Одержимый ею. Пламя

      Я иногда бываю глупым, безбашенным парнем, но это только тогда, когда нужно, когда мои друзья в этом нуждаются. Сегодня же нуждался в этом безумии я.       Распрощался со своим рассудком, напрочь позабыв о морали, опираясь на свои желания и фантазии, что разъедали мне мозг уже на протяжении месяца образом заклинательницы духов. Прекрасным, милым, обворожительным образом хрупкой девочки, что может постоять за себя, но всегда готова при любой возможности спрятаться за мою спину, сжавшись в комочек и ждать, пока все плохое останется позади. Ждать пока я ее спасу, укрою от зла, боли, слез. Ее надежды всегда поражают меня, восхищают, дают шанс показать, что я могу выручить ее из любой ситуации, сохранив жизнь и себе, и ей, забив врага до смерти.       Это очень наивно с ее стороны. Могу поклясться, что сейчас, находясь в самой непредвиденной ситуации, она жаждет укрытия, помощи от лучшего друга, что всегда ее выручал. Лучшего друга, который и является причиной надвигающейся угрозы.       Бури.       Я готов продать душу дьяволу только за то, чтобы все, что я делаю, не оказалось очередным ночным видением, вымышленным фильмом моей больной маниакальной фантазии.       И я улыбаюсь так безумно, широко, восхищенно, будто наркоман, который на гране срыва, который видит что-то нереальное, необыкновенное, к чему так сложно притронуться, но и отпускать не хочется. И доза нужна. Особая, дорогая, бесценная.       Эта лежащая подо мной девочка, и есть мое лекарство, противоядие. Моя крохотная доза, которой постоянно мало, которую нужно еще и еще... Которой должно хватить на целую вечность.       И вот она! Передо мной. Держу одной рукой ее за запястья, иногда сжимая их, чувствуя хруст костей, чтобы не сбежала, а она выворачивается, извивается как змея, невольно прижимается своей обнаженной грудью к моей груди, еле ощутимо касаясь набухшими моей слишком горячей кожи. И я сгораю от желания испить ее всю, увидеть на столь забавном личике похоть, как глаза ее будут закатываться, когда я буду все глубже, грубее проникать в нее. Меня ничего не волнует из постороннего мира, только внутри все жутко напряжено и внизу живота стягивается болезненный узел желания.       — Нет, Нацу, только не это! — визжит моя хорошая девочка, пытаясь приподняться и вырвать руки из моей цепкой прочной хватки.       Отрицательно мотает головой, сильно жмурит глаза и повторяет эту фразу по несколько раз, а я лишь крепче сжимаю ее покрасневшие отекшие запястья, слегка потные от напрасного сопротивления. Пальчики бледнеют на глазах и становятся прохладными, а синие вены медленно набухают, пульс лучше слышно. Люси мерзнет? Возможно. Или же кровь плохо циркулирует. Я не доктор, но в таком состоянии Хартфелия никуда не убежит, не скроется, не исчезнет. Так лучше.       Мне лучше.       — Ну-ну-ну, малышка, — как маленькому ребенку тихо, успокаивающе, шепчу на ушко я, нежась своей грубой щекой о ее нежную бледную щечку. Это невообразимый кайф. — Так лучше, — воплощаю свои мысли вслух, чтобы она слышала, знала, что я все продумал от начала до самого конца: каждую мысль, что старается вырваться наружу, каждое слово, что слетает с моих и ее губ, каждое движение, что током распространяется, медлительно, покалывая и обжигая, принося непонятные ощущения внутри. — Для меня…       Ей больно. Я вижу это по болезненно сморщенному личику, слышу прерывное жалкое поскуливание, ловлю холодные капельки пота на теле возлюбленной. Как же мне хочется уберечь ее от этой боли, что сам же причиняю ей, но желание обладать ею в сто раз сильнее, чем все чувства моей принцессы вместе взятые.       Чертов эгоист.       — Ты просто обязана быть со мною, — вроде бы мягко говорю я, но от моей вибрации в голосе заклинательница духов вздрагивает, будто бы я уничтожаю, не жалею, вылепливаю из нее собственную для потех. Ах, сколько же в этой девочке плохих мыслей обо мне или же это я сам накручиваю себе то, что она могла бы подумать. Не важно.       Я уже победитель.       Сжимаю в одной руке шарф, подаренный Игнилом, драконом, что пытался воспитать во мне хорошего мальчика, вырастить настоящего мужчину. Я вырос, отец. Вырос не таким, каким бы ты хотел меня видеть. Сейчас. В данную минуту, секунду, мгновение.       Белой грубой тканью провожу по бархатной приятной на ощупь коже, кончиками щекоча чувствительные зоны: выпирающих ключиц, гладкой подмышки, шее, внутренний изгиб локтя, останавливаясь на уже багровых запястьях.       Наваливаюсь всем телом на столь хрупкое создание, в надежде не раздавить, горячо дышу ртом, обдавая воздухом лицо возлюбленной, так медленно, что грудь напряженно вздымается и я мышцами касаюсь столь сладкой девичьей кожи. И лишь пальцы рук стараются быстро завязать тугой узел, прикрепляя крохотные ладошки Люси к деревянной ручки кровати.       Смотрю прямо ей в карие глаза. Не отрываясь. Не двигаясь.       Замираю и удивляюсь стойкости этой потрясающей девушки. Нет того животного страха в ее карих глазах, что я представлял себе в самых худших кошмарах, наверно, заклинательница духов еще не понимает, не может здраво понять, что с ней происходит.       Вся эта минутная истерика, все буйные протесты всего лишь всплеск эмоций, после которого следует затишье. Затишье перед чем-то грандиозным, неповторимым, то, что может случиться всего один раз в жизни. Будто бы это всё и не по правде с ней происходит, и не она сейчас лежит беззащитная и привязанная к кровати. В моих руках.       Дышу глубоко и рвано, чувствуя, как тесно становится в шароварах, резинку которых я и так уже ослабил, и как часто дрожат мои руки. Дрожат так, будто бы я перестарался на очередном сложном задании и разнес пол деревни. Возможно, что именно сейчас я разнес полжизни моей возлюбленной женщины.       А она все также лежит и стеклянными глазами смотрит на меня, наблюдает за мной, за каждым моим движением, что даже мне становится жутко, страшно от ее взгляда и той тишины, что излучает девушка. Меня всего передергивает от осознания того, что она просто борется, стараясь сдержать подступающие слезы, почти незаметно, скрывая от моего пронзительного взгляда, кусает нижнюю губу. Что-то скрывает. Что-то тайное, что я знать не должен.       А я просто обязан разузнать обо всем. Она моя. Ее жизнь моя. Ее само существование мое.       Жуткий собственник и большой эгоист. Не таким ты хотел видеть меня папа... не таким...       Проглатываю воспоминания об отце, прошлое, и заново возвращаюсь в живое, реальное настоящее, где сама богиня смущенно сверлит меня взглядом. Провожу одними лишь кончиками пальцев по нежным ручкам, все ниже, путаясь в сырых светлых волосах, вспотевшему лбу, смахивая капельки холодного от страха пота, касаясь шеи, задерживаясь не надолго, изучая каждый изгиб, каждый сантиметр, каждый изъян этого творения.       Дьявольского творения.       Ее девичье тело так прекрасно, что я пару раз моргаю, не в силах поверить в то, что сейчас вижу. Это очень волнительный для меня момент. Наслаждаюсь лишь одним ее видом. Нет ни одного изъяна и излишеств. От одного лишь вида пышной груди и оголенных бедер я готов воспламениться и сжечь все к чертям, но я сдерживаюсь.       Пытаюсь сдерживаться.       Слабо. Еще один провоцирующий рывок со стороны заклинательницы духов и...       Возвращаюсь обратно и провожу, слегка надавливая по поджатым губам. О, эти алые губки, которые еще могут сказать что-то в протест, но они молчат. Их хозяйка молчит.       Сдержаться больше не в силах. В одно мгновение впиваюсь в такие желанные губы поцелуем. Немного грубым и несдержанным. Подавляющим. Кусаю ее губы, совсем потеряв голову лишь от одного прикосновения к этим чертовски соблазнительным устам. Кусаю так, что клыки мои впиваются в ее совсем тонкую, слово шелк кожу, и струйка крови стекает вниз по аккуратному подбородку, оставляя после себя след с острым ржавым запахом.        Моя рука скользит по обнаженному молодому телу, исследует все изгибы, касаясь обнажённой кожи и вызывая дикое желание завладеть, присвоить только себе, навсегда. Навечно. В сию же минуту и не секундой меньше.       Я был настолько увлечен, что поздно заметил, как ее прозрачный взгляд стал озлобленным с малой долей возмущения. Ее резкие движения бедрами в последней надежде скинуть меня с себя, стали более агрессивными, что, если бы я еще глубже ушел в свои мысли, то наверняка был бы уже скинут с кровати на пол.       — Слезь с меня, чертов ублюдок, — плюет с отвращением мне эти слова, а ведь еще сегодня днем она любезно держала меня за руку, воодушевленно рассказывала разные истории и запрещала есть руками еду. Снова дергает руками, но ткать чешуйчатого шарфа грубо втирается в кожу, принося не очень приятные ощущения, от чего девушка шипит. — Что ты сделал с собой? — ядовитый голос держательницы начинает подрагивать. — Что ты сделал с нашей дружбой? — а в глазах все-таки зарождаются маленькие капельки слез. Карие глаза при тусклом свете луны переливаются, блестят, горят.       Вдыхаю соленый запах слез, что так поздно появились, наполняя им легкие, и млею. Первые слезы означают еще одну мою победу. Скоро моя девочка окончательно будет сломлена.       Страх, безвыходность в храбром взгляде все сильнее возбуждали меня, двигали на еще более смелые и отчаянные поступки. И волноваться я перестал, и дрожь в теле моем прошла, и жалость мимолетно исчезла. Утопая в своем безумии я хочу увидеть еще больше слез. Хочу лицезреть, как они крупными каплями будут стекать по ее личику юной красавицы. Хочу попробовать их на вкус, напиться ими. Утолить жажду, от которой в горле першит.       И я неосознанно поднимаю руку вверх, а после пропадаю в некую параллельную вселенную. Слышу лишь громкий вскрик из уст златовласки, а затем жалобный вой. Открываю на пару секунд закрытые глаза и вижу багровый цвет на щеке. Голова девушки наотмашь запрокинута вправо, а я в ужасе смотрю на это. На то, как моя девочка старается подавить повторный крик, на то, как в широко раскрыт ее ротик, откуда выходят рваные вдохи и выдохи, на распахнутые глаза.       Мне страшно. Страшно понравилось это, черт возьми! Хочется еще раз ударить сильнее.       И я вновь замахиваюсь, но уже осознанно. Замахиваюсь и останавливаюсь. Сердце кровью обливается, когда Люси поворачивает голову в мою сторону, корчась от жжения на левой щеке, и смотрит таким загнанным в угол взглядом, будто я неуравновешенный псих.       Маньяк.       — Прикуси язычок, милая, — наклоняюсь близко к ее лицу и еще раз целую, но по-особому, мягко, нежно, говоря, что не причиню ей той боли, которую она нафантазировала себе в своем воображении молодой писательницы любовных романов.       С большим трудом отстраняюсь от сладостных, словно мед, губ, стараясь продлить еще этот момент. Но мои бесы сильнее или же это просто я настолько слаб. Пал перед очарованием неземного существа.       Еще секунда. Последняя секунда перед бурей, что так напряженно приближалась. Демоны шепчут сделать грубо и по быстрому прямо здесь и сейчас, а я не хочу. Мне хочется запомнить этот момент. Запомнить все до последнего мгновения.       Чтобы Люси запомнила эту ночь. Чтобы она наконец-то осознала, как же я хочу ее, как люблю ее. Как живу ею.       Единственная. Желанная. Любимая.       Заворожено смотрю на ее идеальную грудь, не в силах отвести взгляда. Она гипнотизирует, манит. Всегда нравилась грудь моей малышки, особенно тогда, когда она оказывалась в моих ладонях или в редких случаях я просто задыхался в ней. Но разглядеть ее никогда не получалось, Люси быстро прятала ее то руками, то, прикрывая какой-то тряпкой. Мне оставалось только воображать. И она оказалась такой, какой я и представлял себе ночами, прогоняя возбуждение, — довольно большая, но аккуратная и красивая, с ярко-розовыми набухшими от моих прикосновений сосками и чуть светлее ореолом вокруг них.       Вдоволь налюбовавшись этим неотразимым бриллиантом, я трепетно касаюсь самой груди, положив одну руку на левое полушарие, слегка сжимая, чтобы почувствовать всю мягкость, а по другому прошелся языком, очерчивая замысловатые узоры и оставляя после себя влажный след. И на вкус, и на ощупь просто прекрасна. Прикусываю зубами сосок и оттягиваю на себя. Ловлю протестующий стон и слышу, как заклинательница духов что-то шепчет, видимо не в самой мягкой форме.       Кровь к ушам прилилась и я слышу только свое дикое биение сердца. Такое быстрое и неугомонное. Я даже глаза закатил от нахлынувшего удовольствия.       Свободной рукой плавно массирующими движениями провожу по плоскому животику, спускаясь ниже к гладкому треугольнику, чуть надавливая. Молочная кожа настолько гладкая и нежная, почти прозрачная, тонкая, что я боюсь проводить по ней своими грубыми ладонями, даже кончиками пальцев. Удовлетворенно рычу, сильнее сжимаю сводящую меня с ума грудь.       — Я не отпущу тебя, — легкий поцелуй в ложбинку между грудью, обдаю горячим дыханием влажную кожу и снова целую. Не могу остановиться. Хочется осыпать ее всю поцелуями. Легкими. Страстными. Грубыми. Покоряющими. — Ты в безопасности, — невесомо целую пупок, обвожу вокруг него языком и прикусываю кожу, которую так боялся сжечь. — Ты всегда можешь положиться на меня, — моя рука, что до этого с наслаждением сжимала грудь, ослабла. Пальцем прошелся по ключице, невыносимо медленно пробираясь по талии к бедрам.       Могу поклясться, что хоть это и не нравится Люси, но ее тело не всегда может верой и правдой подчиняться ее разуму. Да, она не двигается, тяжело дышит и чувствует, как я покрываю горячими поцелуями зону декольте, живота, как мои пальцы массажируют бедра и дразнят горячую, влажную плоть.       — Я не такое животное, каким кажусь, — отрываясь от ее тела, смотрю в карие глаза. Да, я абсолютно прав. Если бы я применил совсем другой подход к моей девочке, то не получил бы никакого удовольствия. Моя грубость и омерзительная жажда сгубили бы все мои мечты. — Не выставляй меня таким чудовищем в своих глазах, — заговариваю ее, а сам медленно пробиваюсь к заветному месту. Касаюсь кончиками пальцев и чувствую липкие горячие соки. — Такая открытая и влажная… — облизывая свои пальцы, что только что были испачканы девичьей смазкой, улыбаясь, говорю я. — Ты не умеешь врать, Люси.       — Что б ты подавился, — смачный плевок мне в лицо, и мой разум темнеет. Скалюсь, рвано дышу от возмущения. Разрываюсь между желанием порвать эту любимую дрянь на куски и остановиться. Но, видимо, самым привлекательным мне кажется первое.       Быстро развязываю слабый узел на шароварах, в спешке снимая их и откидываю в сторону, куда-то далеко в темный угол, припускаю боксеры и облегченно выдыхаю. Мои движения становятся настолько неуловимыми, что я и сам себе удивляюсь, ведь хотел же все медленно с наслаждением, но меня вынудили. Эта мелкая, слабая тварь высосала последнее хорошее, что во мне было.       Хотела убить. Убила. Себя. Своим собственным ядом.       — Прекрати строить из себя невинную овечку, Люси — голос, отливающий металлом, заставляет девушку прикусить язык, глаза, в которых нет ничего, кроме презрения, и желания, хотя еще пару секунд назад в них была любовь и нежность, на которую способен только безумец, а движения дерзкие. — Не ты ли с Греем была месяц на задании, пока я мучился в одиночестве? Без тебя. Твоего запаха. Голоса. Тела. Не вы ли пришли такие удовлетворенные и смущенные? Не вы ли проводили последние дни в этой квартире, на этой кровати? Вместе. — А пламя все распалялось. Пламя чувств, возможно ревности и обиды.       Пламя моей одержимости.       Вот моя одержимость. Часть ее. Малая доля того, что загибает меня, заставляя терпеть боль от возбуждения. Сейчас все начнется, милая, прекрасная Люси. Сейчас я возьму тебя не так, как ты описываешь в своих романах или же представляешь, не так, как последние дни тебя трахал Фулбастер. Не так, как хочет твое сердце.       — Нет! Пожалуйста, Нацу! — и моя малышка всхлипывает, когда я нависаю над ней. Поздно, любовь моя. — Нет! Я не хочу этого, — брыкается и за это получает новую порцию хлесткой звонкой пощечины. Слезы, что сразу же брызнули попадают на мое лицо и я брезгливо смахиваю их.       Широко развожу ее ноги, не удосуживаясь позаботиться даже об удобствах для девушки. Позже будут все эти прелюдии и наслаждение друг другом, которые я так пытался сегодня воплотить. Позже она почувствует всю мою ласку. А сейчас первая волна возбуждения накрывает меня с головой и мне срочно нужно удовлетворить свои желания.       Я разделю с ней свое безумие.       А Люси хоть и напугана, но чувствительна. Стоило мне коснуться горячей головкой влажного входа во влагалище, она тут же рефлекторно дергается, дрожа всем телом, видимо, до боли кусая губы, пытаясь выбраться из-под меня. Не со мной она хотела провести ночь. Не со мной.       Ослепленный собственными животными инстинктами, я не предаю особого значения странному поведению любимой, которое не свойственно уже опытным женщинам. Провожу головкой члена по складкам девичьей нежной плоти и, направив его, резко вхожу. Грубо, так грубо, что сам рычу от переизбытка чувств немного больно, но приятная волна удовлетворения нахлынывает и скрывает эту секундную боль. Сделав толчок по самое основание, вдалбливая заклинательницу духов в кровать.       — Каково это оказаться в постели с настоящим мужчиной, Люси? — самодовольно произношу я, ликуя.       Хартфелия непроизвольно вскрикивает и выгибается навстречу, прижимаясь ко мне всем телом, выламывая себе руки. Я сделал ей больно? Возможно. Мечтая разделить со мной боль, что пронзает ее тело, все ее существо. Ее тело напряжено как гитарная натянутая струна. Я застываю. Теряюсь от этого подозрительно-доверчивого жеста со стороны возлюбленной.       — Ты не можешь... — в растерянности шепчу я, но девушка молчит, лишь скулит и, отвернув от меня голову, смотрит заплаканными глазами в окно, где большая луна скрывается за тучами.       Наверное, я ошибаюсь. Да, просто допускаю ошибку. Она не может быть девственницей, ведь от нее просто несет Отмороженным. Вдыхаю аромат ее волос, мотаю головой, отрицая все мысли о ее невинности и непорочности. Освобождаюсь от лишнего и продолжаю двигаться.       С каждым толчком в ее израненной жаркой плоти, что вызывает новую гримасу боли на прекрасном лице, я улыбаюсь дьявольской улыбкой. Такой извращенной, что, если бы я взглянул на себя в зеркало, то был бы таким же загнанным и напуганным как моя прекрасная девочка.       Опираюсь на вытянутые руки, увеличивая темп, почти полностью выпуская член, а затем с размаху возвращая его во влагалище, слыша хлюпанье, что вызвало бы у Люси смущение, если бы она не была сейчас в прострации. Там так туго, так тесно, что хватает всего нескольких толчков, чтобы прийти к разрядке, и я громко стону, когда сильный оргазм возводит на вершину блаженства. Желанного. Долгожданного.       Прикрываю глаза, пытаясь справиться со столь сильными ощущениями, и стараюсь выровнять частое и рваное дыхание. Тихий судорожный всхлип малышки возвращает в реальность. И только сейчас я осознаю, что Люси вся дрожит под моим телом, словно маленький котенок под проливным дождем. Ее сковывают судороги, взгляд пустой, немой крик. Она разбита. Опустошена. Безжизненна. И виноват в этом я.       Моя одержимость.       Неконтролируемая. Маниакальная. Демоническая.       Отстраняюсь, выпуская член из сладких, теплых объятий тугого лона и, обессиленный падаю на спину рядом с возлюбленной. Смотрю в потолок, а затем и на место моих маленьких игр. Алые разводы на моих бедрах, а так же на бедрах Люси, простыни впитали в себя последствия потерянной невинности.       А я доволен.       Удовлетворенный, одержимый собственными демонами ублюдок.