Конвейер неправильных желаний

В полупустой класс я входила как победитель. Как человек, который сделал своё дело и преуспел в нём. И именно с таким видом я и кинула трусы учителя прямо Ионе в лицо. — Лови, извращенка, и больше не приставай ко мне со своими фетишистскими наклонностями. — Брезгливо подёрнула я плечами, представляя, что она будет делать с ними, даже чистыми. Куда катится этот мир? — Но-но, Громова, — Люба кончиком ручки снимает нижнее белье учителя с головы крашенной блондинки и засовывает его к себе в сумку. Вот это новости! — Это ещё не конец твоего задания! — и она ехидно смотрит на Александра Андреевича, что только что появился в классе и сейчас вольготно развалился на своем стуле, закинув ноги на стол. — Ты должна намекнуть учителю, что была в его доме. Вперёд! Выполнишь это и можешь быть свободна! Как в замедленной съёмке наблюдала за тем, как её улыбка буквально на секунду превратилась в мстительный оскал, а потом она вновь стала милой и доброжелательной няшкой-зайкой. Вдохнув полной грудью, собрала все свои силы, остатки самообладания и гордости и дошла до учительского стола, где и замерла с открытым ртом статуей самой себе. Учитель не отрывал взгляда от глянцевого журнала с дорогими машинами, и сразу было видно — интересно человеку! Чего его отрывать-то от занятия столь увлекательного? И я уже собиралась развернуться и принять наказание, которым, скорее всего, будет групповое избиение со стороны этих идиоток, как учитель резко вскинул голову, заглядывая прямо в глаза испуганной мне: — Чего тебе, Громова? — И сказал это так требовательно, будто он — большой Босс, а я отвлекаю его от важных дел всякой ерундой. Ответила я первое, что пришло в голову: — Ты такой милый, когда спишь! — Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил учитель. Я же в шоке от самой себя стояла, хлопала глазами и придумывала разные способы выпутаться из сложившейся ситуации. Нда-а, не комильфо. — У тебя было окно открыто, я подсмотрела! — выпалила на одном дыхании ему прямо в лицо, чувствуя, как щёки начинают гореть от стыда. — Но я живу на девятом этаже? — возмутился учитель, но я то слышала эти удивленные и шоковые нотки в его голосе. — Было сложно, — не стала отрицать очевидного я, посмотрев-таки ему в глаза. Пару секунд зрительного контакта, и я срываюсь в забег на длительную дистанцию с низкого старта, оставив все принадлежности и вещи в классе. Такой униженной я себя никогда не чувствовала! Даже когда Инесса при отце открыто била и издевалась, называя никчемной, даже когда меня запирали в тёмном подвале и я орала фальцетом не было такого ощущения, будто меня втоптали в грязь. Конкретно так втоптали. Основательно, я бы даже сказала. Но ничего уже не изменить, поэтому я, закрыв за собой тяжёлую дверь на заснеженную крышу, но подложив специальную резиновую хрень, чтобы она не захлопнулась, вдохнула холодный воздух полной грудью, тут же набирая в ладони снега и прикладывая к огнём горящим щекам. Полегчало не то, чтобы сильно, но голову остудило точно, так что я, игнорируя всего лишь свитер на голое тело и только-только сошедшую простуду, плюхнулась спиной в особо заснеженный участок, закрывая глаза и ловя лицом снежинки. Двадцать девятое декабря было воистину тихим и непередаваемо красивым днём, если бы не одно «но» в виде завалившегося на ту же крышу учителя. В начале я думала, что он и не увидит меня в силу моей «маскировки» в виде белого свитера, но тёмные джинсы выдавали меня с головой, поэтому, как только его взгляд зацепился за не вписывающийся в общий пейзаж кусочек, учитель, аки атомный ледокол в Северном Ледовитом океане, двинулся ко мне, не особо заботясь о всего лишь чёрной майке на своих плечах. И вид у него был, хочу отметить, довольно угрожающий. Но я лишь откинулась обратно в снег, направляя пустой взгляд в серое небо, полностью закрашенное облаками. — Громова, черт тебя дери, это что сейчас было! — Прорычал он, ставя ноги с двух сторон от моей грудной клетки и нависая всем своим немаленьким ростом. — Вы это о чём? — спросила я, надеясь, что смогу скосить «под дурочку», и он подумает, что всё, что произошло пару минут назад, ему привиделось. В этом случае я смогу всё спихнуть на нервный криз, но нет, учитель, как бы прискорбно это ни было, был полностью здоров и в своем уме: — Ты заебала, Громова! — Он плюхнулся на колени, усевшись задом мне прямо на живот и зажал обе мои руки в одной своей задирая их над головой. — Ты меня непередаваемо крепко заебала! Ни одна баба в моей жизни не могла позволить себе подобного дерьма в отношении меня: то калечишь, то целуешь, то творишь непонятную хуйню, которую мне потом расхлёбывать! Это я тебе ещё не припомнил, как ты меня в том переулке по самому дорогому приложила. А сейчас мы поговорим, Беатриса! — вздрогнула от своего имени в его исполнении. Непривычно и приятно. — Серьезно поговорим! Но сначала уйдем с этой крыши, потому что я ну охереть как замерз! И учитель резко встал с меня, утягивая и моё не сопротивляющееся тело за собой в вертикальное положение. Но только когда мы подошли к двери, я начала истерически хихикать, а когда Саша подергал ручку двери и та, будто ему в насмешку, не открылась, я вообще в голос заржала. Дело в том, что эта дверь со специальным замком, который можно открыть только изнутри, а вот снаружи сколько ручку не дербань — ничего не выйдет. Хорошо хоть я знала, что Мила, помня мою любовь к холоду, но слабое здоровье, к концу шестого урока придёт меня забрать. Только до этого «конца шестого урока» на морозе в минус тридцать нам придётся высидеть четыре часа. Может, меньше. Но факт остается фактом. Почему я умолчала, что за нами придут, когда учитель начал буквально волосы на себе рвать, коря себя за тупость, я не знала. Мне просто хотелось посмотреть на него в этой ситуации: как себя поведёт, что сделает, что скажет. Было, как минимум, забавно, а как максимум, то была месть за те ужасные выходки с его стороны. — Громова, что нам теперь делать? — А я откуда знаю? — удивись я. — Мужик тут ты, так что рули ситуацией! — и, гордо прошествовав до старого застеленного клеёнкой дивана, стряхнула неплохой такой слой липкого сырого снега и вольготно уселась на нём, высовывая руки из рукавов и обнимая ими себя для сохранения тепла. — Она как-нибудь по-другому не открывается? — заистерил мужчина, без остановки дёргая дверь, но уже не так активно и начиная пританцовывать на месте от холода. — Неа, — радостно откликнулась я и даже улыбнулась, наблюдая за его отчаянием. — Громова, да почему ты, ёбанный ж ты в рот, такая радостная? — Всегда мечтала умереть в приятной компании, — я ещё и колени под свитер засунула, сворачиваясь в невообразимый комок. Что было хорошо в этом свитере — он тянулся, причем тянулся так, что мог вместить в себя ещё и учителя, при этом не распустившись на ниточки. — Чем не повод? — Да что ж ты за человек-то такой? — вот оно, смирение, упало на диван рядом со мной и схватило мёрзнущие плечи ладонями.  — Какой есть. Заползайте, — и приглашающе оттянула край свитера. — Громова, ты серьёзно? — скептично осмотрел он мой свитер, но всё равно начал стягивать его с меня. — Э-э, не поняла прикола, — драгоценная одежонка тут же была крепко прижата к телу, а на учителя брошен обескураженный взгляд. — Громова, ну какая ж ты тупая! — закатил глаза он, всё ещё протягивая ручонки к моему свитерочку. — Просто если ты залезешь ко мне, будет несколько проще, чем мне залезть к тебе, так что не выкобенивайся и снимай кофту. — Свитер! — обиженно сказала я, но все же приподняла края одежды, оголяя выпирающие бедренные кости, по которым тут же мазнул ветер и побежали мурашки. — Да что ж так медленно? — и мужчина рывком вытряхнул меня из моего свитера, тут же натягивая его на себя и блаженно жмурясь, прижимая нагретую мной ткань к себе. Продрог наверное, бедолага. А вот я сидела в малиновом бюстгальтере, что отлично оттенял бледность моей кожи и, прикрыв руками грудь, пыталась понять, почему мне вообще не холодно. Ну, то есть, совсем. Даже руки подняла, давая ветру больше доступа к коже, а эффект тот же — не холодно совершенно! — Давай залазь быстро, а то замёрзнешь. Э-э-э, ты чё делаешь? — вспомнил обо мне учитель, и я тут же перевела взгляд на его руки, приглашающе оттягивающие края свитера, как я пару минут назад. — Да мне, вроде, и не холодно, — растерянно оглянулась я, всё ещё пытаясь понять, почему так. — Не тупи, Громова, — и меня, будто мешком, накрыли собственным свитером, притягивая впритык к чужому телу и заставляя усесться на колени. — Твою мать, Громова, ты горишь! — Нифига подобного, — возмутилась я и тут же глупо захихикала. Просто так. — Не спорь, дура, у тебя температура! — и его губы прижались к моему лбу. — Блядский в рот, ты вся горячая, и температура охерительно высокая. Так, секунду. — Действительно секунда, и учитель подгребает меня под свою майку, заставляя прижаться голым животом к нему. Горячий. — Вот так-то лучше. Когда твоя подружка должна прийти за тобой?  — А как ты понял, что она придёт? — удивлённо спросила я, даже не думая отнимать лоб от его прохладной шеи. Ещё с другой стороны ладонь положила, чтоб ему теплее было. — Блядь, Громова, убери от меня свои холодные ручищи! Лечиться надо! — зашипел он, самостоятельно отстраняя мои ладони от себя и пряча их глубоко в ворот. — И ты меня за идиота не держи, я прекрасно видел, как ты спокойно себя вела, когда узнала, что дверь закрыта, значит, была уверена в себе. — Даша-Следопыт, — хихикнула я, поражаясь невероятной дедукции учителя. — У-у-у, ну всё с тобой, Громова, ясно, — протянул он, крепче прижимая меня к себе, пытаясь согреть, но мне холодно и не было. Грела, скорее, я учителя, чем наоборот. — Что со мной ясно? — снова ни с чего хихикнула, прижимаясь ближе и позволяя себе маленькую вольность — прижаться губами к его шее, прикусывая кожу и тут же проводя кончиком языка по собственному прикусу. — Чё это ты делаешь? — отодвинул от меня свое лицо Саша, заглядывая мне в глаза. Учитель сейчас выглядел настолько забавно: взъерошенный, удивленный, с огромными глазами и красными от мороза щеками, — что я, не сдержавшись, затряслась от смеха. — Всё, Громова, ты готова. — Клиент готов и доведен до кондиции! — воскликнула я, снова громко захохотав и крепче прижавшись к нему, обхватывая мощный торс руками. Кожа к коже, дыхание к дыханию. Кажется, у меня кружится голова от перевозбуждения. — Все, Бяточка, лапочка, давай спатки, — и он начал укачивать меня, как маленького ребёнка, а мне вдруг реально охренеть как захотелось спать. — Давай, спят усталые игрушки, книжки спят! А вот потом, когда у тебя голова встанет на место, мы поговорим! Серьезно поговорим! — Обещаешь? — хихикнула я, укладываясь в его руках поудобнее и прикладываясь ухом к его глубоко стучащему сердцу. — Обещаю, — по-доброму улыбнулся он, поцеловав меня в кончик носа, продолжая укачивать. — Спи. — Не, а что вы мне предлагали? Мороз минус сорок, а ты, Громова, мёрзни, — возмущался Быков, встав между мной, лежащей на кровати в больнице, и разъяренными отцом и Инессой. — Умри от переохлаждения или от температуры! — Вы позволили себе недопустимое! — орала в голос женщина, готовая кинуться на учителя, но цеплялась за отца. — А что мне было, ебанный ж ты в рот, делать! Оставить её сидеть на диване и замерзать?! Женщина, включите мозг, эта та херня, что плещется в той херне, на которой Вы свои прически носите! Она бы нахер замёрзла там! Я бы смог просидеть на морозе, я здоровый мужик! А она сопля больная, которая не выздоровела толком, приперлась в школу, а потом ещё на крыше протусовалась, как итог температуру подхватила! Не тупите, бога ради! — Ты пытаешься оправдываться! — Холодно заявил отец, но даже отсюда было видно, как его трясет от злости. — Вообще ни разу, — хмыкнул учитель, складывая руки на груди. Вел он себя, как не странно, как холодная, безразличная скала. — Просто сами подумайте, что мне было делать? — Что ты вообще делал на той крыше? — Любовался видами! — Соврал Саша, не моргнув и глазом. — Да кем ты себя возомнил? — взбесился отец, но сделать ничего не смог — в палату, громко хлопнув дверью, вошла бабушка. — Собственно, все на выход, кроме вот этого молодого человека и этой малолетней симулянтки, — пропела она, напрочь игнорируя взбешённую женщину и отца. — Но-но, — обиженно воскликнула я, садясь на кровати и прижимая чёрную майку учителя к телу. Вот это номер… — Не симулянтка, а заболевшая принцесса! — Нихера себе у меня охрипший голос! А горло-то как болит! Полежала на снегу, называется. — Ну-ну, принцесса, — хохотнула бабушка, хватая в руки мою карту. — Так, тридцать девять и семь, аллергическая реакция на холод, обострение гастрита. Ладно, не симулянтка, заболевшая принцесса. — Вот так-то лучше, — согласилась я, падая обратно в объятья подушки и накрываясь сверху одеялом. — А теперь поговорим о делах насущных, — резко сменила тон бабушка, как только отец и Инесса вышли за дверь, и я подскакиваю на месте, почему-то тут же подбираясь и, игнорируя резко закружившуюся голову и чёрные круги перед глазами, посмотрела прямо в глаза дьяволу. — Мне тут лапшу про холода и зимовку можете не вешать, мне самой шестнадцать не так давно было, да и вот этот засосец очень даже красноречив. Так что быстро рассказали, что между вами происходит! Но-но! — остановила бабушка мой порыв что-то сказать. — Я прекрасно знаю, когда ты врешь, Беатриса, так что даже не пытайся. Мы с учителем нервно переглянулись: что говорить бабушке не знал никто. Да и стоит ли говорить? Ну какой смысл? Было и было. — Ничего не было, Агнесса Фёдоровна, — спокойно говорит мужчина и садится на мою кровать, невзначай положив ладонь на мою ступню, прикрытую одеялом. Сразу становится спокойнее, и я позволяю себе немного расслабиться. — Милый, — хмыкает бабушка, — этому засосу часов пять-шесть от силы, а где вы были часов пять-шесть назад? — провокационный вопрос снова заставляет меня выпрямиться, как струна. — На крыше, — невозмутимо согласился Саша, — но в её оправдание хочу сказать, что она была в бреду. Причём полном. — Да ладно вам! — засмеялась бабушка, прыжком усаживаясь на подоконник и начиная по девчачьи болтать ногами. — Расслабьте булки! Я чё, молодой не была что ли? Вы только это, предохраняйтесь, — проказливо закончила она, уворачиваясь от кинутой в неё подушки, которая с глухим стуком попала в окно, а родственница тут же подгребла её под спину. — Бабушка! Прекрати! — но меня никто не слушал: оба хохотали, причём непонятно над чем. — Да что с ней такое? — орёт бабушка, начиная бить врача папкой по голове. — Что случилось? — хрипло спросила я, поднимая голову. Стены кружились и ходили ходуном, вызывая тошноту, а тело не хотело слушаться. — Бяточка, солнышко, — запричитала бабушка, отталкивая врача и бросаясь ко мне, падая практически на колени. — Где болит? — Нигде, — хриплю я, но мне настолько плохо, что рвотный позыв удержать не получается, поэтому на подставленные ладони тут же падают несколько капель крови, а потом и целый фонтан, что застилает глаза. — Бята! — испуганно кричит бабушка, но её уже уводит медсестра, а я всё ещё смотрю на кровь на собственных ладонях и чувствую, как темнеет перед глазами. — Злокачественная опухоль желудка. — Да у неё же был просто гастрит! — не знаю, кто говорит, но говорит так, будто я собака, которая только мешается и которую надо усыпить. — Просто гастрит, — насмешливо отвечает первый голос. — Просто гастрит — это маленькая язва, которая расширяется под действием желудочной кислоты. А желудочная кислота — это разбавленная, слабо концентрированная соляная кислота. При недостаточном контроле гастрит просто разъедает человека изнутри, что и произошло с вашей дочерью. Так что сейчас остается только ждать. Желудок мы ей зашили, но теперь, если она выживет, то есть будет только каши на воде и всё. Диета строжайшая. Насколько я знаю, вам уже была прописана диета в восьмилетнем возрасте? Она соблюдалась? И тишина. Нехорошая тишина. Злая, полная упрёков. — Я что, плохо о тебе заботилась? — взъярилась бабушка, чей голос я узнала. — Плохо воспитывала? Ты, ублюдок, вместо того, чтобы следить за единственной дочерью, взял к себе какую-то блядь с улицы, а на Беатрису хуй положил! — первый раз слышу, чтобы бабуля так ругалась. — Так сложно было, да? Сложно было присмотреть за единственной дочерью? Да как ты Нике на том свете в глаза смотреть будешь? Что ты ей скажешь? «Извини, родная, угробил твою дочь!». Да что ж ты за дебил такой? — Кхм, — перебил доктор, а я наконец смогла открыть глаза и сказать хоть что-то, но язык был прижат толстой трубкой, идущей куда-то внутрь меня. Неприятное ощущение. — В общем, опухоль мы вырезали вместе с желудком, она была не настолько огромная, но девочке придется пройти курс химиотерапии. Раз в неделю ей придется посещать больницу, дабы полностью избавиться от раковых клеток. По сути, эту девочку можно назвать счастливицей, ведь её язвы позволили на ранних стадиях распознать рак. — Спасибо, — тихо говорит бабушка, и мою руку накрывает её ладонь. — Беатриса? Она очнулась! И завертелось: мне посветили в глаза, задали пару вопросов, вынули из глотки трубку для интубации, прикололи капельницу. Слишком много событий и проблем для маленькой меня. Ещё и рак. Очешуительно. А когда будет что-то хорошее? Спокойная жизнь, хорошие оценки и прочая херня, которая бы хоть как-то упростила мою жизнь? Нет, такого, видимо, конкретно для меня не предусмотрели. Через месяц и четыре химиотерапии, после которых у меня по-страшному полезли волосы и кожу покрыло ужасным раздражением, меня разрешили забрать домой. Лучше от этого не стало: в больнице меня окружали такие же люди, как и я — больные, со своими недостатками и достоинствами, но живые и простые. Они считали меня своей и помогали по мере сил: помогали вставить иглу в вену, если она выпадала, приносили тазик, если сильно тошнило. А здесь же мне надо заглядывать в каждый тёмный угол, чтобы не дай боже меня ещё и с лестницы не скинули на радостях. Февраль — ужасный месяц, когда непроходимо сильные морозы, но тает снег. Везде сыро, грязно и холодно, но меня это не трогало: все дни и ночи я сидела в игровой, не выпуская из рук джойстик. Накатила дикая апатия — из-за чёртовой химиотерапии пришлось обрить голову, дабы на макушке не зияла радостная проплешина. Избавляться от белых кос, заплетенных близняшками и что уже успели стать неотъемлемой частью меня было катастрофически сложно, так что я проревела всю ночь в подушку, прижимая обритые косы с колокольчиками к себе. На память сохранила, просто почему бы и нет? Март порадовал лишь тем, что рак побеждён и химиотерапия больше не нужна, как и платок на моей голове — волосы отрасли на несколько сантиметров и теперь хотя бы прикрывали уши. Но самое лучшее было то, что мне разрешили вернуться в школу. С горем пополам убедив бабушку, что со мной ничего не случится, нацепила на голову выбранный точно в тон моим настоящим волосам парик и, завязав искусственные волосы в высокий хвост, села в машину и уехала в школу. В классе все знали о моём положении, и каждый хотя бы раз, но приходил проведать меня, принося разные вкусности, как это положено посетителям, но сами их и съедали с чаем в виду моей строжайшей диеты. Отец вообще обходил меня по стеночке, стараясь лишний раз не смотреть мне в глаза. Уж не знаю, чувство вины им руководило, или бабушкина угроза, что она его на улицу выкинет, если с ее любимой внучкой что случится, но он просто игнорировал меня. Как и все в доме, кроме прислуги и, собственно, бабушки. Они прыгали вокруг меня, как вокруг умирающей — то поправляя подушечки, то принося чаек. Белая борцовка на моей серой коже, которую никакими витаминами не удавалось привести к нормальному виду, смотрелась ярким пятном, что оттеняло всю меня. Осунувшаяся, худая, с серой кожей и впалыми щеками я была похожа на зомби, но никак не на одиннадцатиклассницу. Попасть на первый урок мне было не суждено: тошнота и дикая слабость накрыла ещё в раздевалке, так что я поспешила побыстрее оказаться в туалете, дабы избавиться от этого чувства горечи в глотке. Но и этому не суждено было сбыться — меня на излете поймал Саня, затаскивая в пустующий по случаю методического дня кабинет биологии. — Боже, Бята, я так по тебе скучал, — и он зарывается носом в мой парик. Драматичным и романтичным момент был ровно настолько, насколько и комичным — чёртов парик от его манипуляций просто напросто сполз набок и чуть вперёд, от чего искусственные волосы полезли в глаза и нос, из-за чего нестерпимо захотелось чихнуть, что я и сделала. Тошнота ушла на второй план, а потом и вовсе прошла, оставляя после себя дикую слабость и горечь на корешке языка. — Будь здорова. Э-э-э, Бят, у тебя волосы сползли, — недоуменно сказал он, бесцеремонно разворачивая меня к себе лицом и заглядывая в спрятанные волосами глаза. — Да знаю, — быстро бросила я, раздраженно стягивая бесящий парик и являя учителю свой «раковый пушок» — именно так эту длину волос называли в нашей группе умирающих. — Это парик, и он ужасно неудобный: колется, чешется, и в нем голове ужасно жарко, — последнее буквально прохныкала в его подмышку, утыкаясь туда носом. — Так не надевай его вообще, — как само собой разумеющееся произнес учитель, толкая меня в сторону дивана, куда упал, утащив меня за собой. — Легко сказать! Как я в таком виде появлюсь перед своими? Они ж меня загрызут, особенно эта троица, прости, Господи. — А ты сделай вид, будто так и надо! Будто все так и задумано и с гордо поднятой головой появись в классе. Я уверен, они и слова сказать не посмеют. — Спасибо, — просто сказала я, крепче прижимаясь к нему. — Ладно, Громова, — натянул он на себя маску строгого учителя. — Пошли, отведу тебя на математику, а то ты и так пропустила больше двух месяцев. Тупая, небось, теперь! — Отвали, придурок, — улыбнулась я, вставая с его колен и подходя к шкафу, куда скинула мешающийся парик, и, подойдя к небольшому зеркалу, взъерошила короткие, чуть прикрывающие уши волосы, поднимая их дыбом. С такой причёской я больше походила на мальчишку-сорванца, чем на девушку из высшей аристократии. — Пошли? — Пошли, — и двери кабинета закрылись за нашими спинами, а я почему-то чувствовала, что иду не просто на урок, а к своему будущему. К своему концу. К своему определенно хорошему концу.