Конвейер неправильных желаний

Беатриса перебирает в руках старые фотографии, распечатанные очень давно, и глаза начинают пощипывать от песка воспоминаний в них. Она трет веки в надежде согнать эту вязь прошлого, но тщетно. Как стереть то, что глубоко засело в душу? Как вытравить внутренних демонов, что давно обрели кровь, плоть, голоса и имена? И громче всех кричал черный Черт. Кричал «Люблю» неистово; во всю глотку; разрывая внутреннюю связь. Звал назад, умолял вернуться, просил снова оказаться рядом. Но Бята держалась за фотокарточки, вгрызаясь в собственную губу, пытаясь объяснить ему/себе/ что возвращение ничего не даст, что её там давно ничего не ждет, что она никому не нужна, что он нашёл уже себе кого-то. Кого-то получше. Какую-нибудь холщовую девку, которая будет ну совсем его: такая же безмозглая и безбашенная, которая только и будет делать, что пить, курить и блядствовать. Наверное, он нашел в ней себя. То, чего не мог найти в Бяте. Нашел на дне её глаз что-то кроме святого-слепого повиновения отцу; какие-то странные устои и комплексы, вбитые давным-давно; что-то кроме желания свободы. И Бята кусала от досады губы, потому что могла бы позвать его с собой. Да он не пошел бы. А все гордость, прямо-таки самая натуральная ослиная гордость, которая не давала ему прохода, топила в себе, кутала в себя. Именно та гордость, что не давала ему пойти на контакт, что не давала сказать что-то кроме: «Эй, Громова, у меня сейчас окно, пошли перепихнемся у меня в классе. Там вполне удобные столы!» Не будь у Бяты той же ослиной гордости, она бы пошла. Но она, гордость, мать ее, была. И не давала спокойно жить. Заставляла думать, что она, Беатриса, достойна большего. А ведь он ни разу не назвал ее по имени. Всё это строго-школьное Громова. Будто он, как самый примерный учитель, проводит черту. Антиученическую черту между ними. Только вот «примерные» учителя не лезут ученицам под юбки, не совращают их /хотя кто там кого совращал!/, не дают наделать этих непоправимых ошибок. Не дают уйти вот так. В никуда. Ни с чем. Но Бята не жаловалась. Охоту кому-либо жаловаться ей отбили с малолетства. Били доходчиво: ногами в голову. И желание делиться с кем-нибудь хоть чем-то из души пропало раз и навсегда. Можно ли было сказать, что они были близки друг-другу? Нет. Можно ли было сказать, что они были близки друг с другом? Определенно да. Секс их душ был дьявольски хорош! Телам неизвестны такие позы. Да, они трахались. Жестко, почти без перерывов, каждую свободную минуту ебали друг друга взглядами, словами, ничего не значащими фразами, которые в их вселенной решали все. О, у них была своя Вселенная. Зона их общего комфорта, в которой они оба чувствовали друг друга хозяевами. Место, где они были на равных. Время, когда они могли быть вместе. И кусочек этой вселенной она, Бята, унесла с собой. В себе. В этих фотокарточках, что она сейчас бездумно перетирала в руках, болтая ногами, молотя сорокаметровый воздух. Будто пытаясь выместить на нем все охватившее ее разочарование. Что ему стоило сделать все правильно? Не делать каких-то странных намеков, не унижать, не давить на нее так сильно? Чего ему стоило просто быть собой? Чего стоило не рушить ее маленький, хрупкий, шаткий и так чутко выстроенный мирок из скорлупы? Чего ему стоило быть с ней? Быть её? Но Бык не сделал даже этого, оставаясь твердолобой скотиной. Зато при своей гордости! Ну хоть хватило смелости попытаться остановить! У Бяты что-то зловредное ворочается в голове каждый раз, как она думает о том дне, часе, минуте, когда он кончал ей в рот. Нет стыда, нет разочарования от поруганной чести. Есть злое удовольствие, потому что его лицо в тот момент, такое беззащитно-испуганное, стоило всех нервов. И если бы представилась возможность, Бята, ни секунды не раздумывая, снова бы встала перед ним на колени. Под Быка было удобно прогибаться. Он странным образом располагал к этому, но у Бяты и без него в тот момент проблем было – крыши выше. Ну и гордость еще, конечно. Куда без нее? И все-таки Бята была дурой. Круглой, сплошной, наивной дурочкой, которая с детства гналась за мнимой свободой, достигнув которой вдруг… разочаровалась. Настолько сильно, что в первые месяцы в новой стране, новой жизни и прочем «новом», хотела бросить все и вернуться домой. Под «родное» крыло «родного» батеньки. Но Гордость, опять-таки, не дала совершить вторую самую глупую глупость в жизни. Первая – влюбиться в своего учителя русского и литературы она без зазрения совести проебала, падая в этот омут с головой. И заткните пасти те, кто говорит, что она не любила! О, Боги, как она любила! Горячо и отчаянно. Но так, как умела. По-своему неуклюже, по-своему глупо и грубо, боясь поддаться. Потому что знала, куда это может ее привести. Во вторую такую же золотую клетку, выхода из которой точно не будет. Но она пошла ва-банк. Вскрыла карты и не проиграла, загребая все и сразу: чувства, свободу, деньги. И потерять это сейчас, когда все давным-давно налажено, выверено до секунды, она просто не могла. Поэтому Бята просто перетирала пальцами старую фотокарточку, перебирая в голове воспоминания, болтая ногами сорокаметровый воздух, будто пытаясь выместить на нем злобу за…