Конвейер неправильных желаний

— Ты ничтожество!.. — снова. Одно и то же! Снова и снова слышу одни и те же слова. Раз за разом. — Бесполезная! Ничтожная!.. — ущербная, грубая, невоспитанная. Да-да, мы это уже проходили! — Ты не такая, как Любочка!.. — ну, куда ж мне до твоей идеальной Любочки? Я не отцовская шавка, хоть и боюсь его до дрожи в коленях. — Игорь, она меня не слушает!.. — естественно! Зачем мне каждый день слушать одно и то же? Просто за семь лет научилась делать морду кирпичом и пережидать бурю, смотря чуть поверх её головы. — Инесса, — он лениво поднял глаза с газеты и устало посмотрел на нас, — оставь её, она потеряна для общества, — спасибо, папочка. — Но, Игорь, она же не слушается, не подчиняется! И глянь, что заявила: «Я поступаю в МГУ на романо-германский!». Ишь, задрала нос! Туда моя Любочка не смогла поступить, а ты и подавно! «Женщина, ты в мой аттестат или дневник заглядывала? Да я чёртова золотая медалистка! Мне уже за полгода до конца выпуска присылают приглашения в разные вузы! Это твою курицу с тройками никуда не взяли, а потом по залёту замуж выдали! Действительно, куда мне до твоей Любочки?!» — но я стойко промолчала, проглотив обиду и возмущение. Как и всегда... — Не смей меня игнорировать! — и звонкая пощёчина вырывает меня из раздумий. Я перетерплю. Смолчу. Но запомню. Навсегда. И придёт время, а оно придёт, и ты приползёшь ко мне за помощью, а я также холодно взгляну на тебя и отвернусь. — И чтоб из своей комнаты не выходила! Да больно надо! Под неприкрыто сожалеющими взглядами трёх горничных и кухарки поднимаюсь к себе. Мне не нужна ваша жалость! Я справлюсь! Отучусь, уеду отсюда и никогда больше не вернусь! Никогда! Чёрт побери, мне семнадцать чёртовых лет, а у меня ни друзей, ни парня! Да я даже целоваться не умею. Вообще! Зато умею искусно держать спину прямой и ходить ровно! Это мы умеем! И в совершенстве знаем этикет, ага. Пустышка. Ни больше, ни меньше. Кукла в руках умелых кукловодов. Инесса уже нашла мне мужа, и как только мне стукнет восемнадцать, меня отдадут в его полное владение. Да только восемнадцать мне будет в августе, а к тому времени меня тут уже не будет. Я всё решила! На часах уже одиннадцать вечера, пора ложиться. Завтра очень тяжёлый день: говорят, что придёт новый учитель русского! Надеюсь, очень хороший учитель, ибо русский один из приоритетных предметов! Мне его сдавать ещё. Завязав светлые волосы в слабый пучок, натянула на ноги любимые лёгкие чёрные пижамные штаны и улеглась в кровать, выключив свет. На первом этаже ещё шла ругань между Инессой и отцом. Это продлится ещё часа два. Не меньше. А я устала. Жутко устала. До смерти мамы отец был совсем другим. Он обожал меня и маму больше всех! А ещё коллекционировал бабочек. Разноцветных, красивых бабочек! Больших и очень маленьких. Синих, красных, розовых. Всевозможных! В плоских прозрачных коробочках эти прелестные создания висели на стенах библиотеки. И папа гордился своей коллекцией. Но после звонка конкурентов и мёртвой мамы на нашем пороге, он очень сильно изменился. Сжёг всех прелестных созданий, библиотеку, дом... И маму... Я успела спасти только коробочку с огромной тёмно-синей бабочкой, что до сих пор трепетно храню у себя в шкафу под лифчиками. А меня с тех пор ненавидел, потому что, с его слов, я словно её уменьшенная копия. А мама была самым добрым и светлым человеком. Но я её почти не помню. Только её любимое зелёное платье, в котором она как-то пошла с нами в парк. Да, и её смех! Этот замечательный, звонкий смех — всё, что от неё осталось. И маленький тоненький золотой браслетик, который я никогда не снимаю с правой руки. Я не помню даже её лица. Только звонкий голос, весело зовущий: «Бяточка, рыбка, иди завтракать!» Мамочка, мне так плохо... Я так скучаю... Эта тварь уничтожила все твои фотографии! Она не имела права, но отец не стал препятствовать, когда она залезла даже в мой телефон... И с такими самыми мрачными мыслями я и уснула. Встать с будильником, искупаться, высушить волосы, но не расчесывать, тем самым позволить им чуть завиться, будто с косами спала. Надеть белую, почти прозрачную блузку и заправить её в чёрную юбку с высоким, почти по грудь, поясом. Надеть чёрные чулки. Таково моё утро последние семь лет. Но я позволяю себе маленькое бунтарство: юбка до колена и чулки со стрингами. Раз в месяц, но иногда так хочется! Я знаю, что Инесса придерётся, отец наорёт, но я так хочу! Хоть раз! Один чёртов раз! На кухне уже хозяйничает Агата. Увидев меня, женщина отложила поварёшку и всплеснула руками: — Что ж эта змеюка творит, Беатрисочка? У тебя же вся щёчка красная! — точно, синяк остался. Я лишь пожала плечами, схватила любимое шоколадное печенье и спросила: готова ли машина для меня. — Нет, Беатрисочка, нет. Змеюка сказала, что не заслужила! Ты представляешь! Сама ничего не делает, только по клубам своим шатается, а приказывает! Агата вырастила меня. Знала и маму. Вообще в моём детстве она была очень старой, но, мне кажется, что с каждым годом она молодеет, ибо сейчас выглядит на все шестьдесят! И такая же бодрая. Помахав доброй кухарке, схватила пальто и выбежала на улицу, подставляя лицо холодному зимнему ветру. Волосы, почувствовав свободу, встали дыбом, весело отвечая ветру. Запахнув пальто, вышла за территорию батиной резиденции и направилась на автобусную остановку, что находилась в пятнадцати минутах от этого гадюшника. А школа встретила меня непривычным гомоном. Эх, до весны ещё долго, чего они орут, как коты... Весной. Бодро доцокав каблучками до раздевалки, скинула пальто и сапожки техничкам и, обув чёрные балетки, направилась в класс русского. Нам должны были представить нового учителя, и у меня руки тряслись от ожидания! Надеюсь, это будет женщина, знающая предмет. Добрая и понимающая! Эх, мечты! Зайдя в класс, заняла законную первую парту и, разложив учебники, стала ждать звонка. — Снова бомбит? — я даже на месте подпрыгнула! Ну вот что за странное создание? Милена Ростова. Это мой идеал. Бойкая, весёлая, грубая. Может всем высказать своё мнение. Не то, что я. Она не будет молчать и может дать любому в морду. — Ага, щека болит, — нехотя призналась я, прикасаясь к щеке. — Не трогай, давай я спрячу, — на что я лишь кивнула головой, и девушка удалилась к своей последней парте. Мы не друзья. Ни разу. Это взаимовыгодное сотрудничество. Она слушает мои душевные терзания и держит язык за зубами, а я работаю с ней в паре на всех проектах, лабораторных, контрольных и являюсь гарантией её хорошей оценки. Мы никогда не стремились перейти к дружбе. Каждую устраивало сложившееся положение дел: я знаю всё о ней, она — всё обо мне. Ни больше, ни меньше. Я могу позвонить ей среди ночи, после очередной истерики Инессы, а она, даже если будет с парнем, отложит дела и выслушает, может даже дать совет. Ни больше, ни меньше. Мила вернулась со своей огромной косметичкой и принялась прятать мои побои, что уже научилась делать мастерски, ибо не впервой. Пока девушка делала своё дело, я принялась разглядывать её, ловя себя на мысли, что снова восхищаюсь и даже немного завидую. На красивом лице разместились большие карие глаза, почти спрятанные под пушистыми ресницами, аккуратный нос и красивые, сейчас закусанные от усердия губы, а на правом плече прекрасные татуированные розы. Моя мечта. Кисточка аккуратно скользит по щеке, очень её щекоча, и я, не удержавшись, всё-таки почесала её, пока девушка отвернулась, ища ещё что-то. — Вот ведь, Бят, сказала же — сиди смирно! — ой, заметила. — Не, надо почесаться! — и устало вздохнула, но возможность отомстить не упустила: набрав на кисточку побольше пудры, она мазнула ей по носу именно в тот момент, когда я делала вдох, поэтому я сразу же начала чихать, чем несказанно развеселила девушку. — Всё, красотка! Я тебе глаза немного подвела. Поставила перед фактом и ушла восвояси. Н-да, за макияж мне влетит. Инесса, скорее всего, уличной шлюхой назовет. Ну, ничего, и не такое терпели. Звонок прозвенел уже минут восемь как, а мы все сидели одни в классе. Нифига себе учитель! Нельзя так опаздывать! — Слушайте, есть ведь правило, что если учителя пятнадцать минут нет, то можно свалить с урока, — сказал на весь класс Даниил. Если в трёх словах рассказать о нём, то он футболист, непроходимо туп и рыжий. — Ну вот ты и вали! — позволила её величество Сама Тупость Иона Донцова. Девушка-стереотип, ибо, если посмотреть на неё, то смело можно говорить: «Блондинка — это диагноз». — Ага, Карасев, ты чё вякаешь? Мы вот хотим на нового учителя посмотреть. Говорят, что он красавчик, — к нему повернулась Зарина Донцова. Тоже жертва стереотипа «все рыжие — стервы!», но это только крашеные! Знаю я одну рыжую. Так та, без вопросов, может обматерить человека так, что тот потом будет месяц ходить и заикаться. В этом вся Романова. Они с братом и семьёй живут с нами в коттеджном поселке, но немного дальше, да и видимся мы редко, хотя она очень дружелюбна ко мне, и мы ходили в один садик. Вот с кем, с кем, а с Романовой Ярославой я бы хотела подружиться! А в классе на момент моего ухода в себя образовались нехилые дебаты. Класс разделился на тех, кто за «свалить» и за тех, кто «учитель такой красавчик!» Я в любом случае останусь, ибо нельзя уходить с урока! Это неправильно! И опаздывать на двадцать минут тоже неправильно! Ожесточенный спор прервало раздраженное директрисовское «кхм-кхм!». Весь класс, как по команде, вернулся на своё место и даже приготовился внимательно слушать. — Итак, класс, прошу минуточку внимания! Я хочу представить вам племянника Ольги Викторовны — вашего учителя русского — которая по причине декрета была вынуждена покинуть нас, и её будет заменять этот молодой человек. Он учится в педагогическом университете, и это будет замечательная практика для него. И, кивнув нам, директриса величественно подняла голову и неспеша удалилась из класса. Молодой учитель, что при непосредственном начальстве стоял по стойке смирно, сейчас явно расслабился, позволил себе развязную ухмылку и закатал рукава идеально наглаженной рубашки до локтя. Высокий, я ему только до подбородка буду. Щетина, густые брови, светлые глаза, почти чёрные волосы — всё это так замечательно гармонировало в нём. Через рубашку проступали идеально отработанные мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. — Здарова! — весело сказал он и прошёл к своему месту, которое находилось напротив второго ряда. Вот у вас было такое, что вам даже как бы понравился человек, а после его единой фразы или мнения вам хочется просто рыдать от разочарования? Вот сейчас та же ситуация! Чёрт, кто додумался поставить такого, как он, к одиннадцатому классу? Покажите мне этого идиота! — Меня зовут Александр Андреевич, — он с той же развязной ухмылкой пробежался взглядом по классу, особенно долго задержав его на почти открытой груди одной из Донцовых, и сел за стол, закинув на него ноги в найковских кедах. Я просто задохнулась от возмущения: как он смеет так вести себя при учениках? — Здравствуйте, Александр, я Иона Донцова, — эта жертва краски для волос, демонстрируя убийственно короткую юбку, которую я сначала приняла за пояс, встала из-за парты. — А это моя сестра Зарина, тоже, кстати, Донцова. — Для тебя, сладенькая, я Александр Андреевич, и никак иначе. А теперь ответь на вопрос: ты где юбку потеряла, золотце? Донцова, пылая праведным гневом, попробовала натянуть ту самую юбку пониже. И оттянула почти до колена. Мать моя ведьма, где она её до этого прятала? — Ладно, класс, сегодня мы поговорим о чёрных дырах! — класс воодушевился, а я снова задохнулась от возмущения! Да кто он такой, что может менять заранее составленный план урока? Не выдержав, подняла руку, привлекая к себе внимание. Взгляд светлых глаз равнодушно скользнул по застегнутой по самое горло рубашке, и учитель кивнул, давая разрешение. — Александр Андреевич, а вы уверены, что пришли на тот урок? — чёрная правая бровь смешно поползла вверх, показывая непонимание моего вопроса. — Поясни... — и он начал нервно бегать глазами по журналу, видимо в поисках моей фамилии. — Громова Беатриса, — подсказала я. — Что ж, Громова Беатриса, — протянул он, как бы пробуя на вкус моё имя. — К чему такой вопрос? — К тому, что тема «чёрные дыры» явно из области физики, немного астрономии, а у нас, если вы не поняли, урок русского. И, не дождавшись разрешения, села на место. — Быть занудой плохо, Громова, — попыталась поддеть меня Зарина, я не хотела отвечать, хотела смолчать, как и всегда, но вот Милена, сидящая за задней партой, была явно другого мнения: — Ох, милая, если бы я сказала, что «плохо» в тебе, то это моё «плохо» не ограничилось бы размерами той чёрной дыры, что у тебя, кстати, между ног, — и шатенка, игнорируя откровенно шокированные взгляды всех присутствующих, отвернулась к окну и начала надувать огромный шар из арбузной жвачки. — Что ж, — новый учитель кашлянул в кулак, пытаясь то ли сгладить ситуацию, то ли пряча собственный смех — скорее и то, и другое — снова открыл журнал. — Давайте, для начала, познакомимся. И он начал называть фамилии, а ученики вставали и давали свою краткую характеристику. Донцова, которая Зарина, предварительно натянула юбку до колена, но расстегнула рубашку до пупка почти. Кстати, таким образом мы все узнали, что он у неё проколот. — Громова Беатриса, — и странная усмешка на губах. Чего он от меня ждёт? Что я начну юбку поднимать? Обойдётся! — Громова Беатриса Игоревна, семнадцать лет, увлекаюсь зарубежной литературой. И снова села без разрешения. — Громова, кто тебе разрешил садиться? — и снова эта лукавая, уже вызывающая нервное подергивание глаза, улыбка. Я снова встала, сцепив пальцы в замок. — Что-то скудненько как-то, Громова, не находишь? — насмешливо спросил он, с интересом разглядывая край моей юбки. — Не нахожу, — спокойно отвечаю я, запихивая расшатавшиеся нервы поглубже. — Громова, а тебя не учили, что хамить взрослым плохо? — не скрывая ехидства, спросил он, очень внимательно наблюдая за тем, как я стремительно бледнею. — Ха, а ей можно! Она же у нас золотая медалистка! Всё знает! Имеет богатенького папочку, — фыркнула Зарина, складывая руки на груди. Молодой учитель даже не счел нужным обращать на неё внимания, он очень пристально смотрел мне в глаза. Настолько пристально, что я от нервов начала комкать идеально наглаженную юбку. — Любимая группа, исполнитель? — быстро спросил он, а я уже была готова на всё, лишь бы Александр Андреевич перестал на меня так пристально пялиться! — Imagine Dragons, Мэрилин Мэнсон и Танир, — быстро выпалила любимых исполнителей, чем выдала себя с потрохами. — Неожиданно, — удивленно вздернул брови учитель, ещё раз окинул взглядом мою рубашку, вздохнул, как мне показалось, с сожалением, и потерял ко мне всякий интерес. Ахренеть. Нет, не так. Ах-ре-неть! Вот, да, так в самый раз. Да как так можно? Возмущённо посмотрев на это жалкое подобие преподавателя, упрямо и гордо вздёрнула подбородок и села на своё место. — Я тебя не сажал! — не отрываясь от созерцания декольте Ионы, сказал этот... Который строит из себя учителя, и мне пришлось подняться. И делала я это так, будто это я заставила его сказать это. И вот так вот простояла я до конца урока! Да что это вообще за придурок такой выискался? И чего он ко мне прицепился? Когда прозвенел звонок, у меня жутко затекли ноги, и достояла я целенаправленно в одной позе: самой горделивой, что была в моём арсенале. Собрав вещи в цветастый рюкзак, уже подходила к двери, когда учитель сказал: — Командир класса, останьтесь, пожалуйста. О, Вселенная, за что ты так со мной? Что я, терпеливая раба твоя, такое, мать твою, натворила, что ты так издеваешься, я бы даже сказала, стебёшься надо мной? Тяжело вздохнув, помахала перемене с едой ручкой и встала перед учительским столом. Сначала он полностью проигнорировал меня, потом я начала нервно стучать пяткой по линолеуму, от чего раздавались неприятные, но такие успокаивающие шлепки. Потом я уже не выдержала и со всей силы дернула журнал на себя, пытаясь привлечь внимание. Что, Вселенная, решила сегодня сдохнуть, но перед этим оторваться по-крупному? Ну почему на мне-то, а? Объясни! Пока я стояла, я видела только титульную сторону журнала, а когда дёрнула его, выпало содержимое: журнал для взрослых... Или просто грудастые тётки. Нервно сглотнув, наблюдаю за ошарашенным учителем и боковым зрением подмечаю в зеркале, что висит на соседней стене и где прекрасно я отражаюсь, что покраснела вся! То есть, вместе с шеей и ушами. О, Вселенная, третий раз спрашиваю: за что ты так со мной? И какой дебил, прости, хорошее воспитание, сказал, что это нелепое создание — учитель? — Громова, ты что себе позволяешь? — о, явление Христа народу, акт второй! — Так это, Александр Андреевич, вы сами попросили командира остаться, — я, как и мой голос, находилась на грани срыва. Только мой срыв был нервным. Пора начинать пить успокоительное. Романова как-то говорила, что есть у неё пара отличных таблеточек... Надо будет попросить горсть отсыпать. — А-а, — меня эта похабная ухмылка в дрожь вгоняет! — Так что вы хотели? — мама всегда говорила, что с психами надо разговаривать спокойно, а то мало ли? А вот этот индивид явно является частым клиентом данных заведений. Хотя, по-моему, скоро я сама туда отправлюсь. Вот как такой чужой, нелепый, увиденный мною впервые человек смог довести меня до истерики, дрожи в руках и заикания? — Ничего такого, мне просто нужно, чтобы кто-нибудь заполнил за меня журнал, а то мне откровенно впадлу, — и, собственно, вышеупомянутая документация улетела в меня, а сам учитель вернулся к просмотру журнала, снова полностью игнорируя меня. Вся красная — от кончиков ушей до ноготков на ногах — я села на первую парту, прямо напротив него, открыла страничку русского и принялась аккуратным витиеватым почерком списывать имена и фамилии. Ох, я прям чувствую всеми способными чувствовать местами, что ничем хорошим это не обернётся! Хотя, может, и обернётся. Кто знает?! Эу, Громова, ты хоть сама поняла, какую глупость подумала? Тебе главное — медаль получить, а дальше «Оревуар, господа, встретимся на ваших похоронах!» Ни больше, ни меньше! И именно с такими решительными мыслями я продолжила заполнять журнал.