F65.5: Гематофилия

Тепло и запахи сводят с ума. - Почему мне лучше уйти? – я могу включить «наивную девочку». Или мальчика? Губы почти касаются кожи – я жду реакции. Я побаиваюсь так откровенно касаться его без разрешения. В полковника можно стрелять, можно пытаться ударить, можно его лапать сколько влезет – пока у него не кончится терпение. Но так – нельзя, я это знаю. Я жду. - Потому что пара слишком резких движений и тебе придется давать мне еще неделю отпуска. - Себ, ну не ври мне, а? Завтра же вытащишь эти дурацкие нитки и всё. Давно пора. Говорю медленно, стараюсь обдавать теплым дыханием кожу. Тоже мне – воплощение ледяного спокойствия. Не верю, что мне не удастся тебя расшевелить. Чуть прикасается пальцами к затылку, ероша волосы. Странный, нехарактерный для него жест, слишком уж личный. Наклоняется ко мне, шепчет: - Джим, иди. Хочешь, я тебя даже отнесу. - Хочу! – с готовностью обхватываю киллера за шею. Вообще-то, я думал, он шутит, но нет – подхватывает на руки, несет. В моей комнате светит пара прикроватных ламп, создавая так любимые мной сумерки. На несколько мгновений становится тихо, слишком тихо, мне кажется, даже, что я слышу шум бесконечно умирающего города, что маловероятно из-за пластиковых стеклопакетов. Город умирает, и где-то там, на трущобных задворках старого Лондона, по-прежнему, как и сто, и двести лет назад, проливаются реки крови, впитываясь в землю, которая, по моим прикидкам должна быть или абсолютно бесплодной, или извергать из себя кроваво-алые ростки. Город умирает, а я чувствую себя до странного живым. Мне нравится умирающий город. А еще больше нравится чувствовать биение сердца рядом. - Странно. - Что? – еще не опустил меня на кровать, стоит рядом, а я цепляюсь ладонями за его шею, нащупывая на горле пульсирующую вену. Странно, что его бьющееся сердце заставляет меня чувствовать себя живее, чем несколько минут назад, в его постели. Но вслух я этого говорить не буду. Чувствую под спиной чуть прохладное, мягкое прикосновение пледа, укрывающего кровать. Отличный плед, я купил его в Греции, несколько месяцев назад. Вряд ли местного производства – в Греции ведь нет верблюдов… - Куда ты пошел? Сядь, Бас. Он что, правда думает, что я его так просто отпущу? Недовольно ворчит, пытаясь отмахнуться, но садится в ногах, водя по мягкой верблюжьей шерсти пальцами. Я почти продумал проникновенную речь. С заглядываниями в глаза, периодически властным тоном и всякими прочими спецэффектами. Я даже почти начал говорить, во всяком случае, уже набрал воздуха в легкие. Бас любит портить мои маленькие эффектные выступления, мне даже уже не верится, что он делает это случайно. Вот и сейчас – откидывается на кровать, прямо у моих ног – я невольно поджимаю пальцы – манит рукой. Кажется, я его совершенно перестаю понимать. Разворачиваюсь, становясь на колени, подползаю к нему. - Ты похож на котенка, Джим. На маленького злого котенка, который хочет игрушку и царапается, если ее не получает. Или если получает – в твоем случае безразлично. - Решил прочитать мне сказку про меня? - Ох, Джим, про тебя получилась бы отличная сказка… - притягивает меня ближе к себе, усаживая на бедра. – В духе старых европейских легенд… - С морем крови, оторванными головами и полным отсутствием положительных героев в современном смысле слова? - Насилие и идеальный ум. Да, Джеймс, ты слишком умен для простых сказок. - Слишком много говоришь, тигр. Ты все-таки решился удовлетворить скромные желания своего шефа? - Скромные? Джеймс, я бы так это не назвал. - Так что скажешь? - Джеймс, шеф, я весьма разносторонняя личность, - я вижу, как он ухмыляется, - я попрошу ответную услугу, но позже. Задумываюсь. Ответную услугу? Что он имеет в виду? - Хоть намекни. Качает головой. Слышу где-то сбоку характерный щелчок – полковник выудил из кармана складной нож, раскрыл. - Я же не боюсь, что ты меня прирежешь, - протягивает мне лезвие, - вот и ты меня не бойся. - Чертовски непохоже на правду, - приятная тяжесть в ладони, теплая, гладкая поверхность рукоятки притягивает мое внимание. -С каких пор тебя волнуют такие мелочи? Выгибается мне навстречу. - С чего такие перемены? Впрочем, какая разница… Мальчик мой, сегодня кто-то повеселится. Синие глаза, прикрытые длинными светлыми ресницами. Закусывает губу, совершенно закрыв глаза, когда взрезаю кожу под ключицей, достаточно глубоко. Мне нравится, как алые капли стекают по груди. - Не кусай губы, - обхватываю пальцами подбородок, - не кусай. Нельзя. - Сумасшедший… - Какой есть. Мне мало, Себастьян. – Размазываю по пальцам его кровь. Мне действительно мало. Облизываю кончики пальцев, прикрывая глаза. Снайпера нельзя убивать, снайпер не будет биться в агонии… Себастьян, так нечестно. Кажется, я говорю это вслух. Чувствую, как он берет мою ладонь, крепко сжимает, слегка выворачивая и… С губ срывается крик, я во все глаза смотрю на полковника, хватая губами воздух, кажется, по щекам текут слезы. Ощупываю одной рукой разрез на груди. Острая режущая нота боли постепенно затихает – немало этому способствуют осторожно скользящие по телу руки, и сменяется совершенной мелодией – немного злости, немного крови, очень много возбуждения – дьявольский, мать его, коктейль. Воздух перестает жечь легкие. Себастьян снова откидывается на кровать, отпуская мою руку, я готов поклясться, что вижу игривый блеск в полузакрытых глазах. - Я вырежу на тебе свое имя, глупый тигр, как тебе это понравится? Игривость сменяется легкой напряженностью. - Ты ведь даже не представляешь, что я могу потребовать взамен… - Ничего, что мне реально навредит, малыш. Я ведь знаю, что ты преданнее собаки. Кажется, я ничего для тебя не сделал, чтобы получить такое, но кто знает, какими принципами руководствуются подобные тебе, выбирая хозяина? Все еще чуть задыхаюсь и сильно вздрагиваю, когда жесткие пальцы касаются груди. - Ты меня боишься, Джим? – в голосе чувствуется сожаление. - С чего ты взял? Уж тебя-то я точно не боюсь. Лежать! Пресекаю попытку скинуть меня на кровать. - Тогда делай то, что хочешь, - хитро щурится, - если не боишься... Тоже мне заладил… Встаю с кровати, подходя к небольшому шкафчику, в котором храню всякие мелочи, могущие внезапно пригодится: от арабского разговорника (ну не дается мне этот язык – никакой в нем логики не вижу) до набора отмычек. Нахожу отличный хирургический скальпель – прекрасно подойдет. - Раздевайся, – на минуту мне становится смешно – напоминаю себе врача из какого-нибудь медицинского сериала. Наблюдаю, как он встает, медленно расстегивает джинсы, глядя на меня. Неотрывно смотрит, даже немного жутко становится. Улыбается. Стараюсь отвлечься от плавных кошачьих движений. - Ты же не против полной антисанитарии? - Вообще-то против, шеф. - Ладно, где-то должна быть бутылка виски, сойдет? - Смотря что ты собираешься делать… хотя я догадываюсь, – вольготно растягивается на моей постели. Завораживает. – Сойдет, хотя водка была бы предпочтительнее. - Мне лень идти, Басти. Знаешь, я кое-что читал о шрамировании… - Да ты алкоголик – у тебя в спальне бутылка Джемисона… Ополовиненная! - Себ, заткнись. Будет больно. - Да ну? - Да… - облизываю губы в предвкушении. Пишут, что это больно. Значит, я заставлю эту глыбу льда, слегка, впрочем, сдавшую позиции, реагировать. – Я могу сделать тонкие надрезы, тигренок, но это не серьезно. Так моя монограмма будет не слишком стильно смотреться на тебе. - А раздеваться-то зачем, Джим? Ну не на заднице же ты мне ее вырезать собираешься? - Нет, ну Себ! На груди, – всовываю ему в руки бутылку. – Выпей. - Джим, алкоголь… - Не спорь со мной. Я знаю. Больше крови – довольнее Джим. Ты этого хочешь? - Хочу, - улыбается, делает несколько действительно внушительных глотков, чуть ли не на четверть осушая литровую бутыль. – Монограмма? Ну и в чем соль? - Сам понимаешь. Принадлежность. - Все и так знают, на кого я работаю. - Нет, малыш. Ты мне будешь принадлежать, абсолютно и бесповоротно. Потому что шрамы ты свести не сможешь. – Кладу на грудь отставного военного скальпель. – Ну что, ты готов? Кивает. - Знаешь, сначала, наверное, стоит контур прочертить? - Мне откуда знать, шеф? - Незачем так официально… Можешь звать меня по имени, когда я вот так на тебе сижу. Фыркает, укладывая мне руки на бедра – я сижу у него на животе, изогнувшись, примеряясь – где бы начать резать. - Я неплохо рисую… - откуда только растерянность в голосе. - Я знаю, - кивает. Успокаивать меня, что ли, вздумал? Самым острием скальпеля провожу по коже, оставляя даже не надрез, а чуть краснеющую полоску. Полукруглые изгибы заглавной J даются мне нелегко, но я предельно сосредоточен, я не отвлекаюсь даже на чуть сжимающиеся в предвкушении боли пальцы на моих бедрах, и почти не подглядываю за подрагивающими опущенными ресницами. Зато прекрасно слышу дыхание – настороженное, недоверчивое. Первая буква выходит преотлично. Вторая проще – четыре стилизованных скрещенных кинжала в виде буквы М. Немного старомодно, конечно, но в этом определенно присутствует стиль. Выводится поверх первой - заканчиваю «набросок». - Себ… - В первый раз слышу в твоем голосе такое сомнение… Мне это льстит. - Иди к черту. Надеюсь, это будет действительно больно. Судорожно вспоминаю все, что читал. Черт, надо было хоть видео какое посмотреть. Резать под острым углом, равномерно. Черт. Это почти что паника – скальпель замирает в полудюйме от кожи, и я вижу, как трясется мелкой дрожью лезвие. Просто бездумно резать – это одно, а вот эти вот художества, с человеком на них согласным – это совсем другое. Украдкой поднимаю взгляд на полковника. Он смотрит на меня с каким-то странным выражением удовлетворенного любопытства. Судорожно пытаюсь оттянуть момент, когда скальпель взрежет податливую плоть, оставляя на тигре клеймо, отметину, от которой он никогда уже не сможет избавиться. - Джим. Тебе что, нужно, чтобы я сопротивлялся? Извини, я тебе шею могу свернуть случайно. - Нет. Просто… это немного необычно. Лежи тихо. Сжимаю тонкую ручку скальпеля. И тут накатывает… Не знаю почему – с моими «отклонениями» сложно определить с какого края меня накроет. Просто в какой-то момент я начинаю видеть только подсохшую кровь на ключице; длинную, с неровными краями, подсыхающую рану на ребрах и светло-багровый контур собственной монограммы на груди снайпера – немного выше соска, небольшой узор, примерно в два с половиной дюйма. Я держу свои ножи и скальпели идеально заточенными, поэтому кожа податливо прогибается под давлением – всего на миг, и тут же будто разрывается – как мне и нужно было, под углом, лезвие впивается в плоть и рука сама делает прямой, идеально прямой росчерк, останавливаясь на изгибе линии. От священнодейства отвлекает тупая, тянущая боль – пальцы снайпера продавливают кожу на бедрах, отвлекая. - Руки убери, - собственный голос кажется чужим – хриплый, некрасивый, жесткий – я не могу даже пересыпать простую фразу битым стеклом привычных, полубезумных, как говорят многие, интонаций. Слышу и чувствую, как снайпер резко выдавливает воздух из легких, стараясь не шевелиться, осторожно втягивает новую порцию кислорода. Кладу одну руку между ключиц, упираясь, даже не задумываясь, что фактически перекрываю доступ кислорода. Чуть вздрагивая, взрезаю кожу полукругом. Запоминаю угол и глубину проникновения – у заглавной J есть еще этот дурацкий, изогнутый хвост. Изгибаю руку под неестественным и неудобным углом, примеряясь. - Не кусай губы, Бас! – я понимаю, какими-то задворками сознания, что не контролирую свои действия – залепить снайперу пощечину – это смелый ход. Он рычит, красивый, глубокий звук, такой первобытный и возбуждающий. – Тихо! Тихо лежи! Сильное мускулистое тело подо мной покорно замирает, хотя я вижу следы сдерживаемой ярости в редких, но четких подрагиваниях. Чувствую себя дрессировщиком и почти вижу ручного, но взбешенного тигра, беспорядочно колотящего хвостом по близлежащим поверхностям. Тигра, которому стоит сделать одно движение и его дрессировщик захлебнется кровью. Тигра, который сдерживается изо всех сил – крепкие мышцы перекатываются под кожей, но все напряжение уходит в пальцы, лежащие уже не на моих бедрах, а на покрывале, метафорически – в хвост. Плед тихо потрескивает, разрываясь, и мне чертовски наплевать на него. Тигр подчиняется, и я чувствую себя царем и богом – не меньше. Затихает, обнажая в злом оскале клыки. Замирает, придавая дыханию размеренность. Ждет, облизывая губы, упирая в меня разъяренный взгляд синих глаз. Я, сдерживая дрожь, дорезаю в два движения первую букву. Сжимает челюсти, чуть раздувая ноздри. Втаскиваю в поле зрения полковника остатки вискаря: - Сейчас? Или закончить? – голос по-прежнему отказывается слушаться. - Как хочешь, - приподнимается на локтях, пытаясь, видимо, успокоить боль. - Ляг. Сначала закончу. Вторую букву резать сложнее, вопреки моим ожиданиям – перекрестные косые разрезы делать сложнее, чем я думал. Нужно, черт возьми, прорезать достаточно тонко, чтобы не превратить рисунок в черти что… Смиряюсь с тем, что вторая будет бледнее – режу почти ровно. Закончив, несколько секунд смотрю на свою работу. Аккуратно, стараясь не раздражать еще больше, почти что бьющегося в судороге снайпера, обвожу языком буквы. Чуть сдвигаюсь назад, чтобы улечься удобнее и упираюсь задницей в возбужденный член киллера. Почему-то я этого не ожидал. Я вообще не знаю, чего ожидал. Но такой реакции – точно не ждал. Влажный от смазки, твердый член, по себе прекрасно знаю, что такое возбуждение в большей степени болезненно, чем приятно. - Себастьян… - произношу еле слышно – он и так знает, что за этим последует. Я думал, он зажмурится, но полковник напротив, открывает глаза, глядя, как золотистая жидкость из прозрачной бутыли выплескивается на грудь. Не знаю, может стоило согреть бутылку в руках, может нужно было делать еще хоть что-нибудь. Не знаю. Меня выбивает из чувства реальности протяжный стон и вид затекающей под кожу, горькой на запах и на вкус, жидкости. Виски смешивается с кровью, и я впадаю в столь привычную уже эйфорию. В висках гудит набат, сердце раздирает грудную клетку, беспорядочно пытаясь проломить ребра. Губы вжимаются в ало-золотые разводы, и губы жжет, нестерпимо жжет, но я вылизываю изрезанную кожу, прикусываю сосок, чувствуя, как вздрагивает, сдерживаясь, сильное тело. Ладони жестко обхватывают бедра – я, наивный дрессировщик, думал залезть на своего тигра, отыметь его, подчинить еще больше. Как я собирался это сделать я и сам не понимаю. Тело становится не в меру податливым, я судорожно стаскиваю с себя пижамные штаны, позволяя снайперу грубовато ласкать меня. И тут он меня действительно удивляет. От его слов у меня сводит легкие, и я закрываю глаза, сдерживаясь, чтоб не касаться себя… - Ты же хочешь быть сверху, Джим…