За чашкой пепла

Они всегда стояли вместе у входа в институт и курили. Одну сигарету на двоих. И она называла его "мой милый". Это звучало так... грустно и нежно, наверное. Не тем требовательно-просящим тоном, каким обычно женщины произносят слово "милый". И это неизменное "мой" придавало старины, делало их похожими на героев фильма нуар. И каждый день на нашей площадке они обнимались так, словно только что занимались любовью, а теперь отдыхают. Смотрели вдаль, болтали о чем-то, иногда хохотали. Они со всеми здоровались, прощались, даже иногда спрашивали, как дела или как продвигается курсовая по философии, шутили в компании, но никого не подпускали близко. Казалось, в их мире было место только для двоих. На огромной, заполненной студентами площадке перед парадным входом в институт им все равно удавалось обособиться, и я мог наблюдать за ними только издалека. Она была яркой. Бледная кожа, темные прямые волосы, собранные в пучок или тугой узел, темные же брови, карие глаза, полный рот и тонкие, длинные пальцы. Однажды мы случайно разговорились о каких-то мелочах, и она смеясь сказала, что женщина с распущенными волосами похожа на стог сена. Она любила черные платья в стиле пятидесятых, но могла заявиться в джинсах и растянутом свитере. Красила ногти лаком цвета "Красный кардинал". Бывало, она переходила на французский, но и браниться умела не хуже. В тех редких случаях, когда мы ходили куда-нибудь вместе всей группой, она любила выпить. У него были нервные руки, черные кудри до плеч и голубые, как вода зимой, глаза. Он играл на скрипке, любил водолазки с высоким горлом, большие свитера и белые рубашки. Он был тише нее и снисходительно улыбался, когда она слишком шумела. Он часто спорил с преподавателями и всегда открывал девушкам двери. Красота и талант сделали его популярным поначалу. Никто не верил в их отношения. Она лишь посмеивалась. Но он... Мне казалось, он их боялся, их заигрывания были ему досадны, раздражали, он часто был резок и много курил. Через пару месяцев ажиотаж спал, а через полгода их стали называть "он и она". Иногда, когда он думал, что на него никто не смотрит, можно было заметить что-то неотвратимое в его ледяном взгляде. Будто он уже видел конец. В такие моменты он становился похож на старика, у которого едет крыша. Два раза в год он исчезал куда-то на неделю, болтали про психиатрическую клинику и лечение. О них вообще ходило много слухов, как и о всяких необычных, да и к тому же скрытных людях. До меня доходило разное: и про наркотики, и про шизофрению, про гомосексуализм, про аборт и даже про инцест. Я не знал, правда это или нет, мне было все равно. Я просто не мог оторвать от них глаз. Они не существовали друг без друга: она защищала его от него самого, а он держал ее в объятиях. В наше время было популярно слово "первобытный": первобытная страсть, первобытное желание. В их отношениях не было ничего первобытного. Они были... античными, пожалуй. Последний раз его забрали в октябре. К середине декабря, когда в очередной понедельник он не пришел на учебу, мы уже все понимали, но никто и не думал говорить об этом с ней. Мы вели себя так, будто все нормально - студенты, преподаватели, она сама. Я никогда не пытался ей сказать, что на его месте я бы вернулся к ней, чего бы мне это не стоило. Едва ли ей было до этого дело.