Blue eyes

Луи уже двадцать один. Этому парню всего двадцать один, думает Гарри. Господи, ему всего двадцать один, и у него уже такие яркие голубые глаза. Гарри думает, что это незаконно. Неправильно. Ему кажется, что он задыхается, захлёбывается и тонет. Гарри шепчет «неправильно-неправильно-неправильно» и пытается восстановить дыхание, но ничего не выходит, и Гарри кажется, что он захлёбывается и тонет. Гарри закрывает глаза и считает до десяти, потом до пятнадцати, двадцати и пятидесяти, как учила мама, но ничего не выходит. На его сетчатке будто отпечатались глаза парня. Такие тоскливо-счастливые, и, боже, Гарри не может этого терпеть. Не может. Нет-нет-нет-нет и нет. Парень был в толстовке. Он был в толстовке и у него были голубые-голубые-голубые глаза – всё, что помнит Гарри. Гарри обещал себе не влюбляться. Гарри помнит, чем закончились его предыдущие отношения. Гарри кажется, что он падает в пропасть. Гарри, чёрт побери, понимает, что в этот раз ему не кажется. * Зейн говорит, что Гарри может позвонить в любой момент. Гарри клянётся, что не будет звонить по пустякам, и Зейн ему, конечно, не верит, но всё равно кивает. Зейн и Гарри познакомились в декабре (и это был самый лучший декабрь в его жизни, думает Гарри. Правда, он тогда окончательно и бесповоротно перестал верить в любовь. Но это не в счёт). Гарри открывает свой дневник и исписывает восемь листов одной фразой, будто бы это поможет ему убежать и спрятаться от своих чувств. Гарри пишет «Голубые глаза и серая толстовка. Голубые глаза и серая толстовка. Голубые глаза и серая толстовка…», а в другой руке держит зажженную сигарету (Гарри не курил с января, когда всё действительно разрушилось. Сейчас сентябрь и это действительно странно, думает Гарри). Гарри правда старается не звонить Зейну, а потом вновь начинает писать песни и этого не происходило с апреля, поэтому Гарри вырывает страничку и сжигает её (но это не важно, думает Гарри. Он всё равно помнит эти чёртовы восемь с половиной строк наизусть). Гарри всё-таки срывается и звонит Зейну. Но он продержался пятьдесят четыре минуты, и это, возможно, его рекорд. Зейн не берёт трубку. Зейн приезжает спустя девять минут. (Гарри думает, что Зейн действительно замечательный друг, потому что терпит его даже после пятимесячной депрессии). Зейн вручает ему три пачки сигарет, бутылку недорогого виски, ставит диагноз – влюблён (Гарри фыркает так, будто сам этого не знал) и уезжает. Ну, он ещё говорит что-то, но Гарри не обращает внимания. В его съёмной квартире пахнет дымом, жжёной бумагой, мятой и чем-то, одновременно приземляющим и окрыляющим. Гарри не узнаёт этот запах. Гарри знает, что Зейн вернётся, поэтому пишет ему сообщение. «Прихвати мороженое. Клубничное», - звучит не так уж и жалко, правда? Гарри надеется. * Зейн и правда возвращается через полчаса, с двумя ведёрками клубничного мороженого и пиццей. Он забирает сигареты у Гарри на личное пользование, оставляя тому лишь пару штук, и Гарри правда счастлив. Настолько, что задыхается. Они падают на диван и включают первый сезон «Друзей», но на самом деле не смотрят его. Они открывают все окна нараспашку и в квартиру врываются потоки холодного – до отвращения – воздуха. Гарри тошнит, но он зачёрпывает ложкой мороженое и отправляет его в рот. А затем тушит сигарету. Гарри рассказывает Зейну, что они с парнем столкнулись в коридоре университета. Рассказывает, что он лишь взглянул на мгновение на него, а затем направился дальше вместе со своей компанией. Рассказывает, что у него были светло-голубые глаза, до того яркие и тоскливо-счастливые, примирённые, что его дыхание сбилось. Рассказывает, что он впервые посетил пары по французскому, и там был он. И всё, что помнит о нём Гарри – это голубые (словно океан) глаза и серая толстовка. Зейн, кажется, почти не слушает, но кивает. Соглашается. Зейн протягивает ему бутылку с виски, и Гарри понимает, что он действительно хочет напиться и отравить свой организм (Он уже отравлен, думает Гарри. Любовью, ядом, никотином). Гарри всегда думал, что когда звёзды падают (умирают – шепчет что-то внутри), то они отдают свои души ему. Потому что когда они падают, они разбивают свои души на сотни-тысяч-миллионов осколков и ничего с этим поделать не могут. Гарри чувствует, что этой осенью звёзды умирают слишком часто. Гарри доедает мороженое и дрожит от холода (это осень, мальчик, всего лишь осень. Всё в порядке, мальчик, всё в порядке), но всё равно выходит на балкон. Он видит чуть пожелтевшие листья и ему отчаянно хочется курить. Гарри уходит (сбегает) из квартиры, накидывая поверху лишь лёгкую кожанку. Когда он возвращается, дома никого нет. (На диване валяется около пятидесяти валентинок бумажных сердечек, и Гарри клянётся, что ненавидит Зейна, но всё равно улыбается). * Его зовут Луи. Боже мой, его зовут Луи и он ходит со мной на французский и литературу, думает Гарри. Гарри вновь задыхается и не понимает, почему у него нет астмы, потому что таких, как он, должны звать Жаками, Жанами, Лансами, Леонардами и чёрт-ещё-знает-как, но точно не Луи. (Гарри считает, что это имя ему тоже (чуть-чуть) подходит, и исписывает половину страницы «L-o-u-i-s») Гарри видит Луи четыре раза в неделю (два – на французском, два – на литературе) и до сих пор не понимает, как он мог пропускать французский и не видеть Луи на литературе. Но у Луи глаза – словно сапфиры, люди с такими глазами точно прилетели с другой планеты или родились в другом мире (Гарри знает). Гарри понимает, что это – словно падать в пропасть. Гарри совсем не против, но что-то внутри него опухает, болит (но не взрывается), и Гарри слишком поздно понимает, что это, возможно, конец. (Преподаватель французского хвалит парня и предлагает взять дополнительные задания для закрепления материала. Гарри, улыбаясь, отказывается). * У Луи, вроде как, на левую руку надеты браслеты и фенечки, подаренные младшими сёстрами, он, вроде как, единственный сын Томлинсонов (это ему рассказал один тип, имя которого Гарри даже не спрашивал, кажется) и он, вроде как, относится к элите университета. Гарри понимает, что у него нет никаких шансов и зовёт Зейна напиться с ним. Тот отказывается, но приглашает Гарри к ним с Перри в гости. Гарри понятия не имеет, кто это, но соглашается (но только если там будет вино!) Открывая Гарри дверь, Зейн улыбается и обнимает девушку за талию. Его глаза сверкают. Гарри знает, что это означает и ему хочется кричать. Это же убьёт тебя, убьёт. Ты ведь знаешь, что это, парень. Ты должен был бежать. Ты будешь выть от боли. Ты ведь будешь чувствовать это. Ты хочешь чувствовать, Зейн? Гарри ничего не произносит, потому что понимает, что не имеет на это права, и мило улыбается. Ему (почти) стыдно. Почти. (По дороге домой, Эд Ширан в его наушниках шепчет падать, как осенние листья*, и Гарри с раздражением понимает, что так и делает) * В конце сентября Гарри бросает курить, но желание повеситься не выходит из него ни на минуту. Гарри чувствует себя почти не-мёртвым и, это, вроде как, результат (только результат чего? Гарри понять не может). Он пропускает пары по французскому вновь, но всё же ходит на литературу (ему это даётся с трудом). Гарри не замечает, что его дневник-ежедневник кончается. Гарри понимает, что последними словами в этом дневнике-ежедневнике были «Я влюблён в тебя в тебя и во все твои мелочи». У Луи голубые глаза и он всё ещё носит серую толстовку. Гарри вырывает последнюю страницу из дневника (На ней написано, что «только любовь и заставляет нас чувствовать себя живыми»**, если не считать последней строки, но Гарри отрывает этот кусочек). Гарри подкидывает этот лист в шкафчик Луи. Завтра – октябрь. * Что это, чёрт возьми, значит? – Louis.