Кукловод

Пролог. Мало кто сейчас помнит о кровавых и тяжелых событиях 1947-1977 годов. Во время первой даты великий правитель Поликарп совсем забыл расу хемулей. Туго пришлось последним. Однако в запертых комнатах и подвалах готовились один за другим планы мятежа. Не все попытки были предприняты, и не все из предпринятых оказались удачными. В 1977 году Поликарп не выдержал многочисленных мятежей и актов насилия (ополчений) и отрекся. Многие хемули при Поликарпе, когда тот не следил за ними, успели «пробиться в дамки». Однако Поликарпу нашлась замена – семейство добропорядочных Вайткетов, а это значит, что планам политических паразитов скоро будет положен конец. Смогут ли они свергнуть Вайткетов и снова низринуть Финляндию во тьму, или у государства найдется защитник? Никто не знает. Вместо предисловия… Она живет на окраине поселка «Дубки». Ее семейное положение «не замужем». Хемулей она презирает и даже старожилы поселка не помнят, что бы она попросила у хемуля хлеба. Она любит одиночество, из-за чего переживает непонимание со стороны других, более общительных и открытых, филифьонок. В то время как другие филифьонки синим автомобилем отправляются на закрутку или же покупают билеты в развлекательный сарай на всю компанию включая их семьи, она сидит где-нибудь у себя дома или в сарае и наслаждается своим неприкосновенным одиночеством. Одиночество, ее пожизненное увлечение и страсть, пропитывает ее, ее дом и друзей, как студеная вода губку под краном. Филифьонка любит его. Кроме того, в увлечениях она тоже не совпадает с обыкновенными филифьонками. В то время как другие листают глянцевые журналы в поисках репортажа из Парижа, развязно развалившись на шезлонгах в летний день, она сидит у себя дома в компании филифьоникса и баночки розового фьони от мордоты, окруженная мерцающей аурой одиночества. Филифьонка предпочитала свой дом, свои вещи, свое искусство своим друзьям и семье. Возможно, именно поэтому она уехала в дальнее село, прозванное «Селом Безысходности», не взяв туда никого из семьи и узкого круга своих друзей, зато взяв все свои вещи. Она. Филифьонка. По имени. Гильда… Глава первая. Записка. 1. - Вообще-то, - сказала филифьонка легкомысленно, - Я считаю, что со свадьбой моего двоюродного дядюшки по маминой линии идея не лучшая. Одной лапой она потянулась к стене, окрашенной в перламутровый кремовый цвет, и сняла оттуда одноразовую новенькую фьонку, наполненную блестящей розовой массой, и откупорила сосуд. Чарующий аромат спелой вишни залил нежно освещенную слабой зарей кухню. Кухня филифьонки располагалась на втором этаже, недалеко от веранды – ведь, как считала сама филифьонка (любящая готовить, а особенно – есть), таскать горы еды по крутым скрипучим лестницам туда и обратно – занятие отнюдь не женственное, а раз филифьонка относится к прекрасным представительницам слабого пола, то с этим нужно бороться. А на чьи же плечи положить борьбу с суровой природной стихией, как не филифьонке. Да бросьте уж, пожалуйста, пререкаться. Конечно, ей. Солнце встало, освещая долину. Его живительные лучи разлились по самым дальним ее краям, и каждый лучик проник в огрубевшее от гнетущей повседневности сердце наслаждающейся пряным, свежим ароматом вишни филифьонкой, купающейся в солнечных лучах и с наслаждением ловя их телом. - Хотя кому как! – резонно заметила фили через некоторое время. – Да ладно! – махнула она лапой. – Лучше уж фьони покушать! И филифьонка подошла к холодильнику. Отсюда она вытащила небольшую полупрозрачную ложечку розового цвета, и с аппетитом запустила ее в недра одноразовой пластиковой фьонки. Облизнувшись во всю морду, фили набрала в ложечку фьони – о, с горкой! – и запихнула в рот. Наслаждение потрясающим вишневым миром разлилась по всему телу филифьонки. Неожиданно над головой радостной проплыл призрачный силуэт хмурой филифьонки белого цвета, с длинными персиково-розовыми волосами и голубыми глазами. Одета она была, как ни странно, в длинное ярко-голубое платье до земли, щедро посыпанное блестками. - Я ведь тебе всегда говорила, Филька! Это никогда к добру не приведет… Филифьонка сердито посмотрела на призрачный силуэт и сказала: - Да кто ты вообще такая, что бы мне перечить и указывать! И тихо, но ядовито добавила: - Фьонка… - Ты мне, пожалуйста, не груби, - погрозил пальцем силуэт. – И изволь довести до своего сознания: я – твой внутренний ангел, и всегда буду давать тебе хорошие советы. Только тут филифьонка заметила, что за спиной странной филифьонки покачиваются и мерцают в воздухе пара полупрозрачных нежных крылышек. - Бр-р-р! – отряхнулась филифьонка. – Привидится же такое. Она мельком глянула на потолок – никакого крылатого ангела там не было. Филифьонка вздохнула, пожала плечами и вышла из комнаты, продолжая уплетать свой фьони, и не обращая внимания на то, что за окном уже хозяйничало утро… Через полчаса филифьонка снова вернулась на кухню и запустила опустевшую фьонку прямиком под стол. А затем она просунула лапы в холодильник, и, пошарив там, вытащила новую пластиковую фьонку, заполненную хрустально-шелковистым фьони ярко-голубого, словно небо, цвета. Филифьонка запустила ложку внутрь и разом съела половину фьонки. Неизвестно, как долго продолжалась бы ее утренняя эйфория, если бы не… пошел столь внезапно дождь. И причем не простой дождь, нет-нет. А самый настоящий во всех отношениях ливень! Филифьонка босиком вышла на улицу. Ее не пугали ни раскаты грома, ни упавшее неподалеку сгоревшее дерево. Ее туманный взгляд был устремлен в небо… Филифьонка просто стояла и слушала музыку природы, симфонию горных ущелий и океанских впадин, ароматов цветов в благоухающем поле и запаха мокрого дерева. Стоял вкусный запах мокрой земли и влаги – запах летний свежестью. Хотелось дышать в полную грудь – и филифьонка дышала. Очнулась она только тогда, когда обнаружила, что стоит босиком по колено в воде, посреди огромной глубокой лужи мутного цвета, мокрые волосы прилипли к телу и не хуже снега холодили шею, а в подоле платья, который филифьонка неизвестно почему держала приподнятым, было так мокро, как никогда. Слив воду из подола платья в лужу, филифьонка медленно отправилась в дом. А все-таки прогулки под дождем вряд ли в пользу филифьонкам. Я, конечно, имею в виду не духовную пользу – это ведь так чудесно, стоять посреди дождя, как посреди своеобразной борьбы стихий, и осознавать, что ты, возможно, единственная, кто не проявил ни капли трусости и решился ступить на поле брани. А ведь многие другие, наверное, сидят дома и смотрят в окно, попивая при этом такой заманчивый горячий филифьоникс… Конечно, в прогулке под дождем духовной пользы не занимать!.. Но если говорить о физической? Филифьонка сидела дома, накрывшись любимым одеялом из изумрудно-зеленого фетра, в войлочных тапках и вязаных носках цвета моря после грозы, пила подмороженный филифьоникс, разогретый почти до испарения, и с тоской смотрела на улицу. За окном бушевала настоящая война. Вспышки орудий то и дело озаряли горизонт, гремели взрывы, и на невинную голубую планету проливались литры воды. По крыше стучали пули, и филифьонка, натянув одеяло на уши, наслаждалась звуками природы. - Грех так говорить, - сказала филифьонка. – Но ведь и в мордоте есть свои преимущества! Филифьонка страдала нехваткой фьони уже пятый год, но за все это время ей принесли лишь одну захудалую посылку с… шампунем! Оказывается, посылки даже перепутали в министерстве сохранения здоровье, и несчастной филифьонке осталось довольствоваться лишь шампунем (который кончился на позапрошлой неделе), мордотой и собственным одиночеством. Филифьонка решила принять горячую ванну, но вода, стоило только наполнить половину, очень некстати кончилась. - Воду отключили, - вслух решила филифьонка. – Нет, жизнь на даче – не дело, пора бы потихоньку перебираться в город. Тем более что, похоже, начинается сезон проливных дождей, – филифьона оценивающе посмотрела в окно на разбухшие, залитые грядки, - Для растений это, быть может, и хорошо, но не для меня! В холодном доме без отопления, да еще и под дождем, промерзнет любой, это уж точно. Так филифьонка еще пару часов провела у окна, после чего бросила беглый взгляд на часы: - Эх, как медленно время-то ползет. Особенно оно замедляется после дня Хемульства. День Хемульства (а именно – сезон волшебных ночей) закончился еще две недели назад, и филифьонка выиграла в лотерею весьма ценные подарки: это был красивый ларчик для книг, бутылка вишневого филифьоникса и гордость хемуля в кожаной сумке. Правда, еще филифьонка выиграла красивый красный камушек и отличный финский нож, но камушек она обменяла в кафе на пятьдесят билетиков, а нож – на сто пятьдесят восемь. Поэтому эти выигрыши не считаются. Филифьонка глубоко вздохнула. Билетики-то она оставила в мешке, надетыми на кол в саду. Когда она выглянула в окно еще раз, то первое, что она увидела – был неспешно пролетающий на прозрачных крыльях ветра мешок. Будь филифьонка суеверной, она бы непременно решила, что билеты были унесены в дар богам, но, не будучи таковой, филифьонка рассердилась еще больше. Она поняла, что вещи, которые были позавчера переданы в чужие лапы, переданы были впустую. Подперев щеку лапой, филифьонка задумалась о жизни. И крепко задумалась. Думала филифьонка о жизни и мысленно искала ее смысл. Быть может, смысла жизни вообще не существует? Быть может, мы все – это игрушки, с которыми можно делать все, что тебе заблагорассудится. Можно делать одну игрушку богатой, а другую бедной. Можно посылать одной игрушки искристые волны радости и счастья, а другую обделять. Можно организовать райскую жизнь одной игрушки и отправить в самую настоящую бездну горя и отчаяния другую. Все эти мудрые, хоть и не очень веселые мысли снизошли на несчастную филифьонку так внезапно, что она просто не успела осознать весь их разрушительный смыл. Филифьонка просто поняла жизнь. Она стала мудрой, умной и спокойной (и, быть может, слегка меланхоличной) филифьонкой. Однако все это произошло так быстро, что филифьонка наша не ощутила ничего, кроме сильного удара по голове. Удар оказался весьма и весьма тяжелым, голова филифьонки загудела и стала тяжелой и чужой, как камень. И совершенно раздосадованная мокрая филифьонка медленно побрела в спальню. 2. Спальня была завалена произведениями искусства. Избыток предметов роскоши медленно переходил в уродство безвкусия. На тумбочке лежала фильковая книга. Фильковая книга была прекрасна! Картинки, которые в ней помещались, были разбиты по разделам, и каждый раздел можно было найти в оглавлении. Особенно филифьонке нравился раздел «Рейнбоу Деш». Там помещались яркие, сочные, перламутровые картинки с любимой филифьонкиной пони. К примеру, на одной было изображено пропитанное свежестью и лучами летнего солнца голубое небо, по которому пролетали две пони в пилотских очках – сама Рейнбоу Деш и ее подруга Флаттершай. Другая картинка изображала яркую и переливающуюся толпу маленьких пони, которые стояли и смотрели на ярко-синее небо, с которого на землю и на пони сыпался целый дождь разноцветных светящихся звезд. Сверху имелось фото филифьонки в ярком радужном парике и красивой голубой кофте. Кроме того, картинки умели двигаться! Пони моргали, летали, а звезды сыпались с неба. Это была поистине волшебная книга, и филифьонка купила ее недавно во дворце у Поликарпа* на полуночном аукционе. В шкафу висел клоунский костюм, искусно выполненный из сверкающего атласа. Когда-то в годы своей бурной молодости филифьонка мечтала стать клоунессой, однако вся дальнейшая жизнь отбила у нее мечту, и единственным памятником о давнишнем заветном желании, которое так и не исполнилось, служил костюм. Он был сшит из разных кусков ткани. К примеру, одна половина туники была зеленой, а другая – желтой. Рукав от желтой половины был зеленым, а от зеленой – синим. Левая штанина поражала тем, что была ярко-ярко-красная, а ее сестра – ярко-ярко-синей. Пуговицами служили бирюзовые мохнатые шарики. По краю туники шли такие же, только разноцветные и перламутровые. Весь костюм играл невероятным обилием блесток, пышных лент и атласа, а по узким, на хрупкое женское тело, плечам, стелился покров яркой ткани, восходящей в крылья, шитые из мириадов разноцветных пластинок, расписанных акварелью узора, что невольно складывался под кистью памяти в образы давно ушедших лиц, чью память хранит лишь сердце… и перламутровые миниатюры затейливого орнамента на богатом, флуоресцентном холсте феерии материй. Сей же шкаф хранил большую, в полный рост куклу-филифьонку из папье-маше – французский манекен. У манекена были ярко-голубые сверкающие локоны и большие карие глаза. Кукла стояла одетая в яркий красно-желто-синий топ с драгоценным камнем на груди; ярко-голубую сияющую юбку с фиолетовыми бусинами и ярко-розовыми переливчатыми узорами; в такую же куртку, отделанную тончайшими белоснежными кружевами; на лапах новые фиолетовые туфли с бордовыми завязками; золотой пояс; дорогие украшения; и что самое удивительное – в лапе отливающий голубизной на солнце меч. Все сияло и переливалось блестками и драгоценностями в отблесках розовой зари рассвета. На столе лежала стопка журналов, самым верхним из которых была «Астрология». Обложка у журнала была ярко-голубая, в некоторых местах синеватая, в других же светло-голубая, почти белесая, все переливалось серебристыми звездочками, по краям торчали белые сверкающие лапы елок. А из глубины всего этого великолепия галопом выбегала призрачная белоснежная лошадь. Филифьонка прошлась через всю комнату, широким жестом скинула яркий атлас с кровати и легла на прохладную белую простыню. День сегодня явно не задался, это филифьонка решила еще вернувшись с дождливой прогулки. Голова болела, очень хотелось есть и вообще нужно было принять лекарства для профилактики от мордоты, но вставать с постели филифьонке не хотелось. Ее лапы были тяжелыми и затекшими. - Наверное, я заболела-таки мордотой, - сказала филифьонка и, тяжело вздохнув, погрузилась в сон. Но сон этот был не сладкий и пушистый, а беспокойный, чуткий и прерывистый. Филифьонка постоянно ворочалась, дергалась и даже плакала навзрыд. И когда филифьонка проснулась, ее глаза были совершенно красными, а настроение – совершенно черным. Как известно, лучшее лекарство от продолжительной головной боли есть прогулка по свежим улицам. И филифьонка оделась, стоя перед зеркалом на двери платяного шкафа в гостиной. Одевшись, филифьонка увидела в зеркале себя. В ярко-розовой сверкающей футболке с мило нарисованной морской звездой на груди; в джинсовом жилете золотистого цвета; на ногах были надеты черные резиновые сапоги до колена; лапы скрывали брюки нежно-бордового цвета. Поцеловав зеркало и поправив локоны, и, конечно же, не забыв взять зонт, филифьонка вышла на улицу. Из ярко-голубого сверкающего тумана, волшебным облаком обволакивающего окрестности, по пологому горному склону, покрытому песочком, медленно, неторопливо поднималась филифьонка. Шелестели листья деревьев. Она гордо выплывала из синевы, словно из моря. Поднявшись на достаточную высоту, филифьонка встала на площадку. Это была заметно поросшая мхом земля. Разноцветные облака тумана заволакивали землю. Филифьонка стояла между ярко-голубым и кристально-розовым. С реки поднималась влага. Прохладный ветерок развивал волосы филифьонки. Река снизу, покрываясь блестками и искорками, плавно держала путь на восток. По краям река заросла камышом. В камыше сидели, распушив перья, утки. Они вели важную беседу. По зеленовато-серебристой, как драгоценный камень, речной глади плыли утка с утятами. Филифьонка стала к реке спиной и посмотрела на горную высь. Скала, большая, черная, блестящая шпиля неведомого замка, смотрела строго вверх. Солнце играло на ней круглыми золотыми бликами. От вида высоты у филифьонки захватило дух. Ее волосы развивались, а глаза слепило яркое солнце. Филифьонка стала спускаться по горам вниз. Здесь было хорошо. Туман начал рассеиваться. Изумрудно зеленая высокая трава и великое множество разноцветных, сверкающих цветов самых разнообразных оттенков, видов, форм и размеров – вот что увидела филифьонка. На больших изумрудных листьях сверкали хрустальные капельки росы. Филифьонка начала входить в лес. Деревья шелестели листьями, благоухали цветы. Деревья – вековые и массивные, молодые и старые, хрупкие и изящные – стояли частоколом. На земле лежал покров из листьев. Вдали куковала кукушка. Ее не было видно, но зато хорошо слышно. Под деревьями были разбросаны грибы. У куста дикой малины стоял ряд рубиновых мухоморов. На их шляпках сверкали капельки росы. Под молоденьким дубком хрустально сверкал и звенел чистый, прозрачный ручеек. Камешки на его песчаном дне были чистые, гладкие и кругленькие. Они очень напоминали панцири черепах. Прижав свою большую, малиновую сумку к груди, филифьонка села на пенек. Легкий ветерок трепал ее волосы. Филифьонка открыла сумку и извлекла оттуда звенящий телефон. - За тобой машина приедет, - раздался из телефона хриплый голос филифьонкиной подруги. - Машина? Хорошо, спасибо. Великодушно, что скажу! - Великодушно? Э-хе-хе! Ты знаешь, я водить не умею. - А кто вести машину будет? Конечно, не ты?! - Нет, говорю – водить не умею. Повезет хемуль. Хемулей-то всегда найдется! - Хорошо. А покуда? - Не до дома, мне встать. - Жалко. А в гости не можешь? - Нет. Ну пока, Филифьония! - Пока-пока. – и филифьонка убрала телефон в сумку. В сумке еще лежали часы на цепочке, гордость хемуля, кошелек и книга. Филифьонка подобрала сумку и отправилась к остановке. 3. Машина быстро неслась по просыпающейся трассе. Филифьонка Гильда и ее подруга Лена сидели на заднем сидении голубого автомобиля и разговаривали. - Ты не можешь себе этого представить, ты ведь слишком далека от истины, нежели я. На меня сегодня имело честь снизойти открытие. Мы все – куклы, и нами управляет кукловод. Порой добрый, порой жестокий. Мы не видим его, зато он нас видит. И дергает за ниточки, как ему заблагорассудится. А мы от этого либо радуемся, либо страдаем. Хотя чаще, - филифьонка тяжело вздохнула, - последнее. Ее взгляд против воли самой филифьонки медленно уплывал сквозь стекло автомобиля в отливающую голубизной небесную высь. Там, за мирно пролетающими облаками, филифьонка видела таинственного кукловода. Его морду… он был брюнет, с длинными прямыми волосами. Через его морду пролегал шрам. Его глаза… его большие солнечные глаза смотрели вниз, на землю, и возможно даже замечали маленький голубой автомобиль, проезжающий по самой обыкновенной деревенской дороге. Куда они едут? Зачем? Филифьонке сейчас казалось, что их маленький голубой автомобиль вот-вот взлетит и сольется с небом, станет его частью. Самой прекрасной частью, ведь где же еще на небе можно отыскать двух филифьонок и одного хемуля, который крутит баранку и смотрит вдаль, на деревенскую дорогу. Дорогу, ведущую на небо. Однако, как это не прискорбно, у филифьонкиной подруги поэтического настроения не бывало никогда, и она бодрым голосом возвестила: - А у нас сегодня вечеринка! На моей квартире. Можешь прийти, всем хватит подмороженного филифьоникса, фруктов и сладких закусок. Я лично позабочусь об этом. Праздник… такое неподходящее сейчас слово!.. Да куда уж ей, филифьонкиной подруге, беспечной и веселой Лене, до истинной философии мира! - Хорошо, я приду, - сказала, немного подумав, филифьонка, - только с условием, что ты найдёшь мне а небе Кассиопею, - добавила филифьонка. - Найду, - пообещала ей Лена, - Кассиопея твоя все равно никуда не денется, покуда мир на лапах стоит. Созвездия не пропадают. Созвездия не пропадают. Не пропадают созвездия! А вот филифьонки – пожалуйста… эта мысль сильно обеспокоила нашу филифьонку. Наверное, кукловод на созвездия не действует. А если на звездах тоже живут филифьонки? Пусть и другие, пусть и не филифьонки, но живут. Значит, у каждой звезды должен быть личный кукловод, который управляет ее жизнью! - Я приду, - снова сказала филифьонка, поправляя волосы. Сейчас нужно было дать клятву непременно прийти, во что бы то ни стало. А это – Боже мой! – так трудно, прямо голова кругом и трещина за левым ухом! «Наверное, у меня-таки начинается мордота, - решила филифьонка, - от подмороженного филифьоникса при мордоте будет только польза. Так что непременно нужно пойти! Это сказала я, и я это сделаю!» Уже сгустились сумерки, трава шуршала под колесами. Небо стало ярко-ярко-синим, и на нем заблистали, замерцали во тьме тысячи, нет, миллионы, нет, миллиарды сверкающих серебристо-белых с голубоватым отливом звезд. Холод витал над дорогами. Ночь голубым атласом накрывала трассу, а голубой автомобиль все ехал по направлению к Лениной вилле. В автомобильчике горел свет, и дорогу освещали не только фары, но и окна. Филифьонки сидели на заднем сидении и радостно разговаривали. - А у тебя правда лиса живая дома есть? – спрашивала филифьонка у Лены. Она уже представляла себе грациозную миниатюрную лисичку. У лисички огромные ярко-голубые глаза, как у какой-нибудь сказочной принцессы, ярко-рыжая шерсть, словно на картинке, маленькая мордочка, большие лоб и уши, спина коричневая, а отметина на хвосте, уши и грудь – белоснежные. И еще она представляла, как эта самая лисичка лижет ее лапы и помахивает своим веселым красным хвостом. - Есть, - многозначно отвечала Лена, - а у тебя в сумке подморога есть, а? - Есть, - машинально сказала филифьонка, вглядываясь в тьму летней ночи. Филифьонка видела, как мимо машины пролетала большая черная ворона. Это плохой знак, филифьонка воронам не доверяла. Но разве знала филифьонка, что именно ворона предскажет судьбу вечеринки? 4. Филифьонка сидела в доме, холодном и неуютном, на ажурном стуле, и думала. Однако думала она не о жизни, как обычно. В мыслях своих, полных светлой радости и безысходной тоски одновременно, филифьонка путешествовала. Она путешествовала по миру, знакомилась с филифьонками и совершала научные открытия. Такие – мысленные – путешествия очень нравились филифьонке. Возможно, потому, что на них не приходится тратить много денег и времени. А филифьонка по пустякам растрачиваться не любит. Однако, разве путешествие – это пустяк? Нет, путешествие – это прилив бодрости, счастья, новых друзей, гордости за себя и нескончаемой радости, нескрытного торжества, как воин ликует о победе. Неожиданно в глубине дома раздался громкий, истеричный звонок. Эта холодная, острая трель пронзила филифьонку, прошла через все ее тело, но лишь немного затронула голову и уши. В своих мыслях филифьонка уже остановилась на луне, пересекла Китай, чуть было не сварилась в пустыни и побеседовала на Юпитере с инопланетянами. Они там в шашки играли, и филифьонка выиграла целых четыре раза! А инопланетяне только три. Фили уже собиралась было опуститься на дно Марианской впадины, как вдруг что-то в комнате резко изменилось. Некоторое время филифьонка сидела молча, не двигаясь и ни о чем не думая, оглушенная леденящей душу пронзительной тишиной. А потом вдруг заметила, что комната – это уже не комната, а большой призрачный корабль, летящий в бескрайнем космическом пространстве. Филифьонка видела звезды, которые с хрустальным звоном отлетали от бортов корабля. Она видела планеты, которые, подобно гигантским воздушным шарам, пролетали прямо над ее головой и иногда даже задевали уши. И тут филифьонка увидела пролетающую в космическом пространстве прекрасную голубую планету. Филифьонка протянула ей навстречу лапу, но с ужасом ощутила в лапе лишь воздух. Филифьонка приподнялась с борта корабля. Корабль, словно в водах теплого моря, раскачивался, и твердая земля постоянно уходила, точнее, улетала у филифьонки из-под ног. Филифьонка попыталась схватиться за мачту, но упала прямо на стол. Когда фили предприняла попытку подняться, но палуба ушла у нее из-под лап, и Гильда с криком упала, больно стукнувшись головой об ножку стола. Засыпая, Гильда только и успела подумать: - Неужели я выпила столько подморожки? И вот филифьонка уже расправляет невидимые крылья ангела, медленно утопая в теплых облаках сна. Сейчас она будет летать в космос и нырять на дно Марианской впадины… 5. Гильду Петрушкину долго уговаривали поехать навестить своих старших брата и сестру, Винсента и Ариэль. Жили они в двухэтажном сером доме с цветущим балконом и железной трубой на окраине Муми-Дола, что поближе к Радуге, в гавани растений и вдали от города. А Гильда, в свою очередь, отказывалась. - Не поеду к Винсенту! – говорила она. - Почему не поедешь? - А он депрессивный! - Ну и что же, что депрессивный. Какими ты их ожидала увидеть? Идеальными, что ли? Впрочем, больше всех уговаривала Гильдина подруга. Это та самая, которая возила ее на автомобиле с хемулем. Ее зовут Селена, и она, дабы немного привлечь Гильду к поездке, пообещала поехать вместе с ней. Красивая голубая машина стояла возле Гильдиного дома на дороге, а на машину кокетливо опиралась свежая и умытая Селена. Видимо, умывалась она росой, такой яркой бодрость мерцали ее глаза, а ветер укладывал огненно-рыжие локоны в необычные прически. Одета Селена была в ярко-розовое блестящее платье с ромашками. Платье, как и локоны, развевалось на своенравных летних ветрах. Потом из машины выбрался хемуль в яркой сине-желтой куртке с длинными болтающимися шнурками и подмигнул Гильде. Увидев свежих и чистых гостей в ярких летних одеждах, Гильда обрадовалась и с радостной ухмылкой побежала с крыльца. Это была ее особенная, летняя ухмылка. А ухмылки у Гильды всегда разные. Филифьонки сели в автомобиль и медленно поехали. Приехали только ночью, когда лимонная долька луны висела над коричневой крышей дома. Было немного холодно, и Лена протянула Гильде блестящее фисташковое пальто. Одевшись, филифьонки вышли из автомобиля и посеменили к дому. Двери были открыты, и филифьонки увидели внутри низкую красноволосую Ариэль и грустного Винсента. Винсента Гильда видела только в раннем детстве и запомнила совсем другим. Теперь же рядом с Ариэль стоял очень потрепанный жизнью хемуль с непричесанными льняными волосами. Несмотря на то, что ему явно было не до смеха, морду искажала нездоровая улыбка – присмотревшись, Гильда поняла, что у него повреждены уголки рта. А глаза… скорее, они были не звездным небом, а нефтью или черным фьони. Тусклые и безжизненные… Ариэль же почти не изменилась. Филифьонка Гильда дружила с ней с самого детства. Разве что морда стала с закруткой и хвост порос шерстью. Дом был большой и просторный, на стенах висели старинные картины, и сам гарнитур напоминал старинный замок. Лакированные тумбочки, витиеватые шкафы, отделанные перламутром узоры, длинные, до самого пола, гардины… все здесь было пропитано старостью и запущенностью. Винсент сидел в глубоком кресле с закрытыми глазами и напоминал мраморное изваяние. За длинными бархатными портьерами траурно-черного цвета Гильда обнаружила витую лестницу, верхний конец которой пропадал во тьме. На лакированных ступеньках лежала атласная ковровая дорожка, как в музее или театре. Витые перила были отлиты из чугуна. Гильда с осторожностью, словно боясь провалиться куда-то в бездну, ступила на красную ткань. Лестница держалась довольно хорошо, и Гильда разубедилась в своих опасениях. Когда филифьонка стояла наверху, возле другой черной занавески, откуда-то снизу вдруг послышался громкий, неясный крик: - Гильда-а-а-а-а-а-а! - Чаво? – сухо поинтересовалась Гильда, наблюдая за стремительно поднимающейся по лестнице Леной. - А ничего, - сказала Лена, держась за чугунные перила одной лапой и исследуя их другой, - Винсент там в кресле сидит, и глаза у него закрыты. - Он, наверное, спит? – предположила Гильда. - Верно ты мыслишь, мне такие нравятся. А пока Винсент спит, мы можем подняться по лестнице и посмотреть, что там! Филифьонка Лена отдернула черную занавеску, и подруги прошли на… самый обыкновенный чердак, заваленный самыми неожиданными предметами: старыми детскими игрушками, журналами и фотографиями в ажурных рамочках. Гильда взяла самую первую и застыла. На фотографии был изображен Винсент. Гильда, как ни странно, узнала его по фото, хотя оттуда на нее смотрел радостный златовласый хемуль. - Какие у него были красивые голубые глаза… - прошептала Гильда. Она никогда не понимала и не хотела понимать, почему хемули так меняются. Почему происходят плохие события? И почему красивый златовласый хемуль превращается в депрессивного Винсента? Филифьонка всю жизнь искала ответы на эти и подобные вопросы, однако поиски ее всегда заканчивались неудачами. Ответов она не получила, а зато депрессии – предостаточно, что бы сравняться с Винсентом. - Эй, смотри! – из тоскливого колпака Гильду вырвал громкий вопль. - Что там? Лена стояла возле старого деревянного сундука, держа на вытянутых лапах записку. Мне порой становится жаль Фиолетового хемуля и не хочется верить, что он, ОН мог умереть… так просто…Я хочу верить, что ничего не было и что все обошлось, но реальность так жестока! Он такой милашка был. Хоть и убийца, это было так несправедливо по отношению к нему. Я не хочу верить, что его. БОЛЬШЕ. НЕТ. Спринги его все равно не заменит… Он вечно страдает в костюме, ему вечно больно… Он — пленник… Пленник жестокой убийцы-судьбы, которая не щадит ни маньяков, ни хороших людей… И по отношению к ней Фиолетик невинный ангел… Судьба, именно она, СУДЬБА, унесла души многих… И он — не последний! Бедный Фиолетик пострадал также, как и многие другие невинные хемули… смерть — неизбежна, и нужно смириться с тем, что судьба не щадит никого, и даже тебя… Чего бы ты не хотел… Жизнь может оборваться в любую минуту, и нужно ее ценить, уметь ей наслаждаться, пока она не покинула тебя… Жизнь холодна, жестока и изменчива, и ей глубоко наплевать на твои переживания и мечты… Жизнь — она лишь жестокий кукловод, у которого много кукол и которому уничтожить одну, пусть и самую лучшую — раз плюнуть… Жизнь. Она такая. А он — лишь одна из кукол беспощадного кукловода, которому наплевать, какие страдания мучают других кукол. Тех, кому была дорога одна маленькая убитая кукла… Убивая других, он лишь ускорил их смерть, они бы все равно попали под горячую руку судьбы. Да и не он их убивал, а ОНА. ЖИЗНЬ. Но его… Уже… Нет… И нужно с этим смириться, хоть это трудно и больно. Просто… Смириться… И понять, что ЕГО больше никогда, НИКОГДА не будет… Хоть это трудно и больно, но нужно… Мне его жалко, как ему было больно и мучительно умирать в костюме… Мне даже детей не так жалко, как моего бедного Фиолетика. Зачем он так рано умер? Зачем? Я спрашиваю, ЗАЧЕМ?!? Мне без него пусто, и не хочется осознавать, что его никогда уже не будет. Один факт его смерти может довести до слез. Мне часто снится фиолетовый парень, и что я спасаю его от смерти… P.S. А если вы умерли на 48 лет раньше, чем ожидали, что поделать — не судьба! - Что это? – удивилась Гильда. - Не видишь, что ли? Записка. Смотри, она написана от лапы! Гильда покрутила записку в лапах и снова перечитала ее. Она не могла поверить и смириться с тем, что кто-то нагло украл ее идею про кукловода. Да и кто это мог быть, если здесь жили только Винсент и Ариэль? Ну, еще старая Алиса. Она – калека, и все время прячется за занавеской. Алису Гильда ни разу в жизни не видела, только слышала о ней. И не раз проходила мимо занавески и таблички с надписью: Извините за то, что это – я. Гильда никогда не могла понять, за что же Алиса и так не любит себя. Неизвестно, почему, но понимать этого ей совсем не хотелось. И тут Гильду осенило. Конечно же! В этом доме прожило множество поколений, и все они старились и… умирали. А от них оставались только память, стены старого дома, фотографии и вещи. Например, плюшевый медведь, который лежал в комнате Винсента, наверняка принадлежал в восемнадцатом веке какой-нибудь маленькой хемуленке, а возможно, даже хемуленке дворянского происхождения. А может, Алиса – та самая хемуленка? Нужно проверить и положить мишку рядом с ее занавесками. Если заберет – значит, это она. А если – нет, то что поделать – не судьба. А если все-таки она? Ну, тогда можно многое у нее расспросить, как жили в восемнадцатом веке, кто тогда правил Финляндией и была ли она в Петербурге. А может, она откажется рассказывать… А если та самая хемуленка уже давно отправилась в мир иной, как, к примеру, и эта миловидная филифьонка на фотографии… - Слушай, а как ты думаешь, это про кого пишут? Несчастная Гильда тяжело вздохнула. Ей было неприятно думать про ее любимого Винсента плохое. Но она стала. - Про Винсента, - сказала Гильда, чувствуя, как глаза начинают сверкать от слез, а к горлу подступает тяжелый комок. Тут и сам Винсент показался в комнате. Гильда посмотрела на него, запрокинула голову и… разревелась в голос. - Гильдуся, ты чего? – испуганно поинтересовался Винсент, подбегая к плачущей филифьонке. Но Гильда не могла смотреть в глаза хемуля и лишь размазывала слезы по морде. 6. Гильда не выходила из спальни три дня. А когда она наконец вышла, то сделала она это развязной сутулой походкой и с опухшими красными глазами, сорванным голосом и фиолетовыми мешками под безжизненными очами. Винсент, как мог, успокаивал ее, хотя моральная помощь больше требовалась ему самому. Гильда лежала в кровати и смотрела в потолок, а под подушкой у нее лежала записка. «Нужно передать записку Винсенту», - решила Гильда и запихнула бумажонку под дверь. Через некоторое время из комнаты послышалось громкое хлюпанье. Сомнений не было – Винсент плакал. Плакал он безысходно и безнадежно. Гильда приоткрыла дверь и убедилась в правдивости своих догадок. Хемуль рыдал за столом, навалившись на согнутые в локтях лапы. Гильде стало жутко, и она отошла от двери. Но тут послышался страшный звон и топот. Гильда вбежала в комнату. Стекло серванта было выбито, посуда попадала на пол и поуродовалась. А посредине всего этого безобразия неподвижно лежал Винсент. По морде хемуля расползалась безумная улыбка, а красные глаза дергались. Гильда осторожно подошла к столу, дабы взять записку, но обомлела: записка была разорвана на мелкие кусочки. Винсент в депрессивном бешенстве уничтожил ее. Гильда собрала кусочки, прижала потный кулак с ними к груди и вдруг страшно разозлилась. Разом оторвала она от груди кулак и шибче ветра пустилась вниз по лестнице. Подбежав к мусорному баку, филифьонка бросила туда злосчастные записки и залила их филифьониксом, будто из записок течет кровь. Филифьонка была в ярости. Как кто-то, КТО-ТО может думать плохо об Винсенте, ЕЕ Винсенте! Нет, она точно найдет этого кого-то и уничтожит его, разорвет и выбросит, как записку! - Привет, что делаешь? – послышался вдруг голос сзади. Гильда судорожно оглянулась. Позади нее стояла Лена. - Да так… - Гильда отряхнула лапы. И вдруг ее взгляд упал на медведя в лапах Лены. - Это еще что такое? - Мне Винсент дал! – Лена потрясла медведем прямо перед носом Гильды, - правда, красивый? Гильда молча вырвала медведя из лап лучшей подруги и отправилась в спальню. Здесь она открыла свой дневник и стала читать: Филифьонка! Как можно было так поступить? Я не виню тебя, но ты больше не будешь моей подругой. Нет, я не обиделась. Просто ты изменилась. Тебе, видно, больше интересно с Гулией. А такая скромница, как Оливия, вообще радует твой большой голубой глаз. Но мы не об этом. Помнишь то радостное летнее утро, когда вокруг щебетали птички и росли большие красивые цветы. Когда мы сидели в тени мудрого векового дуба и рисовали. Мы рисовали многое: море, велосипед, бабочку, воздушные шарики на веревочках. Но ты нарисовала фьонку. Именно фьонку, что косо смотрела на нас с портрета и махала лапами вслед невидимому врагу. Я не одобрила рисунок, прости. Но ты поступила жестоко. Как можно было не знать, что я всю жизнь посвятила сбору марок – самых редких, изо всех мира, у меня была самая большая и красивая коллекция на земле. А ты пришла и сожгла альбом. Ты не фьонка, нет. Прости, но ты начала превращаться в нее. Только начала. И у тебя еще есть шанс измениться. Так что ты не расстраивайся. Все равно жизнь идет. И зачем? Зачем ты сломала нашего идола, разорвала дипломы и награды, и, выкинув свой фьонковый – самый дорогой – пазл дружбы в озеро, ушла к Гулии? Ты потом много еще натворила. У меня была кожаная сумка со сверкающим финским флагом, там у меня лежали гордости хемуля, мои игрушки, куклы, несколько журналов, фьонковая шкатулка, дорогой телефон, косметика, кошелек и вообще гордость хемуля, документы, кошелек, телефон и ключи – это была МОЯ сумка. А ты начала в ней рыться, и кончилось тем, что Гулия прочитала мое письмо и засмеялась. Потом я положила сумку в сейф, а сейф запихала в мини-гордость, да так теперь и хочу – не дай Полька, прочитают! Да, у нее, Гильды, когда-то была подруга Филдина… 7. Ночь. Ночь везде – за окном, в доме, во всех комнатах и коридорах, на лестницах. Гильда шла сквозь ночь, освещая дорогу волшебным фонариком. В лапах ее был медведь. И шла она к Алисе. Не знала Гильда, что станет она свидетельницей самого настоящего ночного кошмара. За занавесками прячется стеснительная филифьонка. Калека она, вот и прячется от греха подальше! И вот смотрит Гильда – шторы распахнуты, а меж ними черный проем, да самое страшное – нет филифьонки. А вдруг не было ее вообще, и все это – просто глупая выдумка Винсента? Гильда вышла из комнаты с занавесками и медленно пошла по коридору, когда послышался громкий, отчетливый топот. Гильда стремительно бросилась в другую комнату, вжалась в стену и застыла в изумлении и ужасе. Через стеклянное окно в двери были отлично видно, как на своих кривых сломанных лапах через весь коридор летит Алиса, только пятками да глазами сверкает. А потом она примчалась к самой комнате. У Гильды-то дверь стеклянная, а Алиса, по рассказам Винсента, даже деревянную ломает. И из дверного проема мешком с картошкой вывалилась филифьонка. Отойдя немного от паники, Гильда заметила, как красива Алиса. У нее огромные ярко-голубые глаза, как у какой-нибудь сказочной принцессы, ярко-рыжая шерсть, словно на картинке, маленькая мордочка, большие лоб и уши, спина коричневая, а отметина на хвосте, уши и грудь – белоснежные. Стоп! Это же та самая лисичка, о которой мечтала Гильда. Гильда молча протянула старушке мишку. - Ты нашла моего медвежонка… - прошептала невероятно красивым и печальным голосом Алиса, и в свете луны Гильда увидела, как мерцают от слез ее глаза. - А ты расскажешь мне про восемнадцатый век? – неожиданно бодро и радостно спросила Гильда, и словно камень упал с ее души…