Вы, Вексы - лишь ошибка системы, но я это исправлю

      Народ никак не был осведомлён о предстоящих судебных тяжбах государства с ярыми правозащитниками. Эта неосведомлённость была результатом тотальной цензуры. Главный цензурный комитет работал на полных мощностях, не позволяя ненужной мысли протиснуться в материалы новостей или на страницы книг. Но в своём рвении работающие там чиновники зачастую запрещали абсолютно всё: с чем связываться не хотели, что не могли осмыслить, что читали обрывисто, составляя из этих обрывков картину угрозы государству. Для рьяной Главпросцензуры (такое сокращение означало "Главный цензурный комитет при Министерстве просвещения Директории") народными умельцами даже был выдуман лозунг, характеризующий всю суть её деятельности: "Защитим от вредного — запретим полезное". Естественно, о таком народном творчестве ни главк, ни координирующее его деятельность Министерство просвещения не знали, а если бы знали, то в эту же минуту на всех носителях информации, где хоть как-либо проявил себя этот лозунг, стояла бы резолюция: "Требуется разъяснить, что есть вредное, как оно переплетается с полезным и по какой причине подлежит запрету. Если во вредном не окажется заявленной вредности, его запрет будет противоречить Уставу о цензуре, что является должностным правонарушением ответственного цензора. После разъяснения слов "вредное" и "полезное" — направить на повторное рассмотрение".       Главпросцензура располагалась в высотном здании со стремившимся в небо шпилем, куда распорядились вывесить флаг Директории. Здание не представляло собой венец архитектуры, представляя собой совершенно обыкновенную административную постройку, где всякие излишки в оформлении были сведены к минимуму. Лишь стеклянная облицовка и надпись "Слава Директории!" на уровне шестнадцатого этажа. Здесь-то и трудились цензоры, которым Уставом было запрещено пользоваться личными качествами и склонностями, сводя их работу к безропотному служению бюрократичной машине, насаженной сверху и работающей без остановки. В главке усилиями Председателя был разведён ужасный бардак: цензоры не успевали разбираться ни с заявками на рассмотрение, ни с отклонёнными заявками, ни с запрещёнными к изданию произведениями. Ежедневно на их плечи спускалась тонна бумаг (а Председатель очень любил по старой-старой памяти печатать информацию на бумаге), каждую из которых нужно было непременно разобрать и разослать всем подающим заявки уведомления, а про запрещённую литературу срочно направить запрос — ужасно, если она каким-то образом была издана. С новостями было примерно так: приходил цензор с Уставом и тысячью других документов, учреждённых Председателем, садился в студии, брал текст программы и — если что-то там заметит — тут же лез исправлять. Логичнее все эти мероприятия проводить до эфира, но некоторые сотрудники главка начинали править текст прямо во время передачи — из-за этого некоторые программы выходили в эфир с опозданием. Но больше всех доставалось прямой трансляции, когда цензор начинал возмущаться, а ведущие по пять минут ждали правок в свои тексты. Вся подобная деятельность Председателем оценивалась крайне положительно, а вот народ был ею крайне недоволен (напрямую, конечно, никто этого не говорил). А кто бы захотел терпеть вопящих цензоров во время интересных телепередач или читать огромные замечания к какому-нибудь несчастному предложению в произведении, где сотрудник Главпросцензуры углядел злой умысел?

***

      Кабинет Председателя располагался на самой вышине здания. Практически каждый его угол был заставлен шкафами с папками и планшетами, и лишь в единственном широком пространстве располагался стол, заваленный всё той же кучей печатной бюрократии. На стене за этим столом висел портрет министра-председателя, украшенный позолоченными лавровыми ветвями (такое "новшество" сотрудники главка подсмотрели во время очередной связи с Землёй и поспешили донести Председателю, который тут же распорядился все портреты Янжа украсить этими самыми лавровыми ветвями "в ознаменование проводимых реформ и капитальных перемен в сознании"). Под этим портретом стоял очень старый компьютер, вынесенный за неимением места на небольшой столик, похожий больше на табурет. К этому компьютеру был подключён такой же старый принтер, стоявший на одной из полок шкафа; от него тянулся длинный шнур, за который легко можно было зацепиться. Весь творившийся в кабинете бардак был апогеем засилья бюрократии, на каждом шагу плодившей новую кучу документов — бессмысленных и занимающих любое пространство.       Председатель неспешно выполз из-за шкафа. Каждый шаг его был громким, но осторожным, словно он призывал неведомую силу и старался спастись от неё одновременно. Он был одет в парадный мундир и форменные брюки. Мундир был украшен множеством наград — как государственных, так и партийных, которые Первая Планетарная Партия любила рассылать целыми кучами своим активистам. За что только не было у него медалей и орденов: казалось, что разом он побеждал в Революции, доблестно трудился, охранял общественный порядок, развивал молодёжные организации, освобождал занятые контрреволюционерами города, стоял у истоков литературы, был другом или родственником деятелей искусства, отстаивал достижения каких-то политиков древности, просвещал народ, активно участвовал в работе институтов, неведомым образом был строителем столицы, отличился на службе и яростно хранил суверенитет Отечества. Ещё бы парочку медалей, и цензор бы тут же упал, сражённый собственным тщеславием. Глаза Председателя, какие-то расплывчатые и затуманенные, спрятавшись за жёлтыми стёклами очков, глядели на планшет, где была явно нужная самому главному цензору информация. Изучить её и поставить резолюцию — наиболее важное и ответственное дело.       Усевшись за стол, Председатель принялся за чтение, достав произведение, о котором говорилось в поданной заявке. Сначала его глаза сохраняли безразличие, а потом взметнулись куда-то вверх. Рука потянулась за специальной ручкой, и вскоре на странице, где содержалось предложение "Он был независим от мнения окружающего его общества, достаточно примитивного в своих взглядах", оказался следующий комментарий: "Слишком сильно сказано: мнение общества — важная часть формирования личности, пренебрегать им — значит — отказываться от взаимодействия с социумом, лишая себя возможности личностного роста. К тому же, следует в форме тезисов разъяснить примитивность общества, ведь его взгляды формируются под влиянием государственной политики. Примитивность взглядов общества может значить лишь примитивность государства, а о уровне развития государства может судить лишь уполномоченные органы. Из этого следует, что в этом предложении скрывается скрытая социопатия, содержащая в себе презрение социальных норм в государстве, критика упомянутого государства и нежелание служить ему". Следом под удар попало предложение "Его возлюбленная была для него подобна Богу; ничто не могло исправить этой позиции", комментарий к которому был следующий: "Сильное выражение: возвеличивание роли женщины может привести к ломке патриархальной системы ценностей. Тем более, сравнение её с Богом означает создание себе земного кумира, что противоречит религиозным нормам и влечёт за собой наказание. Тема религии должна освещаться наиболее толерантно, ведь любой уклон может повлечь за собой суровую ответственность за сказанное. Исправить создание кумиров может Церковь, поэтому предложение явно несёт в себе скрытый антирелигиозный смысл, направленный на оскорбление существующих религиозных норм". Следующим было сражено уничижительным комментарием предложение "Ему хотелось навсегда уединиться со своей возлюбленной в скрытом от глаз множества людей месте, где каждый день он будет отдавать лишь ей": "Социопатия вновь даёт о себе знать. Скрыться от общества невозможно, ведь сами герои произведения в своём дуэте являются ячейкой общества. Выходит, что им нужно будет скрываться друг от друга, что противоречит основным задумкам главного героя. Даже самый тайный бункер будет когда-нибудь открыт, а взгляд на него бросают ежедневно тысячи живых существ, не подозревая об этом. Из этого следует, что абсолютно скрытого места не существует, а существует лишь иллюзия закрытости ото всех, из-за чего рождаются сомнения относительно психического здоровья героя. Отдавать целый день в угоду одному человеку невозможно. Куда же денутся повседневные дела и служение государству? Герой-социопат через страницы произведения может негативно влиять на читателей, что его поведение — это норма". Когда же было прочитано всё произведение (а читалось оно Председателем по диагонали, так что он особо не вникал в суть), на титульном листе была поставлена резолюция:

В издании отказать. После исправления ошибок и двусмысленных предложений — направить на повторное рассмотрение. Перепечатать на бумагу в количестве шести экземпляров и разослать: Председателю Главного цензурного комитета при Министерстве просвещения Директории, министру просвещения Директории, министру иностранных дел Директории, министру внутренних дел Директории, министру пропаганды Директории, директору Канцелярии министра просвещения.

Председатель Главного цензурного комитета при Министерстве просвещения Директории Р. КАРАГГА.

      Руфус Карагга начинал свою деятельность ещё при монархии. Всегда его сопровождало желание выслужиться перед начальством, из-за чего он быстро-быстро поднимался по карьерной лестнице. Несчастных литераторов он губил пачками, но в ответ получил статус главного героя многих эпиграмм, которые активно передавались в литературных кругах. Когда королевская власть пошатнулась, Карагга понял, что надобно покровителей менять. Пристрастившись к революционным кружкам, он одним махом пропустил в печать сто пятнадцать текстов, явно содержащих призывы к смене власти, а на телевидении приказал запретить показ пропаганды, заменив её панорамой столицы, намереваясь тем самым снизить авторитет монархии. До этого ярый монархист превратился в революционера и обрушил всю мощь цензуры на произведения, хотя бы намекающие на высокий статус королевских властей. Ну а когда стало совсем-совсем опасно, когда уже нужно было наносить заключительные удары, Карагга своим приказом разрешил трансляцию на всех уровнях телевидения революционных роликов и обращений. Именно он впервые разрешил к печати лозунг "Oyen Piyet", ставший символом Революции. За свои заслуги в проведении смены власти Карагга был оставлен на своей должности. Подобное, конечно, было негативно встречено литераторами, которым пришлось резко менять политический градус своих работ. Воззвания к власти заканчивались неясным письмом: "Обращаться в место назначения — лично к Р. КАРАГГЕ". Идти и отстаивать свои произведения перед этим цензором — заведомо безуспешное дело. Но находились и пытающиеся достучаться до Председателя деятели литературы. Иногда доходило и до прямых оскорблений. Одна из работа, посланная на рассмотрение Председателю, начиналась с такой эпиграммы:

Пришла пора поэтам собирать коряги — Вернулись времена Карагги.

      С этого момента начались наиболее жёсткие гонения на авторов, за что Руфус получил прозвище "цензурный террорист". Карагга практически не читал литературных произведений, довольствуясь лишь проправительственной газетой "Вестник Директории", а на происходящие во всём мире политические перемены предпочитал смотреть с точки зрения всё того же "Вестника", поэтому считал достижением всей Вселенной лишь свершившуюся Великую Революцию. Его крайняя некомпетентность, впрочем, постоянно поощрялась наградами и различными почётными званиями. И на данный момент цензор мог смело именоваться так: господин Председатель Главного цензурного комитета при Министерстве просвещения Директории, советник министра просвещения Директории по вопросам развития народной литературы, освобождённый сотрудник Канцелярии министра просвещения Директории, почётный член Академии словесности Директории, член-корреспондент Академии журналистики Директории, вице-президент общественной организации "Академия охраны общественного порядка", двукратный кавалер ордена "Знак почёта", кавалер ордена "Знамя труда", лауреат Государственной премии Директории, лауреат премии Исполнительной Директории, лауреат премии Академии словесности Директории, заслуженный деятель искусств Директории, почётный строитель столицы, почётный гражданин Всевестальской Метрополии Директории, заслуженный деятель Колониальной Директории, генерал-бригадир Народной милиции, майор Первой Армии Правительства Руфус Карагга. Подобное обращение цензор считал наиболее правильным, но никогда не мог дождаться правильного перечисления его должностей. Да и так он всего лишь тешил своё тщеславия, издеваясь над подчинёнными, ведь начальство могло его называть по своему усмотрению, он был согласен на всё.       Подчинённых цензор обложил сводом безумных правил. которые необходимо было соблюдать. Председатель часто вмешивался в личную жизнь подчинённых, подсматривая за тем или иным сотрудником через камеры. Всеми усилиями он запрещал заключения браков между сотрудниками Главпросцензуры. Когда Карагга узнал, что молодой человек, пришедший в главк на практику от университета, состоит в отношениях с одной из его подчинённых, то студенту тут же написал разгромное рекомендательное письмо, где рекомендация, собственно. отклонялась, а сотрудницу уволил, заставив её сначала оплатить ущерб моральному облику главка. Зачастую цензоры не могли поговорить с начальником напрямую, ведь даже малейшую просьбу он заставлял оформлять в форме рапорта — по форме, в определённом стиле и без ошибок. Любой ответ по какому-нибудь произведению должен был предаваться сотрудником в печатной или письменной форме через секретариат Председателя, заверяться тремя печатями разного уровня значимости, иметь подпись Карагги по окончанию рассмотрения, а после возвращаться отправителю с требованием подготовить второй экземпляр; они снова шли к Председателю, заверялись через секретариат уже только одной печатью, заново подписывались Руфусом, который возвращал один экземпляр отправителю, а второй оставлял себе.       Ну а когда ему рассказали, что можно запрещённую литературу прятать в макулатуре, Карагга распорядился раз в неделю доставлять в главк все собранные по столицы бумаги (да и другие носители информации). Он сам и группа верных цензоров лично осматривали эти кучи, после чего Председатель давал добро на переработку или утилизацию.       Основой своей деятельности Карагга считал созданную им и министром просвещения теорию государственной самобытности, гласящую следующее:       Директория держится на пяти столпах, создающих наиболее благоприятные условия для существования населения и являющихся незаменимыми, без которых вся суть нашего государства теряется:       1. Контроль.       2. Партия.       3. Нерушимая власть министра-председателя как первейшего лица общества, представляющая собой деятельность во имя народа и для народа.       4. Борьба с контрреволюцией.       5. Самобытность народа и его самодостаточность, независимость от иностранных источников влияния.       На основе этой теории Карагга однажды направил письмо на имя главного государственного инспектора барона Вилайета, с выводом, что "прошлое исправлено, настоящее — правдиво, а будущее — реально утопично". Ответ последовал незамедлительно: "Указывать на исправление всех ошибок прошлого — безосновательно, ведь само существование на нашей планете монархии столь долгое время противоречит предложенной Вами теории. С правдивостью настоящего согласен, решительное уничтожение монархических устоев и возрождение разложенного аморальной политикой властей общества — прямые тому доказательства. Называть наше будущее утопией же необычайно дико, ведь за любой утопией следом пойдёт антиутопия. Негативные тенденции поглотят мир, свершения Революции будут потеряны… Предлагаю внести вашу фразу в качестве вступления к докладу Великого лорда Янжа, изданному с позволения Вашего комитета, но в исправленной форме. Подумайте и поменяйте". После этого цензор достаточно долго думал, после чего изменил свои слова следующим образом: "Ошибки прошлого исправляются, настоящее строится под эгидой правды, будущее станет великолепием". На этом соревнование бюрократов закончилось, и слова Руфуса были включены в текст доклада.

***

      Министр-председатель зашёл в кабинет министра просвещения. Тот что-то внимательно и увлечённо читал, поэтому и не заметил вошедшего Янжа. Лишь после того, как Юлий постучал по стене, просветитель оторвал глаза от текста и обратил внимание на своего гостя.       — А, приветствую, господин министр-председатель! — поздоровался вест, встав и указав рукой на стоящее около стола кресло.       Кабинет министра просвещения не был загружен тоннами документов, ведь он никак не хотел разводить во вверенном ему министерстве бумажную волокиту. Всё было достаточно просто: стол, три кресла, два шкафа, небольшой диван, проектор, портрет министра-председателя на одной стене и флаг Директории на другой. Здесь никто не чувствовал себя скованно и неудобно, не было тесных пространств, а огромное окно открывало хороший вид на красоты столицы.       Янж кивнул головой и сел напротив просветителя. Министр-председатель не хотел долгих разговоров, ведь ему сегодня необходимо было посетить ещё огромное количество своих подчинённых, поэтому сразу начал:       — Вы знаете о готовящемся суде?       — Да. Признаюсь честно, я не могу понять, как группа каких-то… правдолюбцев выступает против государстве. Такое законно?       — Понимаете, члены Верховного конституционного суда МЭС одобрили заседание, а против решения такого органа Содружества мы не можем идти. Единственное, что меня беспокоит сейчас, так это форма этого заседания — суд присяжных. Все мы знаем, как подобные суды приходят. Там зачастую жалость сильнее закона, — раздосадованно заключил Янж, постучав пальцами по столу. Министр просвещения почесал подбородок и ответил:       — Понимаю. Что от нас требуется?       — Как можно меньше информации об этом заседании пропустить в эфир и в печать. Знать об этом широкому кругу совершенно не нужно, ведь так может пошатнуться стержень государства. Знаете, я до последнего был против таких мер, но время обязывает совершать и такие… деяния.       Последние слова министр-председатель произнёс с явной грустью. Действительно, он не хотел установления тоталитаризма, но Директория не могла жить без него. Вся система так и вынуждала Янжа вводить всё новые и новые запреты и установки, контролирующие жизнь общества. Наблюдение, слежка, враньё на государственном уровне, необычайно развитая, но лживая пропаганда, пускание пыли в глаза представителям других планет, которые решили посетить новую страну с открытыми границами, сопровождали Директорию на всём пути её становления.       — Будет сделано. Я немедленно направлю приказ Карагге. Но что-то мне подсказывает, что он и сам за это дело плотно взялся. С его-то рвением…       — Отлично! — радостно ответил министр-председатель. — Большая вам благодарность за оперативность.

***

      Председатель Главпросцензуры, только закончив с очередным текстом, получил презент в виде заявившегося к нему Вилайета. Когда он только зашёл в помещение, цензор занимался разбором очередного теста. Предложение "Революционный пламень горел в нём ежедневно" получил очередной придирчивый комментарий: "Требует пояснения. Революция в условиях уже свершившейся революции будет означать лишь контрреволюцию, поэтому необходимо обозначить идеологическую направленность революционных взглядов героя. А ежедневные размышления о возможной контрреволюции выступают отягощающим обстоятельством: выходит, что герой — профессиональный террорист и готовит очередную смену власти в течение длительного времени". На фразу "Он не выносил всего обилия народной кухни, которое ему пытались предложить" был ответ: "Сильное заявление. Народная кухня является культурным наследием, отвергать её — значит — отвергать господствующую культуру. К тому же, разговоры об отвращении к народной пище могут вызвать раскол общества, чего допускать никак нельзя. Требуется соблюдать все нормы морали и нравственности, заведённые в государстве". И на заключение цензора "Предлагается к изданию" Карагга ответил так: "А г. Председатель полагал бы безопаснее запретить".        В полутьме, устроенной Караггой, видеть мог лишь сам цензор, а вот государственный инспектор был явно недоволен таким раскладом. Лишь включённая Руфусом лампа, которую он снял с одного из шкафов, позволила барону ориентироваться в кабинете.       — Что за бардак? Освещённость кабинетов сотрудников государственных учреждений чётко установлена в Регламенте о быте и качестве условий труда государственных служащих и сотрудников государственных учреждений. У вас она — ниже нормы! Вот придёт посетитель — и растянется прямо тут! Неужели стали писать так плохо, что образовалось так много отказов? — спросил Вилайет, пробираясь к столу Председателя.       — Абсолютно верно, — ответил Карагга своим гнусавым и режущим слух голосом, — современная литература — наиболее ужасная из всех бед нашего народа. Читать её — подобно гибели.       — Согласен. Сейчас читать практически нечего. Вот и приходится заучивать монархические воззвания.       — Тексты, содержащие призыв к реставрации монархии, запрещены к изданию, — автоматически чётко ответил Председатель, вытянувшись и изобразив на лице выражение глубокой обиды. Заявление барона он посчитал прямым оскорблением.       — Это очень хорошо, потому что её реставрация неизбежно приведёт нас к возвращению аморального образа жизни, выслуживания и раболепия перед властью. Директория же стоит за совершенно другие принципы. Ладно, я не об этом пришёл поговорить. Спешу заметить, что я вообще не должен вот так вот посещать кого-либо, а должен направлять повестки, но сейчас ситуация иная, поэтому мне пришлось всё-таки нарушить важный пункт моей должностной инструкции. Вы знаете, что готовится суд… даже сказать страшно, над Директорией?       Карагга мерзко улыбнулся, и глаза его за завесой жёлтых стёкол загорелись интересом и жаждой похвалы.       — Безусловно, господин главный государственный инспектор. Я уже приказал нашим цензорам не пропускать никакую информацию об этом до проведения заседания. Даже на страницах "Вестника"! Каждый текст с подобными новостями будет попадать лично ко мне, резолюцию ставить тоже буду я. И на телестудии я отправил своих сотрудников. Спешу вас уверить, выстроена абсолютная безопасность.       — В каком-нибудь самиздате эта вещь обязательно вылезет, — возразил госинспеектор, и Руфус вновь расстроился. Он упорно считал, что его "цензурный террор" препятствует любому распространению незаконной информации, поэтому любое замечание Вилайета было для него тяжёлым ударом.       — Я лично досматриваю даже макулатуру! А наши технические специалисты на планшетах могут вскрыть даже самые зашифрованные файлы! Никакого форс-мажора быть не может! — с явным нажимом заверил цензор. Он очень не хотел, чтобы в его работе сомневались вышестоящее начальство. Тогда все годы, потраченные на безропотное служение ему, могут пройти впустую.       — Что же, я надеюсь, что ваши слова будут подтверждены действиями. Я терпеть не могу бездейственных! Лишь одно меня радует — я вас знаю давно, оплошностей много вы в своей работе не допускаете, поэтому верить вам можно. Но это только в плане суда. Есть ещё одна очень значимая тема — эта та самая реставрация монархии, о которой мы прежде говорили. Она ужасна, уродлива и губительна! Она не нужна нашей планете, ведь ещё одного удара абсолютизма она не переживёт! — воскликнул барон и ударил рукой по столу. Несколько папок свалились на пол, и глаза цензора округлились от удивления и некой доли страха.       — Что мы должны сделать в этом плане? — спросил Карагга, прижав к себе лампу.       Вилайет задумался. Ответы на такие вопросы должны быть обдуманными и уверенными. За секунду выдуманная отговорка ничего путного не принесёт. поэтому нужно было взвешивать слова, думать над логичностью высказываний и отбрасывать лезущие от сердца порывы, пользуясь лишь аналитикой разума.       — Занимайтесь лишь своим делом. — Такой ответ барон избрал единственно верным. — Продолжайте отсеивать идеологически неправильные тексты и старайтесь популяризировать правильные. Закажите роман у литераторов, запросите себе эфирное время, но продвигайте одну мысль — в монархии нет ничего хорошего. Поговорите с критиками, пусть они дадут положительную оценку всем текстам с подобной мыслью. Нам нужно абсолютное отторжение монархии народом. Лишь малейшая доза любви — и Директория обречена на гибель. Вы… поняли меня, господин Карагга?       Все слова Вилайета были пропитаны искренней ненавистью к предшествующему строю. Вся вселенская хитрость вселилась в эту речь, и пугающий тон смог покорить бы любое существо. Председатель главка не стал исключением, поэтому покорно закивал. Спорить с властью он не хотел (да и не умел), поэтому реакция его была заведомо ясна. Вилайет был доволен своим походом. Один балл в его строящиеся планы.       — Будет сделано! — заверил цензор.       — Замечательно…       Когда же Вилайет покинул Караггу, оставив того заниматься очередным текстом, мысленно он похвалил самого себя за активные действия. Желание навсегда избавить планету от монархии заполняло все части его разума, становясь главной целью жизни. Ни приближающийся суд, ни уклончивые ответы Янжа не могли умерить революционный пыл барона. Он считал, что без реализации его задумки Директория обречена, а реставрация монархии станет конечным результатом. Он злился, что директора этого не видят. Он уверял всех в серьёзности своих намерений. Он был уверен в своей правоте.       И правота была уверена в нём…