Путь

Мягкий перестук колес — один из самых умиротворяющих звуков на Земле. По крайней мере, этой ночью Мидориме Шинтаро кажется именно так. Впрочем, полумрак тесного купе с пересекающей его лунной дорожкой, легкая качка, едва заметное чувство скорости и отчетливое ощущение усталости во всем теле усыпляют ничуть не меньше. Но самым успокаивающим фактором служит сейчас один только взгляд на человека, спящего на полке напротив. Они сейчас так близко, что даже отсутствие очков не мешает различать едва ли не все детали. Мидорима просто не может не любоваться им после всего, что сегодня произошло, и даже просто отвести глаза почти проблематично. Чуть угловатая фигура, очертания которой не может скрыть тонкая ткань одеяла, кажущиеся обманчиво хрупкими ключицы, удивительно бледные в лунном свете, мягкий изгиб шеи с мерно бьющейся жилкой пульса… И лицо, определенно самое прекрасное лицо в целом мире: тонкие губы, по-прежнему слегка припухшие от недавних поцелуев; совершенно гладкий, без сосредоточенных морщинок, лоб; легкие, едва заметные тени от ресниц на щеках; еще не успевший до конца сойти румянец… Даже при самом большом желании забыть эту ночь одного взгляда на Такао было бы достаточно, чтобы отказаться от этой невыполнимой затеи. Но Шинтаро и не собирался это забывать, напротив, он как можно четче восстанавливал в сознании события пролетевшего вечера и ночи, чтобы навсегда запечатлеть их в памяти. Вся эта история начиналась вполне невинно, и предположить, как все развернется, Мидорима не мог даже в самых своих смелых фантазиях. Как и всегда, причиной того, что он на долгое время оказался вместе с Такао в замкнутом пространстве купе поезда, был баскетбол. Очередной летний лагерь на сей раз, вопреки традиции Шуутоку и для разнообразия, было решено провести неподалеку от Идзумо, где у одного из новичков команды, Маэды, дядя управлял небольшим пансионатом на побережье. Конечно, от Токио до туда путь был неблизкий, однако все затраты на дорогу должны были окупиться за счет того, что плату за проживание благодаря любви хозяина к своим родственникам с них брали совершенно символическую. Впрочем, на самолете дорога не должна была отнять больше пары часов. Однако, что совсем не удивительно, для Мидоримы все с ног на голову перевернул Такао. Тот устроил ему чуть ли не сутки ежеминутного нытья на тему того, что это такой замечательный повод впервые в жизни для него прокатиться на ночном поезде. Возможность добраться до места на самолете Ястреб отклонил напрочь. Разумеется, выбора как такового у Шинтаро не было, ведь его друг был способен убедить его в чем угодно, если уж ему что-то сильно втемяшилось в голову. И в итоге они оба заказали билеты в двухместное купе второго класса на ночной поезд Токио — Идзумо. Пожалеть о своем решении Мидорима успел уже практически сразу же после того, как они сели на поезд. Пожалуй, все было бы не так уж и страшно: купе оказалось вполне приличным, и перспектива провести ночь в таком помещении была вполне приемлемой, если бы не одно но. Энтузиазм Казунари по поводу обследования им еще одной бытовой ниши его родной страны был слишком уж шумным. А в условиях замкнутого пространства площадью всего несколько квадратных метров избежать его было решительно невозможно. В итоге после пары раздраженных замечаний — разумеется, проигнорированных или же вовсе не услышанных — Мидорима просто растянулся на полке с любимой книгой в руках, молясь всем мыслимым и немыслимым богам о том, чтобы это стихийное бедствие наконец-то заткнулось. Как ни странно, это сработало. Примерно спустя полчаса Такао последовал его примеру, только вместо книги у него средством убийства времени служил плеер, тяжелые басы из которого пусть и немного, но просачивались сквозь профессиональные, судя по всему, наушники. Но это звуковое сопровождение было куда лучше, чем постоянная и практически бессмысленная, на вкус Мидоримы, болтовня. Правда, Шинтаро слегка смущало непривычно задумчивое выражение лица его напарника и смутное предчувствие, что тот затих лишь из-за того, что что-то замышляет. Но куда проще было списать все на внезапно разыгравшуюся паранойю, тем более что верный гороскоп не сулил ему на этот день ничего угрожающего, напротив, рейтинги Раков были высоки как никогда. Так что Мидорима в конце концов сумел заставить себя расслабиться и окончательно погрузился в сюжет книги. Еще спустя примерно час, когда за окном практически стемнело и света в купе потихоньку начинало не хватать для чтения, Такао неожиданно присел на полке и щелкнул выключателем на пульте, вмонтированном в стену. Шинтаро на миг зажмурился от яркого освещения, после чего недоумевающе посмотрел на друга. Тот встретил его взгляд широкой улыбкой и пояснил: — Шин-чан, время ужинать! — и тут же, не дожидаясь ответа, достал из сумки пару коробочек с бенто. — Раз мы едем на поезде, значит, мы должны попробовать экибен, я как раз на вокзале купил. Не отказывайся, я же знаю, что дома ты так и не поужинал, — с этими словами он поставил обе коробочки на небольшой столик у стены и приглашающим жестом махнул в сторону Мидоримы. Тот не стал возражать, лишь сейчас осознав, что действительно голоден. — Приятного аппетита, — тихо пожелал он, присаживаясь за столик и разламывая палочки. Такао эхом повторил его слова, и на какое-то время в купе воцарилась практически полная тишина, прерываемая лишь звуками еды. Вопреки немного пессимистичным ожиданиям Шинтаро, экибен оказался весьма и весьма вкусным: разнообразные овощи, традиционный рис, рыба и омлет были великолепно приготовлены и прекрасно сочетались друг с другом. Этот факт неожиданно поднял ему настроение, так что по окончанию ужина Казунари выпала довольно-таки редкая возможность созерцать вполне искреннюю улыбку аса Шуутоку. — Спасибо, — поблагодарил он, когда последние зерна риса были съедены, закрыл коробочку и отложил палочки. Его напарник почти зеркально повторил его слова и движения, сопровождая все это яркой улыбкой. — Вкусно было, Шин-чан? — голос Казунари сейчас звучал почти насмешливо, но как-то удивительно заботливо. Совершенно некстати у Шинтаро возникла мысль, что подобными вопросами, равно как и общим своим видом в полосатой юкате, выдаваемой всем пассажирам, его друг до крайности напоминает заботливую женушку. Он чуть мотнул головой, отгоняя неуместно яркую аналогию, после чего кивнул. — Вполне. По крайней мере, лучше, чем ты тогда готовил, — вместе с прошлой ассоциацией пришло и воспоминание о том случае, когда в один воскресный день Такао заявился к нему домой, чтобы приготовить завтрак. От очередной безумной идеи в итоге пострадала в первую очередь кухня дома Мидоримы, но и результат съедобным назвать можно было с большой натяжкой. — Как грубо, — рассмеялся на это Ястреб, после чего, неожиданно замолкнув, внимательно посмотрел на напарника, чуть прищурившись. Хитрое выражение серых глаз заставило Шинтаро на мгновение занервничать, а потом и вовсе отвести взгляд, хотя он и сам не понимал, почему его это так встревожило. Избегая столь странного ощущения, Мидорима не стал заострять внимания на необычном поведении друга и лишь вернулся на свое прежнее место, вновь взяв в руки книгу. Вот только в планы Такао общение его напарника с источником знаний, по всей видимости, не входило. Миновала буквально пара минут, когда Шинтаро осознал, что сосредоточиться на тексте ему совершенно не удается. Взгляд совершенно непроизвольно соскальзывал на Такао, который сидел, обхватив себя руками, и смотрел на противоположную стену. Отчего-то возникло какое-то странное тревожное чувство: что-то определенно было не в порядке. И это ощущение практически тут же подтвердилось удивительно тихими словами, которые почти заглушил шум поезда: — Шин-чан, мне страшно, — Такао наконец поднял взгляд, глядя как-то почти жалобно. Мидорима вздрогнул от неожиданности, после чего недоуменно покосился на друга, подавив настойчивое желание проверить у того температуру. — Чего? Ты в своем уме, Такао? Что тут вообще может быть страшного? — Мидорима вполне допускал, что это была всего лишь неудачная шутка, слишком уж нетипично для его напарника прозвучали эти слова и этот тон. Однако, пристальнее вглядевшись в лицо Казунари, он увидел лишь серьезность. Тот действительно выглядел испуганным, и на юмор или даже просто актерскую игру происходящее не походило совершенно. Одно отсутствие привычных лукавых искорок в серых глазах говорило о многом. — Тут слишком тесно, — практически не добавляя громкости, ответил Такао, и на миг Шинтаро показалось, что его голос дрогнул. Он не верил своим ушам — что-что, а подобной неуверенности от своего вечно активного друга он ожидать не мог никак. А тот тем временем продолжил, — Мне кажется, что скоро тут кончится весь воздух. Шин-чан, я не знал, что такое может казаться, — сейчас он глядел почти отчаянно, и в глубине души Шинтаро что-то леденело и переворачивалось. Сейчас он серьезно беспокоился за душевное здоровье своего напарника. Однако на его манере речи это нисколько не сказалось. — Не говори глупостей. В поезде есть кондиционер. И вообще, у тебя никогда раньше не проявлялось приступов клаустрофобии, и я не вижу причин, чтобы им вдруг возникать именно здесь, — Мидорима строго глянул на Такао, будто надеясь, что одного его взгляда хватит, чтобы вернуть все на круги своя. — Да, я знаю. Но мне правда страшно, — выражение лица Ястреба вполне подтверждало его слова. Его глаза казались непривычно большими, губы были чуть поджаты, и меж бровей залегла вполне заметная складка. От этого зрелища Шинтаро было определенно не по себе. — Очень. Прости, — Такао закрыл лицо руками, и сердце Мидоримы пропустило удар из-за очевидной беззащитности этого жеста. — Шин-чан… Обними меня, пожалуйста. Если ты будешь рядом, мне будет спокойнее, — еще тише, почти на грани слышимости, добавил он, глядя на друга сквозь щель между пальцами. Шинтаро всегда поражала в напарнике эта его способность перескакивать на тему, которая вроде бы никак логически из предыдущей не вытекала. А уж сейчас эта полностью лишенная, на его взгляд, логики просьба и вовсе на какое-то время вогнала его в ступор. Он лишь ошарашено хлопал ресницами, пытаясь понять, все ли у него в порядке со слухом. Когда же он наконец признал, что услышанное не было галлюцинацией, он подозрительно глянул на Такао, пытаясь понять, не разыгрывают ли его. Но эмоции Казунари выглядели слишком искренними. И потом… Мидорима почти с удивлением понял, что эта просьба не вызывает в нем никакого внутреннего протеста. Наоборот, при мысли о том, что он может просто взять и обнять своего напарника — разумеется, только для того, чтобы его успокоить! — на душе отчего-то теплело. — Я и так рядом, идиот, — проворчал он чисто для проформы, поднимаясь с полки и пересаживаясь к Такао. Немного помедлив, Шинтаро неуверенно приобнял друга за плечи, ощущая, как от очевидной нелепости и неловкости ситуации краснеют щеки. — Тебе полегчало? — поинтересовался он практически сразу, отводя взгляд куда-то за окно. Улыбку Казунари его напарник не увидел, а скорее почувствовал, когда тот доверчиво положил голову ему на плечо и слегка кивнул. — Полегчало, — голос Такао прозвучал куда живее, чем раньше. Он все же не рискнул обнять Мидориму в ответ, но пока, похоже, ему хватало и этого. — Спасибо. От этого тихого слова ас Шуутоку покраснел чуть сильнее и ничего не ответил, пытаясь убедить себя в том, что сидеть так — совершенно нормально. И именно из-за того, что смотреть на Казунари он избегал, его довольной лисьей улыбки он так и не заметил. Медленно тянулись минуты. Мидорима по-прежнему смотрел в окно, за которым мерцала огнями пригородов, похожими на сияние редких из-за смога звезд, ночная темнота. Он слышал тихое дыхание напарника и отчетливый стук его сердца, ощущал теплую тяжесть его головы на своем плече, и от всего этого ощутимо нервничал — все-таки, никогда еще его прикосновения к другу не были столь длительными и столь… интимными, что ли. Казалось, его нервозность медленно заполоняет все пространство купе, заставляя даже самый воздух чуть дрожать от напряжения. Но Такао молчал, не торопя и ничего больше не прося, и потихоньку этот страх физической близости начинал отпускать. Шинтаро все же дал себе осознать тот простой факт, что в этих объятиях для него нет ничего неприятного. И от этого знания его поначалу напряженное тело постепенно расслаблялось. Через какое-то время Мидорима все-таки чуть повернул голову, глянув на умиротворенное лицо Такао. Его глаза были прикрыты, а по губам блуждала легкая мечтательная улыбка, и, вдобавок, он едва слышно довольно посапывал, явно пребывая где-то в иных, лучших мирах. Это зрелище просто не могло не заставить Шинтаро умиленно улыбнуться, правда, практически сразу же он стер с лица эту улыбку, совершенно не желая, чтобы напарник ее заметил. Повинуясь невнятному желанию, он чуть ближе привлек Такао к себе и опустил свободную, правую руку на ладонь друга, едва ощутимо переплетая их пальцы. Все же ему хотелось почувствовать Казунари чуть сильнее и в то же время не переступать рамки, которые так отчетливо рисовались его воображением и принципами. Такао на это издал тихий удивленный звук, но даже не стал открывать глаз, по-видимому, попросту боясь спугнуть так неожиданно раскрывшегося напарника. И Мидориму это вполне устраивало. Он в свою очередь закрыл глаза и окончательно расслабился, наслаждаясь умиротворяющей атмосферой и чувством тепла, шедшим от друга. В отличие от пальцев самого Шинтаро, ладонь Казунари была теплой, почти горячей, и возможность греться об нее представлялась странно-восхитительной. Эта идиллия длилась довольно долго, и под конец у Мидоримы появилось странное чувство, что они, как мушки в древнем янтаре, завязли в этом мгновении, теплом и сладком. Будь это действительно так, у него бы, вопреки обыкновению, не нашлось бы никаких возражений. Однако все имеет свойство заканчиваться. Вот только повод вырваться из этого мига его абсолютно поразил, хотя, наверное, и был закономерен. Шинтаро почувствовал, как Такао чуть повернул голову, а в следующий момент ощутил на своей шее легкое дыхание и, мгновение спустя, едва ощутимый поцелуй. Тело отреагировало будто само собой: Мидорима мгновенно отшатнулся, разрывая объятие, однако ладонью лишь сильнее сжал пальцы Казунари — до боли, едва ли не до хруста, не давая делать лишних движений. — Такао, что ты делаешь? — задал он, пожалуй, самый банальный в этой ситуации вопрос. Голос Мидоримы был совсем хриплым, но звучал до крайности напряженно, будто натянутая струна, тронешь — порвется. Он не ожидал от напарника подвоха до этого момента, и, быть может, именно из-за этого отреагировал так остро. Впрочем, в глазах Казунари совсем не было страха. Он даже не поморщился от сжимающих, как тиски, пальцев друга, и лишь полунасмешливо-полупечально улыбался. — Соблазняю тебя, Шин-чан, неужели не понятно? — фыркнул он в ответ, после чего потянулся к перебинтованным пальцам левой ладони Шинтаро, успокаивающе начиная их поглаживать. У Мидоримы не нашлось сил отдернуть руку. — Тебе же самому этого хочется, признайся, — вкрадчиво добавил он, буквально гипнотизируя пристальным взглядом чуть прищуренных в предвкушении серых глаз. Ответа Такао так и не дождался, но под его легкими прикосновениями нервная дрожь, бившая Мидориму, медленно проходила. Мысли, короткие и тревожные, птицами метались в голове, и отловить даже одну из них представлялось почти подвигом. Сердце билось быстро и неровно, будто подчеркивая охвативший его страх, совершенно иррациональный. Однако уверенный тон Такао и мягкое скольжение его пальцев, распространявшее по коже мурашки, потихоньку возвращали способность мыслить трезво, успокаивали. И вскоре Шинтаро уже удивлялся собственной не особо-то адекватной реакции. В конце концов, особых поводов для страха у него не было. Ситуация лишь помогала ему понять и облечь в слова собственное отношение к Такао, которое до этого казалось чем-то само собой разумеющимся. Тот всегда был рядом с ним, был едва ли не самым близким человеком, который всегда умел поддержать, и уже одно то, что Мидорима позволял ему быть с собой рядом, было показателем. Правда, Шинтаро вполне устраивали подобные взаимоотношения, и он никогда не задумывался над тем, чтобы переводить их на новый уровень. Однако… Раз уж Казунари проявил подобное желание, у него не было никаких причин, чтобы этому возражать. Разве что вполне естественный страх перед физической близостью, но его, пожалуй, можно было преодолеть. Железная хватка на ладони Такао все слабела и слабела по мере того, как это осознание наполняло разум Мидоримы. И, когда его пальцы окончательно разжались, Казунари, будто увидев результат внутренней борьбы на дне зеленых глаз, тепло улыбнулся и, обхватив его за шею, притянул напарника к себе, целуя сухие губы, о которых уже так давно мечтал. Поначалу легкое, почти невинное прикосновение теплых губ, вопреки смутным опасениям Шинтаро, вовсе не было неприятным или противным, скорее даже наоборот. Он машинально прикрыл глаза, подаваясь чуть вперед, и, немного помедлив, все же без особой уверенности приобнял Такао за талию, сокращая и без того малое расстояние между ними. Напряженно сжатые губы наконец чуть приоткрылись, чем Казунари не преминул воспользоваться, с готовностью углубляя поцелуй. Надо отдать ему должное, целовался он просто превосходно: легкие, дразнящие движения его языка буквально взрывали нервные окончания новыми, непривычными, но такими сладкими ощущениями, заставляя забыть обо всех предыдущих сомнениях. Целоваться с Такао оказалось действительно потрясающе, и, если бы не ограниченный запас кислорода, Мидорима бы наверняка попытался все же перехватить инициативу, самому распробовать все оттенки вкуса своего напарника. Впрочем, время у них еще было. Когда Такао наконец отстранился, его дыхание было совсем неровным, а стук сердца, казалось, можно было ощутить, даже не прикасаясь. Или это так стучала кровь в висках Мидоримы? Ответа он не знал. Гораздо больше его сейчас беспокоил едва ли не торжествующий огонек в глазах друга и довольная, как у предвкушающего пиршество кота, улыбка. Казунари медленно, будто собирая его вкус со своих губ, облизнулся, и сердце Шинтаро вновь пропустило удар. Его действительно совершенно бесстыдным образом соблазняли. И результат Мидорима уже мог почувствовать, хотя бы в том, как горели его щеки, не говоря уже о странном тепле, медленно собирающемся где-то внизу живота. И лгать самому себе смысла уже не было совершенно. Такао неожиданно протянул ладонь к стене и щелкнул выключателем, погружая купе в темноту ночи. Впрочем, света луны вполне хватало, чтобы видеть практически все детали происходящего. После этого он потянулся к лицу друга и осторожным жестом стянул с его носа очки, отложив их в сторону, а затем придвинулся чуть ближе, пристально вглядываясь в лицо Мидоримы. Он был слишком близко, и Шинтаро уже почти было открыл рот, чтобы об этом сообщить, но его перебил тихий вкрадчивый шепот: — У тебя потрясающие ресницы, Шин-чан, — Казунари улыбался, глядя на то, как смущенно отвел взгляд его друг после этих слов. — Правда-правда, длинные такие. Так и хочется поцеловать, — правда, свои слова воплощать в жизнь он не стал, вместо этого лишь мягко, бережно провел пальцем по в тот же миг закрывшемуся веку. Перед глазами Шинтаро все плыло, и не от плохого зрения даже, а от столь теплых прикосновений, в которых отчетливо скользила нежность, и от слов, так просто срывающихся с губ Такао. А тот и не думал останавливаться, продолжая смущать его еще больше. — А пальцы? Знаешь, Шин-чан, по-моему, прятать от людей такие великолепные пальцы — просто преступление, — будто окончательно поверив в свою полную безнаказанность, Такао обхватил обеими ладонями левую руку Мидоримы, мягко скользя подушечками пальцев по грубой ткани бинтов. — Я даже на играх иногда не могу сосредоточиться, глядя, как ты этими невозможными пальцами бросаешь… Ты позволишь мне освободить их? — он пристально, умоляюще глянул в глаза напарника, и Шинтаро, будто завороженный этим шалым взглядом, лишь медленно кивнул. Лишиться последней, пусть и совсем иллюзорной границы своего личного пространства? Сейчас он мог позволить Казунари и не такое. Слишком уж часто билось сердце, слишком близко сидел Такао и слишком сильным было это странное ощущение полной невозможности сопротивляться тому, что делал сейчас его друг. Невозможности и нежелания. В ответ на этот легкий кивок Такао улыбнулся еще ярче, после чего мягко подцепил краешек бинта на большом пальце и неторопливо принялся его разматывать. Было немного щекотно, но весьма приятно — кожа, привыкшая к плену бинтов, была до крайности чувствительной к прикосновениям, в особенности таким нежным. А уж когда Казунари, не сдержавшись, легко провел языком вдоль всего пальца, мягко посасывая, в мозгу Шинтаро и вовсе что-то перемкнуло. — Такао, — предупреждающе произнес он, не до конца, впрочем, уверенный, что напарника действительно стоит останавливать. Тот в ответ лишь лучезарно улыбнулся и, запечатлев на самом кончике пальца мимолетный поцелуй, принялся оправдываться: — Прости, Шин-чан, но удержаться совершенно невозможно. Знал бы ты, сколько я мечтал так сделать… — пользуясь тем, что Мидорима не спешил вырывать руку, Казунари продолжил медленно избавлять изящные пальцы друга от бинтов, мягко поглаживая обнажающуюся кожу. Шинтаро не нашелся, что на это ответить, и лишь чуть откинул голову, позволяя Такао творить все, что ему вздумается. Все же эти прикосновения продолжали оставаться до безумия приятными. И даже когда последняя полоска бинтов была отложена на стол, Ястреб и не подумал остановиться, покрывая бледные пальцы Мидоримы множеством поцелуев, вслушиваясь в его сбивчивое дыхание. Зрелище это казалось Шинтаро практически непристойным и в то же время странно завораживало, не давая отвести взгляд. И за всем этим он как-то даже пропустил момент, когда ладонь Такао скользнула к поясу его юкаты, ненавязчиво распуская тугой узел и позволяя ее полам распахнуться. Взгляд Казунари, пристальный, откровенно восхищенный, чувствовался всей кожей, заставляя Мидориму невольно напрягаться. Он совершенно не привык быть вот так вот полностью открытым другому человеку, пусть даже этим человеком был Такао. И дело было даже не в самом факте, что он сидит перед напарником почти обнаженным — в конце концов, в душе после тренировки они оба видели и не такое — а в том, как он смотрел. В живой ртути глаз Ястреба сейчас читалось отчетливое желание, и Шинтаро было банально страшно становиться объектом столь неподдельного вожделения. — Расслабься, Шин-чан, — тихо посоветовал ему Такао, которому, похоже, слегка поднадоело подобное нервное состояние друга. — Раз уж ты не вдарил мне по лицу с самого начала, то не стоит сейчас из себя строить невинную девицу, — с этими словами он мягко, ласкающее скользнул ладонью по груди Шинтаро, будто бы невзначай царапнув сосок, наблюдая за реакцией. Мидорима выдохнул сквозь сжатые зубы, явно не желая показывать признаков собственного удовольствия, после чего неожиданно криво усмехнулся и кивнул. — Просто заткнись и действуй, — проговорил он немного хрипло, безотрывно глядя на напарника, который на это лишь удивленно присвистнул и согласно улыбнулся. Конечно, Такао вряд ли мог так просто упустить возможность лишний раз посмущать своего любимого друга, однако сейчас его конечная цель была куда важнее мимолетных подколок. Так что дальше он постарался делать все молча. Шинтаро же, будто подтверждая свои слова и свою готовность к дальнейшему, довершил начатое Такао, спустив ткань юкаты со своего плеча и позволив ей мягко соскользнуть на полку, после чего, приподнявшись, отодвинул ее в сторону, чтобы не мешалась. Пусть некоторая неловкость в его движениях еще и присутствовала, Мидорима явно не собирался менять принятого решения, продиктованного в первую очередь медленно, но верно нарастающим возбуждением. Казунари следил за его действиями с легкой, почти хищной улыбкой. Его губы едва заметно шевелились, и Мидорима каким-то шестым чувством угадывал, что это — отзвуки тех восхищенных комплиментов, которые тот не может сдержать до конца, хотя и обещал молчать. В качестве компромисса Такао наконец просто притянул его к себе, легко целуя несопротивляющиеся губы, после чего, последовав завету друга, продолжил активничать. Медленно спустившись поцелуями по так соблазнительно подставленному изгибу шеи, Казунари двинулся дальше, неторопливо зацеловывая открывшееся перед ним тело, следуя только ему одному понятным маршрутом. Шинтаро закусил губу, откинувшись на холодящую спину стенку купе, и прикрыл глаза. Поцелуи Такао были чуть влажными, слегка щекотными, но одновременно очень, очень возбуждающими. Все его мироощущение трещало по швам, и собственная реакция по-прежнему почти пугала. Но расслабиться под этими дразнящее-приятными прикосновениями было на удивление легко. В любом случае Мидорима знал, что его друг просто не может причинить ему никакого вреда. — Шин-чан вкусный, — послышался насмешливый голос где-то в районе его живота, и Шинтаро приоткрыл глаза, почти с раздражением глянув на поднявшего голову Такао. По-видимому, надеяться, что тот сможет удержаться от болтовни даже в такое время, не стоило совершенно. — Все-все, молчу, — поспешно протянул Казунари в ответ на этот взгляд и, не давая Мидориме времени опомниться, провел языком широкую дорожку до самой границы нижнего белья, отчего все раздраженные мысли мигом улетучились из затуманенного сознания Шинтаро. Ощущение было слишком ярким, и он попросту не смог заставить себя сдержать первый томный выдох удовольствия, почти стон. Контроль был окончательно потерян, и звук показался Мидориме почти жалобным и каким-то совсем беззащитным. И, похоже, Такао тоже это заметил и резко выпрямился, неожиданно пристально вглядываясь в чуть затуманенные возбуждением глаза друга. — Ты же понимаешь, что я собираюсь сделать, правда ведь, Шин-чан? — серьезно поинтересовался он, не прекращая, впрочем, мягко поглаживать самый низ живота Мидоримы. — Я хочу заняться с тобой любовью, по-настоящему, и я не смогу остановиться, если сейчас продолжу. Но хочешь ли этого ты, Шин-чан? Готов ли довериться мне до такой степени? — в серых глазах Такао Мидорима отчетливо видел желание получить положительный ответ, однако эти его слова действительно глубоко проникли в сознание, слегка отрезвляя и заставляя задуматься над тем, что он должен был ответить. Казунари было важно, чтобы он сам согласился на все, что произойдет дальше, и Мидорима просто не мог обмануть его желаний. И все же… Посмотрев на ситуацию более-менее трезво, Шинтаро не мог не чувствовать некоторой несвоевременности столь стремительного развития событий. И только поэтому он, чуть поколебавшись, все же покачал головой: — Нет. Но это не значит, что я не хочу тебя, — поспешно добавил он, заметив краткую вспышку отчаяния во взгляде напротив. Подбирать нужные слова оказалось мучительно трудно, однако Мидорима был твердо намерен все-таки облечь свою мысль в слова. — Просто это совсем не то место. Я не думаю, что нам стоит оповещать о своих желаниях весь поезд. Да и тут будет попросту неудобно, — Мидорима искренне надеялся, что его действительно поймут именно так, как нужно. И, к его вящему облегчению, после тихого разочарованного вздоха Такао слегка кивнул и улыбнулся. Все-таки слова Шинтаро содержали вполне серьезную установку на будущее. — Хорошо, как скажешь. Но, — тут взгляд Казунари вновь стал каким-то чересчур хитрым, так что Мидорима буквально кожей ощутил подвох, — ты же позволишь мне немного помочь тебе с этим? — ладонь Такао красноречиво легла на вполне заметно выпирающий бугорок в районе паха напарника, возбуждая еще сильнее. Мидорима вновь чуть покраснел и мотнул головой. — Вообще, я просто собирался сходить в душ. В конце концов, это общественное место, Такао, и я действительно не хочу, чтобы кто-то нас слышал, — он отвел руку Казунари в сторону и, подтверждая свои слова, потянулся в сторону откинутой юкаты. Однако сделать это ему не дали, вновь притянув к себе и легко поцеловав. — Не парься ты так, Шин-чан, — в глазах Такао определенно плясали бесенята. Он легко поднялся с полки и, подойдя к двери, повернул ручку замка, как бы отгораживая их от всего остального мира. — Нам никто не помешает, — вкрадчиво добавил он, сделав шаг обратно к Мидориме. Он буквально завораживал этим своим пристальным, совершенно бесстыдным взглядом. Вдобавок ко всему Казунари прекрасно понимал, какое впечатление производит, поэтому вновь нарочито медленно облизнулся, неотрывно глядя на Шинтаро и как бы намекая. И тот сдался, выражая свое поражение тихим, полным возбуждения выдохом сквозь сжатые губы, и протянул руку навстречу напарнику. Такао приблизился вплотную к Мидориме и, нисколько не колеблясь, опустился на колени у его ног. Хватило одного лишь символического прикосновения к внутренней стороне бедра, чтобы Шинтаро сам понимающе раздвинул ноги шире, позволяя Казунари устроиться поудобнее, и закрыл глаза, растворяясь в предвкушении. Теплые пальцы Такао легко оттянули резинку трусов, чуть приспуская ее, и Мидорима слегка приподнялся, позволяя избавить себя от последней детали гардероба. Несколько секунд Такао просто смотрел на покачивающийся перед его лицом возбужденный член друга, чуть опаляя его прерывистым дыханием, после чего легонько поцеловал головку, как бы примеряясь к дальнейшим действиям. Мидориму чуть ли не подбросило на месте от прошедшегося по нервам удовольствия, и он едва удержался от чисто инстинктивного желания податься вперед, продлевая контакт. Все же он определенно не собирался ни к чему принуждать. Однако его ладонь помимо воли легко опустилась на макушку друга, зарываясь в жестковатые пряди, будто подстрекая к продолжению банкета. По губам Такао на миг скользнула улыбка, после чего он все же осторожно вобрал член в рот, совсем неглубоко и не торопясь. Ему, похоже, просто не хватало опыта, но Мидориме определенно было достаточно. Он тихонько простонал что-то невнятное, закусив губу почти до крови, стараясь заглушить звуки, однако это не помогало совершенно. Особенно когда Казунари, немного освоившись, заглотил чуть глубже и начал легонько посасывать, старательно пытаясь создать подобие вакуума. Его глаза были чуть прищурены от удовольствия, однако Шинтаро этого не видел — боялся, что одного зрелища ему хватит, чтобы позорно быстро кончить. И ощущений-то было вполне достаточно — влажное тепло чужого рта, скольжение чуть шершавого языка и давление губ ощущались чем-то куда более приятным, чем простые прикосновения собственной ладони, которыми Мидорима привык сбрасывать напряжение. А уж осознание того, что ему по доброй воле делает минет его друг… Это было почти слишком. — Такао, — тихо, чуть вибрирующим от наслаждения тоном протянул Мидорима, как бы предупреждая и прося остановиться, однако Такао даже не обратил на это внимания. Напротив, он лишь ускорил движения, помогая себе ладонью — все же размер Шинтаро не позволял ему полностью заглотить член, несмотря на все старания. Но Такао это нисколько не смущало, он искренне хотел доставить напарнику удовольствие, и никакое неумение не было ему помехой. Громкий, на полтона выше обычного стон Мидоримы разнесся по купе, став своеобразным сигналом, и Казунари чуть плотнее сжал губы, ощущая выплескивающуюся в самое горло теплую жидкость. Он поднял голову, стараясь до мельчайших подробностей запечатлеть искаженное оргазмом лицо Мидоримы, а тот лишь слегка дрожал, закрыв глаза и ощутимо закусив губу. Пожалуй, так хорошо Шинтаро не было еще никогда. Он назвал бы эту мысль банальной, если бы у него сохранилась хоть какая-то способность мыслить. Однако в голове был лишь тяжелый мутный вакуум, а по телу все еще бежали мурашки постепенно отступающего оргазма. Он медленно открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд и придти в себя, однако перед взором лишь плясали изумрудные пятна. Сердце билось быстро и неровно, только усугубляя ощущение полного опустошения, так что Мидориме потребовалась еще пара минут на то, чтобы хоть как-то начать осознавать происходящее. Первым, что он увидел после этого, была довольная улыбка Такао. С уголка его рта все еще тянулась тоненькая белесая ниточка спермы, а глаза сверкали шало и пошло. Он продолжал стоять на коленях перед Мидоримой, опустив ладони на его бедра и вглядываясь в его лицо, и, стоило ему только увидеть осмысленное выражение в глазах друга, он лукаво поинтересовался: — Тебе понравилось, Шин-чан? — во взгляде так и читалось продолжение фразы в стиле: «Я старался», однако, по счастью, он ее так и не высказал. Однако и самих этих слов было достаточно, чтобы Шинтаро слегка покраснел и после небольшой паузы малость грубовато ответил: — Вполне, — радостные искорки, вспыхнувшие во взгляде Такао после этого ответа, грели душу. Однако, опустив взгляд чуть ниже, он отметил факт, который нельзя было проигнорировать: его напарник тоже был возбужден. От этого осознания внезапно вспыхнуло какое-то странное желание, едва ли не потребность отплатить напарнику той же монетой, сполна вернув ему это удовольствие. И отказывать себе в этом Мидорима не собирался. — Такао, — негромко произнес он, протягивая другу руку, чтобы помочь подняться. Крепко сжав теплые, чуть влажные от его собственной смазки пальцы, Шинтаро потянул Казунари на себя, усадив его себе на колени и едва вздрагивая от тяжести горячего тела. — Спасибо, — и, игнорируя удивленно взлетевшие брови, напористо поцеловал, ощущая едва оставшийся терпкий, но почему-то совсем не противный привкус собственного семени. Такао несдержанно выдохнул и ответил на поцелуй, тщетно пытаясь перехватить инициативу. Но Мидорима определенно решил взять все в свои руки. Не отрываясь от теплых губ напарника, он быстро развязал крепкий узел на поясе его юкаты и, пропустив ладони под шероховатую ткань на плечах, с силой провел ими вниз, высвобождая Такао из одежды. Тот лишь покорно опустил руки, помогая рукавам соскользнуть, и тихо простонал что-то в поцелуй, затем отстраняясь и рвано хватая воздух. Мидорима чувствовал, как под его прикосновениями напарник едва ощутимо дрожит от возбуждения, и от этого и сам постепенно вновь начинал возбуждаться. — Шин-чан!.. Пожалуйста, — от совершенно пьяного, умоляющего взгляда Шинтаро откровенно вело, и он уже практически забыл о своем первоначальном решении. Ерзанья Казунари на его коленях пробуждали тлеющее где-то в глубине его тела желание просто наплевать на все и завладеть своим другом, полностью и навсегда. И мелочи вроде места нового, откровенного Мидориму уже ни капли не волновали. — Пожалуй, я не сдержу своих слов, — тихо шепнул он на ухо Такао, запуская ладонь под ткань его трусов и легко сжимая уже давно готовый к действиям член. Чувствовать его в своей руке, горячий, чуть пульсирующий и слегка шершавый, было до странности приятно, и Шинтаро даже едва заметно улыбнулся, прежде чем вновь поймать губы Казунари своими, заглушая его уже вполне полноценный стон. Легко скользнув пару раз вверх-вниз по стволу, Мидорима все же убрал руку, но лишь для того, чтобы, приподняв напарника под бедра, избавить его от нижнего белья. Прикосновение горячих бедер к своим собственным, вплотную, кожа к коже, оказалось последней каплей, за которой места для хоть какого-то промедления не оставалось. Такао слишком хотелось, чтобы тратить лишнее время. И, судя по взгляду, прерывистому дыханию и рукам, беспорядочно шарившим по его телу, сам Такао этого желал ничуть не меньше. Обняв Казунари за талию, Мидорима прижал его к себе, удерживая, и поднялся на ноги, тут же разворачиваясь и укладывая его на полку, после чего присел на самый краешек, лицом к напарнику. Пространства для действий оставалось маловато, однако остановить это Шинтаро определенно не могло. Сейчас он сосредоточился на единственной задаче, и все, кроме нее, не имело значения, в том числе и мелкие неудобства. Правда, когда он одним движением раздвинул ноги Такао в стороны, неотрывно вглядываясь в открывшийся перед ним вид, все-таки пришлось на мгновение отвлечься на прозвучавший шепот: — Шин-чан, я надеюсь, ты не собираешься входить насухую? Возьми в моей сумке, в боковом кармашке, — несмотря на свое положение — лежащего с раздвинутыми ногами под жадным взглядом друга — Такао все равно умудрился произнести это почти насмешливо, хотя и с едва различимой дрожью в голосе. Все же боли он явно не хотел. И Шинтаро на это лишь медленно кивнул, соглашаясь с необходимостью смазки. Поднявшись на ноги, он потянулся к сумке друга и достал оттуда нужный тюбик, прихватив по инерции и пакетик с презервативом, даже не позволяя себе удивляться подготовленности Казунари к подобному. Быстро откинув крышку тюбика, Мидорима выдавил немного его прохладного содержимого себе на пальцы и вернулся на прежнее место. Прикоснувшись к сжатому колечку мышц, он неторопливо протолкнул один палец, едва ли не застонав от совершенно удивительного ощущения — мышцы обхватывали палец настолько плотно, что, лишь на мгновение представив, как он заменит пальцы членом, Шинтаро готов был кончить на месте. Впрочем, это ощущение быстро прошло, сменившись лишь нетерпением. Движения, на удивление, оказались весьма свободными, и вскоре уже два пальца могли без всякого сопротивления скользить внутри. Подобная растянутость вначале удивляла, но лишь до тех пор, пока Такао не пояснил, слегка улыбнувшись: — Можешь не слишком стараться, Шин-чан. Я готовился утром, — фраза, сказанная нарочито невинным тоном, прозвучала настолько пошло, что у Мидоримы перехватило дыхание. Помимо воли он представил, как напарник сам растягивал себя — наверняка с его именем на устах — как он предвкушал то, что происходит сейчас, как он продумывал все до мелочей, и эти мысли одновременно злили и почти восхищали. — Такао, ты… невозможен, — обреченно выдохнул Шинтаро, прежде чем, чуть дрожащими руками разорвав целлофан и раскатав презерватив по члену, несдержанно толкнулся в тело напарника. Тихий вскрик, изданный Казунари, огнем прошелся по венам, заставляя на мгновение крепко зажмуриться от переизбытка ощущений. Это было определенно даже лучше, чем чувствовать на себе его губы. Внутри Такао было горячо и, несмотря на всю подготовку, тесно — так тесно, что поначалу было почти страшно даже двинуться. Но Такао внезапно расслабился и, подняв на Мидориму абсолютно черные, с расширенными зрачками, глаза, горячечно прошептал: — Давай уже, — и отказать Шинтаро не смог. Навалившись на напарника всем телом, удерживаясь лишь на руках по бокам от его плеч, Мидорима быстро двинул бедрами, входя до конца, и едва слышно, сквозь сжатые зубы, простонал. В паху разливался липкий, совершенно восхитительный жар, и каждое новое движение отдавалось новой вспышкой чистого, незамутненного удовольствия. Такао буквально растворял в себе, в этих невозможных ощущениях, подавался навстречу совершенно бесстыдно, обнимал, прижимаясь всем телом, обхватывая талию ногами, чтобы было удобнее двигаться — был буквально везде. И от этого Шинтаро просто сходил с ума. Он уже не мог думать о том, что кто-то может услышать — он вообще не мог думать ни о чем, кроме этого жаркого тела, вплавляющегося в его собственное. Казунари поначалу пытался заглушать собственные высокие стоны ладонью, но потом плюнул на это, смешивая звуки с куда более низкими томными выдохами Мидоримы. Их дыхание перемешивалось в хаотичных, каких-то неловких поцелуях, которыми Шинтаро, не переставая лихорадочно двигаться, пытался найти губы Такао. Все органы чувств, кроме осязания, практически отказывались действовать, и в поле зрения Мидоримы все расплывалось какими-то невнятными пятнами, заставляя и вовсе закрыть глаза, сосредоточившись на тактильной составляющей процесса. И это определенно стоило того. — Шин-чан, — будто предвосхищая оргазм, практически вскрикнул Казунари, больно прикусив местечко в районе ключицы Шинтаро, и тот лишь сдавленно что-то прошипел, безошибочно находя ладонью член Такао и сжимая его, сильно, почти жестко. Чувствуя, что скоро не выдержит, Мидорима лишь слегка ускорился и быстро, точно начал ласкать плоть любовника в том же немного рваном ритме. Их обоих хватило буквально на пару десятков таких быстрых, почти отчаянных движений, после чего купе поезда огласилось последним, почти синхронным стоном удовольствия. Шинтаро почувствовал, как выплескивается на ладонь теплая жидкость, как почти до боли сжимает его в себе Такао, и практически сразу же ощутил, как по телу вихрем проносится второй за вечер оргазм. Он лишь сдвинулся чуть в сторону, прежде чем обессилено опуститься на полку, стараясь не придавить собой Казунари. Тот хрипло и сбивчиво дышал ему в шею, стараясь придти в себя, и все еще едва ощутимо дрожал от переизбытка ощущений. Мидорима закрыл глаза и окончательно расслабился, позволяя себе несколько мгновений простого бездействия. Однако долго так, разумеется, продолжаться не могло. Когда мир наконец-то полностью перестал кружиться перед глазами, к Шинтаро вернулась возможность ощущать окружающее его пространство. Тут же осознались и неудобства в виде чуть подсохшей спермы на ладони и липкого, неприятного ощущения пота по всему телу. Он осторожно приподнялся на одной руке, выскальзывая из тела Такао, и сел, нашаривая свободной рукой свои очки. Нацепив их на нос, Шинтаро почувствовал себя куда более уверенно и смог уже по-настоящему сосредоточится на решении сиюминутных проблем. Достав из сумки пачку влажных салфеток, он тщательно удалил со своей ладони и торса напарника следы произошедшего, после чего избавился и от наполненного презерватива. Однако даже после этого игнорировать тот факт, что ему срочно нужен душ, было абсолютно невозможно. Однако от этих мыслей его отвлек голос: — Шин-чан, — Казунари все же открыл глаза и чуть приподнялся на полке, пристально глядя на друга и мягко, почти мечтательно улыбаясь. Сердце Мидоримы от этой улыбки на мгновение затопила странная нежность. — Спасибо, — и, не давая даже ответить, Такао легко взял его за руку и неожиданно серьезно добавил: — Люблю тебя. Шинтаро разом смешался, недоверчиво уставившись на напарника. Признать тот факт, что все, что сегодня случилось — не просто выплеск гормонов, было одновременно легко и до крайности сложно. Но в груди от этих слов распространялось мягкое тепло, и говорить что-то совершенно не хотелось. Так что он просто чуть наклонился и легко прикоснулся к губам Такао в безмолвном ответе, после чего отстранился и вытянул из-под него свою юкату. — Я в душ, — коротко пояснил он, одеваясь, после чего, достав из сумки предусмотрительно купленную карточку и дождавшись утвердительного кивка, открыл дверь и вышел из купе. Стоя под струями теплой воды, Мидорима не думал абсолютно ни о чем. Странное тепло, в которое окунулся его разум, было настолько непривычно-приятным, что прогонять его не хотелось совершенно. Так что Шинтаро позволил себе просто наслаждаться. Даже избавление от грязи, покрывавшей его тело, сейчас не носило столь фанатичный характер, оставаясь лишь данью необходимости. Так что и покидал душ он в столь же легком и безмятежном состоянии духа. Вернувшись в купе, Мидорима с легким удивлением обнаружил, что Казунари успел задремать, свернувшись на полке в позе эмбриона. На его обнаженной коже в лунном свете были отчетливо видны мурашки, и Шинтаро лишь тихо хмыкнул, накрывая напарника взятым с верхней полки одеялом. Тот немного поворочался, устраиваясь поудобнее, но все же не проснулся. Выражение лица Такао казалось таким счастливым, что Мидорима чувствовал, как чуть щемит сердце от затопляющей его нежности. Он все-таки не удержался и, рискуя разбудить, легко провел ладонью по щеке напарника, ощущая мягкую бархатистость кожи. Ресницы Казунари чуть дрогнули, с губ сорвалось тихое, почти невнятное: «Шин-чан…», однако он все так же продолжал спать. И слегка даже умиленный Мидорима, чувствуя весьма заметную усталость, решил последовать его примеру. Сняв очки, Шинтаро растянулся на полке, накрывшись вторым одеялом, и на мгновение прикрыл глаза. Но вместе с темнотой под закрытыми веками пришли и размышления на тему всего произошедшего. Так что глаза пришлось открыть — лишь для того, чтобы устремить взгляд на мирно спящего Такао. И этот взгляд, пожалуй, действительно разрешал все сомнения. От одного созерцания напарника приходили воспоминания — не того даже, что творилось в купе совсем недавно, а куда более давних событий. Знакомство, раздражение от чужой навязчивости, постепенное смирение, пришедшее вслед за ним уважение, а потом и дружба, как ее понимал Мидорима — за последний год с Такао оказалось связано слишком многое. И вот теперь он окончательно привязал его к себе узами покрепче любой дружбы. Но сейчас Шинтаро уже был абсолютно уверен в том, что совершенно не против подобных отношений. Он слишком давно — никогда даже — не чувствовал такого спокойствия и такого тепла на душе. И он был даже рад, что это короткое путешествие настолько безболезненно раскрыло все карты. Ведь порой путь к осознанию проходит куда более долго и мучительно… Но для них все было иначе. И эта дорога от Токио до Идзумо стала лишь первой страницей в начале куда более долгого совместного пути. Возможно, пути длиной в целую жизнь.