будто бы забывал тот факт, что свобода была ему дарована именно герцогиней. В его глазах это не выглядело милостью, и свое освобождение он по итогу воспринял как нечто должное, несмотря на все те страхи, что не выпускали его из своих объятий во время пребывания в тюрьме. Он все так же презирал Анриетту, а предложение влиятельного незнакомца воодушевляло его на свершение того, на что без посторонней помощи он едва бы отважился. Другое дело Матюрен Дельвенкур. В том вопиющем деле, которое наделало шуму, в том числе и в высших кругах, некоторые принимали сторону барона, выказывая ему свое сочувствие, хоть вопрос касался не столько Матюрена, сколько его брата Натана. То было целое судебное разбирательство, учиненное по настоянию герцогини д’Аффексьёнь, и если бы не ее внезапное вмешательство, дело не получило бы ход, и Натан никогда бы не оказался среди каторжников, орудующих кирками в медных рудниках. Каким образом до Анриетты дошла вся эта история оставалось тайной для братьев Дельвенкуров, но был ли в том замешан всего лишь случай или же это было намеренное донесение — не представляло для обоих особой важности, ибо итог оказался для них ужасен. Развращенные привилегиями, данными от рождения, братья Дельвенкуры не считали злодеянием то, что свершил один из них, что крайне прискорбно. Впрочем, их излишняя самонадеянность могла бы быть оправдана, так как суд спешил разобраться со столь неприятным делом как можно скорей и оправдать Натана в силу его благородного происхождения, несмотря на то, что поступок, свершенный им, являл собой одну из тех ужасных низостей, до которых только способен опуститься человек. Что значило слово какого-то трактирщика, чье имя уже не вспоминал ни Матюрен, ни Натан, против слова знатного господина? Для суда, опирающегося на принцип становления на сторону привилегированного класса, подобные заявления, пожалуй, ничего и не значили. И так как судьи сами были выходцами из третьего сословия, то страх получить расплату за решение действительно справедливое, одерживал верх не только над их совестью, но и над их присягой честно служить закону, — ужасное явление, которое, — увы! — случается нередко. Подумать только, владелец трактира обратился в суд с жалобой на брата уважаемого барона Дельвенкура, заявляя, что тот снасиловал его дочь. Да кто он такой, чтобы выдвигать подобные обвинения? Ни влияния, ни богатого состояния; наверняка, ему захотелось поживиться и опорочить честное имя дворянина. А вот Натан, сразу видно, человек порядочный: не хочет огласки, так еще и готов сорить деньгами, делая щедрые подношения, лишь бы поскорее разобраться с этим неприятным недоразумением. Как только об этом стало известно Анриетте, дело, казавшееся успешным, приобрело совсем иной оборот. Прежние судьи были отстранены, на их кресла сели новые, и стали проводить тщательное разбирательство, в ходе которого стало известно, что подобное Натан Дельвенкур свершал уже не раз. Последний искренне удивлялся, слыша имена, которые, если когда и знал, то уже давно позабыл, и злорадно кривил лицо, пытаясь припомнить, когда же произошло то, что ему вменяли в вину. Чего еще можно было ожидать от человека, который считал, будто всякая девушка незнатного происхождения создана единственно для того, чтобы пользоваться ей в свое удовольствие, даже вопреки ее воле? Естественно, он не считал содеянное наказуемым. Не о благородных же дамах речь идет! Вот если бы он посягнул на честь какой-нибудь баронессы, а то и дамы более титулованной, то тут уже было не избежать позора; того и гляди, взбешенные родственники потребовали бы сатисфакции, а учитывая, сколько подобных низостей было свершено Натаном, какая-нибудь из дуэлей наверняка оказалась бы для него смертельной. Другое дело девицы незнатные. Кто за них вступиться? Кто им поверит, если они осмелятся нарушить молчание? Но расплата все же пришла. Ничего больше не срабатывало — ни угрозы, ни взятки. Все было бессильно перед человеком, наделенным еще большими правами, чем все дворянство. На суде присутствовала герцогиня, она то и дело о чем-то шепталась с прокурором, и не ясно было, кому же именно принадлежало то решение, которое он озвучил. Впрочем, никакого сопротивления прокурор не выражал ни голосом, ни взглядом, — напротив, всем своим видом давал понять, что удовлетворен приговором. Десять лет каторги было присуждено Натану Дельвенкуру. Прошло только пять, а он уже выглядел неважно. Вместо помпезных нарядов он носил красную куртку каторжника и тяжелые ручные кандалы, кожа на его руках огрубела от работы на рудниках, он скоро научиться обращаться с киркой, а за всякое возражение он наравне со всеми получал удары плетью от надзирателей; он невольно привык к пыли и грязи, исхудал и сломился, опозоренный таким наказанием; его взгляд потух и не таил в себе даже ненависти, — все эти наблюдения, которые делал Матюрен, навещая брата, что ему изредка позволено было делать, вызывали в нем желание мести. Он ненавидел Анриетту и лишь ждал подходящего случая, чтобы поквитаться. Барон помнил все настолько хорошо, будто это произошло не далее, как прошлым днем. Не ушли из памяти и те слова, что были сказаны после вынесения приговора, когда он — Матюрен — пытался добиться от герцогини пересмотра решения. — Ваш брат конченный человек. И Вы, видимо, тоже, раз пытаетесь найти оправдание его поступкам. Вам привилегии даны не для того, чтобы вы творили бесчинства! А для того, чтобы вы служили государству! Так и помните о своем долге! Мне же мне нет разницы есть у человека титул или нет. Я всех буду судить только по их поступкам в независимости от имен и чинов. Иначе, какое это правосудие? Ах, Вы еще смеете угрожать мне моим же отцом? Так будьте уверены, он не примет Вашу сторону, но если Вы сомневаетесь, можете подать кассационную жалобу ему лично, уж он-то собьет Вашу спесь. Таких как Вы и Ваш брат следует ставить на место. Ни чести, ни совести у вас обоих не осталось, а может, никогда и не было. Один насилует, второй покрывает… Куда это годиться? Как хорошо, что король позволил мне приехать в Аффексьёнь. Я сделаю все, что бы привести здешние дела в порядок А теперь пойдите прочь! Вы мне омерзительны, — это было последнее, что услышал от нее Матюрен. После Кристоф де Маршаль, в тот день отвечавший за охрану герцогини, лично отвел его подальше от нее. Почти пять лет он пылал ненавистью к Анриетте, и вот ему сделали предложение, от которого он никак не мог отказаться. Это был удачный шанс поквитаться за униженную честь не только брата, но и его самого. Последним в этой компании заговорщиков являлся шевалье Амилькар де Вотур. Из чего же проистекала его глубокая неприязнь к герцогине? Он приходил в раздражение от того, как Анриетта без всяких стеснений иногда пренебрегала привилегиями знати, попирая ее права, зачастую, в пользу третьего сословия, а то и вовсе не понятно по каким соображениям, ибо в некоторых случаях от таких «оскорблений» никто не выигрывал, разве что она сама получала от того какое-то удовольствие, — к этому сводились мысли Амилькара. Он видел, что к кому-то она относиться благосклонно, к кому-то с пренебрежением, и основываясь на этом делал выводы не столь близкие к истине, какую ему хотелось наблюдать в своих умозаключениях. Он видел в том подобие фаворитизма, причем самую отвратительную его форму, при которой главенствующие роли достаются лизоблюдам, а не тем, кто импонирует власть имущей персоне чем-либо другим помимо подхалимства. Впрочем, фаворитизм — явление неизбежное, но малозаметное, когда в фаворитах ходят люди более-менее порядочные, иное дело, когда они самым наглым образом начинают пользоваться выгодами от собственного положения, — вот тогда и начинается негодование. Но едва ли любимцы Анриетты походили на тех бесчестных людей, каких в них хотел видеть шевалье. Скорее он сам себе это придумал, внимая злости и даже зависти, ибо его перестали жаловать. Как бы ненавистна ему не была Анриетта, такое положение являлось крайне неприятным, особенно принимая во внимание тот факт, что он был приставлен к ней в качестве советника. В этой должности Вотур пробыл не долго. Видимо, его назначение на столь высокую должность сочли неуместным, а в его советах не разглядели ничего толкового. Из почтенного наставника он скоро превратился в обычного члена парламента по указу короля, — еще Луи-Августа, а не Жозефа. Очевидной причиной таких перемен шевалье находил лишь частые споры с Ее Высочеством. В частности дело Натана Дельвенкура плохо ему услужило, а точнее его попытки отстоять права этого человека, ибо Амилькар пытался внушить герцогине мысль, что не стоит попирать права знати в пользу тех, кто не имеет ни имени, ни состояния. Если же наказание и уместно, то должно быть смягчено, и в представлениях самого шевалье все могло обойтись лишь штрафом, но никак не каторгой — этим ужасным наказанием, годным только для черни. Но и на том дело не кончилось. Пока Анриетта искала развлечений в промежутках между исполнением своих обязанностей, Амилькар, как ее официальный представитель вершил дела, исходя из собственных принципов. Иногда он даже имел смелость не докладывать герцогине о делах, с которыми хотели обратиться лично к ней, и отвечал позднее от ее имени так, будто бы тот или иной вопрос действительно с ней обсуждался. Стоит ли говорить о том, что он во всем искал свой интерес? За такое самодурство пришлось отвечать. Для Анриетты это стало неприятным опытном, из которого были сделаны определенные выводы; для Амилькара это стало спуском вниз. Он вышел из парламентариев, к ним он и вернулся. Нельзя сказать, что он страдал жаждой мести и выискивал повод поквитаться за свою неудачную карьеру. Однако же без всяких колебаний ответил на предложение таинственного незнакомца положительно, не остерегаясь угрызений совести, которых попросту не могло возникнуть. Чужую кровь шевалье уже проливал, а учитывая, что человек, которого требовалось убить, вызывал в нем только лишь презрение, он не боялся ступать этим темным путем. Именно эти люди заносили меч палача над головой Анриетты. У них был только один шанс, и помешать могло лишь что-то непредвиденное; в остальном же все было продумано весьма хорошо для столь короткого срока. О друг друге собравшиеся не знали почти ничего. Это уберегло Феликса от презрения, впрочем, взаимного, со стороны Люсьена де Венсана, питавшего неприязнь ко всякому, кто предпочитает в качестве любовников представителя своего пола. К счастью для самого Феликса, де Венсан ничего не знал о его похождениях, и потому вполне любезно поприветствовал еще одного участника заговора. — Будет еще один, — сказал Матюрен Дельвенкур, после любезного приветствия, обращенного к Феликсу. — Мы очень ждем Вашего сына, — ответил хриплым голос незнакомец в маске. — Герцог, я прошу Вас, — обратился он к Феликсу, — присаживайтесь. Нам есть что обсудить, несмотря на то, что должен быть еще один. Месье Дельвенкур, уверен, все прекрасно расскажет Тимулену. — Вы даже запомнили его имя, — в приятном удивлении сказал Матюрен. — У меня прекрасная память, — глухо отозвался незнакомец в маске. — Садитесь герцог, и слушайте внимательно. Через неделю Анриетта должна совершить поездку в Пуасси. Кратчайший путь через это предместье — Сен-Матис. Есть Сен-Жерар, но ей скажут, что лучше проехать здесь. Анриетта не любит лишнее внимание. Охраны всегда берет по-мнимому. Обычно от двух до четырех гвардейцев. Ваш козырь — это неожиданность. Поездка планируется вечером. Так что сумерки не выдадут вас раньше времени. Но вы должны действовать сообща. Я бы советовал вам подстрелить лошадь под Анриеттой, если она будет верхом. Если в карете — то дело еще легче. Но лошадей лучше подстрелить, чтобы не понесли. Оружие здесь. В этой комнате. Кому нужно поупражняться в стрельбе — милости прошу. Но не забудьте взять с собой кинжалы. Возможно, вам прижется воспользоваться ими. Ружья слишком долго перезаряжать.
