После Бала

      – Это моя вина, – сокрушённо повторял Август Бадени. – Это моя вина! Как я мог так беспечно отнестись к его состоянию?!       Он сидел в кресле у камина в своей алой и золочёной гостиной. В камине бесновался огонь, который сам Август, томясь безысходным ожиданием, разжёг так сильно, что теперь по стенам блуждали яркие отблески. Они выхватывали позолоченные завитки, которыми были украшены проёмы между окнами и рама пейзажа над камином. В роскошных, сверкающих интерьерах галантного века здесь уместно смотрелись бы зеркала, но зеркал не было.       – Август, послушайте, ну ничего же ещё не случилось! – Генрих с готовностью принял на себя роль утешителя, тем более что ему не досталось удобного места: напротив хозяина уселась Александрина, а диван заняли Герберт с Альфредом. Садиться в стороне или передвигать для себя кресло Генрих не захотел. – Да, это было несколько неожиданно… с другой стороны, все здесь знают Отто, так что к странностям привыкли. Ну или почти все, – он взглянул на Александрину.       – Я надеюсь наверстать упущенное, – отозвалась та, водя по ковру носком высокого шнурованного ботинка, синего, как и платье. – В конце концов, я же за этим приехала в Германштадт после войны… хотела отыскать следы семьи, о которой столько рассказывала прабабушка.       – Какой войны? – удивился Герберт.       – С Бонапартом, дорогой виконт, – Александрина улыбнулась. – Мне было нечего делать в Вене: муж умер, его возлюбленный тоже, наш дом опустел, и я уехала, пока родня не озаботилась моим следующим замужеством. Был, конечно, скандал, пришлось ещё дать кое-кому ложное обещание… словом, я сбежала и веселилась как могла. Не только вы любите сбегать, знаете ли. Я приехала в Германштадт, поселилась в «Почтовой голубке» – которую вы так любите, дорогой граф, – заметила она Бадени, и тот согласно кивнул и улыбнулся, – и уже было начала наводить справки, куда же мне ехать дальше, но тут ночью меня неожиданно схватили и очень некрасиво похитили с пыльным мешком на голове. Фреда предложила мне на выбор: либо смерть, либо бессмертие в её обществе. Умереть я всегда успею, решила я, а вот побыть бессмертной… Кроме того, я узнала, что тот самый граф фон Кролок вовсе не умер и даже никуда не исчез – коротает себе вечность в своём замке и со своим сыном… и никого не желает принимать.       – Не желает принимать, верно. Почему вас называют графиней? – спросил Герберт.       Александрина улыбнулась.       – Потому что я и есть графиня, – ответила она. – Графиня Александрина фон Карлштайн. Простите, я знаю, что должна была представиться вам сразу, но так хотелось подольше побыть загадочной…       Она грациозно потянулась и расправила юбки.       – Алекс! – вздохнул Генрих. – В комнате четверо мужчин!       – Простите, боюсь, сейчас останется только трое, – неожиданно сказал Бадени. – Вы не возражаете, если я ненадолго поднимусь наверх? Анталя долго нет, я беспокоюсь.       Он и впрямь беспокоился – не знал, куда девать руки.       – Конечно! Конечно, дорогой граф! Конечно! – наперебой отозвались Генрих, Александрина и Герберт. Альфред промолчал – только беззвучно шевельнул губами. Он прижался к Герберту и был с ним солидарен. Бадени кивнул, улыбнулся и направился к лестнице, которая вела наверх прямо из гостиной. Превращаться в туман он не стал.       После его ухода ненадолго наступила тишина, а потом Александрина спросила Генриха:       – Ну и кому из вас четверых есть до меня дело? Даже монастырь полон опасностей по сравнению с этой комнатой! Особенно женский. А здесь – только ты немножко поволновался да смутился бедный впечатлительный ребёнок, – она улыбнулась Альфреду. – Всё в порядке, милый.       – Для вас он не милый! – резко сказал Герберт.       – Вы ревнуете? – Александрина удивилась. – Напрасно, виконт. Уж я-то последняя, кто может чем-то грозить вашему счастью. Во-первых, это низко, а во-вторых – если вы до сих пор не догадались, мужчины мне мало интересны. Женщины, впрочем, тоже наскучили, так что я предпочитаю свободу – и общество тех, кто никак не посягает на неё. У меня есть титул, состояние, своё дело, в конце концов…       – Дело?       Александрина кивком указала куда-то вниз:       – Вы с Альфредом носите мою работу.       Герберт попытался проследить за её взглядом.       – Ничего не понимаю! – сказал он. – Вы совершенно точно не шили никому из нас туфли! Мастер лично снимал с меня мерку, и это были не вы.       – Туфли не шила, – подтвердила Александрина, – а вот золочёные пряжки для туфель, которые вы заказывали в позапрошлом году, моя работа. И перстни, которые носите вы с Альфредом, – к ним я тоже приложила руку. Ты ведь им сказал? – она взглянула на Генриха, который успел занять место Бадени.       – О сути работы? – отозвался тот. – Или о тебе как о мастере? Алекс, пожалуйста, будь конкретнее: я и так слишком хочу спать.       – Вот это новости! – удивилась Александрина. – Спать он хочет, посмотрите! Да брось, можешь не трудиться: я всё равно не обиделась. Скажу сама. Печально, что не помогло с этой вашей Лоренцой, но символы вечной любви вышли просто замечательные – я, конечно, дорожу своей свободой, но это не значит, что я не рада поучаствовать в создании обручальных колец. Я же не Фреда всё-таки – это она никогда не шьёт ничего для свадеб, даже видеть не хочет таких заказов.       – Оставьте ваши фантазии! Не было у нас никакой свадьбы, – хмуро сказал Герберт, и Альфред взглянул на него с тревогой. – Нам на следующий вечер вообще такое устроили! Отцу нездоровилось, вот тётушка Лоренца вместе с этой рыжей дрянью и решили под шумок… – он на ощупь нашёл и крепко сжал руку Альфреда. – Ненавижу их! Всех ненавижу! Если бы я только мог…       Пламя в камине шумно полыхнуло. Генрих подскочил с кресла:       – Ай! Он бы ещё до потолка огонь развёл! Вот широта натуры! – он ухватил кочергу. – И ведь было бы чему гореть… – пробормотал он задумчиво, глядя в камин, где ярким золотисто-оранжевым огнём пылали дрова. – Как странно!       Пламя затрещало – и медленно начало угасать, словно у огня вдруг пропал интерес к пожиранию дров. Генрих, оперевшись на кочергу, обернулся к дивану: Герберт искал утешения в объятьях Альфреда, который что-то ему такое нашёптывал, поглаживая по спине и плечам. Александрина притворялась, что очень занята своими мыслями. Генрих снова повернулся к огню, который горел совсем уже смирно и ровно, и задумчиво уставился на него.       В тишине раздался мелодичный звон, заставивший всех вздрогнуть. Часы с золотыми купидончиками на каминной полке пробили трижды и замолкли.

***

      Тем временем наверху Август постучался в дверь спальни и, как можно мягче, позвал:       – Любовь моя?       Ответа не последовало. Не собираясь дожидаться – кто знает, что там случилось, можно ведь дождаться! – Август осторожно приотворил дверь и заглянул внутрь:       – Анталь? Это я… о боги, что с тобой?! – он бросился к любовнику, который ничком лежал на кровати. – Анталь! Тебе плохо?!       Он схватил его за плечо и перевернул навзничь. Анталь посмотрел на него туманным взглядом, точно не вполне соображал, где он и кто перед ним.       – Агошт… – вымолвил он. – Что произошло?       – Ты меня спрашиваешь? – Август растерялся. – Я нашёл тебя здесь! Вот что произошло! А если бы я не пришёл?       Анталь задумался, морща лоб.       – Наверное, я бы остался здесь, пока ты не придёшь, – сказал он. – Вряд ли я смог бы спуститься к вам. У меня голова кружится…       – Ты помнишь, что виконт здесь? – спросил Август. Он не знал, что чувствует сильнее: удивление, облегчение… или всё-таки тревогу за Анталя. Она не спадала! Хотя никаких провалов в памяти – это, конечно, хорошо.       – Смутно, – признался Анталь. – Я вышел из ванной, не нашёл тебя… а потом каким-то образом оказался внизу. Я сказал что-нибудь очень странное?       – Ничего особенного! – успокоил его Август. – Просто забыл о манерах. Он же двести лет тебя не видел, а ты с порога… вопросы, вопросы… – он вздохнул, отбрасывая со лба прядь волос, – и с ужасом вспомнил о своей причёске.       Впрочем, он не готовился к приходу гостей, так что даже если бы они застали его после удара молнии, с сотней косичек или в папильотках, то всё равно не смогли бы упрекнуть – конечно, если бы не желали выглядеть невежами.       – Вопросы? – у Анталя был беспомощный вид. – Что же я спросил у него?       – Что такое происходит в замке, если ему нужна твоя помощь, – отозвался Август, кашлянув. Отчего-то в горле пересохло. – Ты не получил от него ответа. А потом сбежал. Помнишь?       Анталь пожал плечами. Кажется, объяснение не слишком ему помогло. Потом он сказал:       – Надо было мне остаться здесь… ох, что это?       Он приподнялся – и вытащил из складок одеяла записную книжку. Август хлопнул себя по лбу: он про неё забыл! Анталь уселся на кровати.       – Это не моё, – сказал он, только увидев строки. Август вздохнул. Ну что он мог поделать, если его наспех сделанные заметки выглядели так, что он сам был бы рад от них отречься? Тут Анталь развернул записную книжку боком: – Что это тут… белое пламя? Ну да. Почти без ошибок. Зачем это тебе?       Белое пламя! Август едва не подскочил, вспомнив оставленный на полях росчерк.       – Не мне, а тебе! – воскликнул он. – Ты сказал это во сне. Должно быть, тебе это снилось… уверен, что именно пламя?       Анталь посмотрел на него с лёгкой обидой:       – Конечно! Странно, что ты сомневаешься… только сон я не помню, – поспешно добавил он. На взгляд Августа – как-то слишком поспешно.       Впрочем, ладно, у него было право ничего об этом не говорить. Мало ли, что в его памяти было связано с огнём? Достаточно того, что братья Божьего воинства, как они называли себя, у него на глазах превратили дом, где он до того дня счастливо жил с родителями, в погребальный костёр. Правда, вряд ли дом мог вспыхнуть белым… да, как странно: белое пламя…       Август задумался.       У него перед глазами так и стояла вспышка белого света. И ещё – он слышал вопль…       «Гори!!!»       Нет. Этого не могло быть.       О некоторых вещах лучше было совсем не думать – как, например, о том, почему после ночных визитов графа фон Кролока, которые происходили исключительно во сне, ощущения поразительно похожи на настоящие. Разве сам граф не лежал в своей спальне в замке, больной и беспомощный после падения с лошади? А если бы это было не так, ему в любом случае нечего было бы делать в спальне Августа: он же мужчина, без всяких изъянов – без влечения к другим мужчинам в частности.       Если бы всё в мире шло своим чередом, Августу не пришлось бы пересматривать всё это, правда же. По-хорошему, он мог умереть в неведении, что и впрямь провёл несколько ночей с тем, кто был мужчиной его мечты… до Анталя. С мужчиной прошедшей мечты.       Ну что ж, у многих и такого не бывает ведь. Убедиться, что этот мужчина действительно не тот, кого ты на самом деле желал, и потерять при этом только небольшое количество крови – счастье почти недоступное. Зачастую теряют больше. Кто-то ухитряется даже расстаться с жизнью, не выдержав позора, – и хорошо, если не под громкий хохот подонка, который казался небесным ангелом ещё вчера.       Вдруг он услышал, совсем-совсем далеко, тихий звон: в гостиной начали бить часы. Раздался один удар, потом другой и третий. Потом всё затихло.       – Ох! Ведьмин час, – прошептал Анталь.       – Три? – Август удивился. – Разве не полночь?       – Нет. Про полночь придумали, когда у всех появились часы, – Анталь улыбнулся. – Никогда её не чувствовал… это тебе одно лето в полночь пирожков хотелось. А три часа – совсем другое дело… Позови ко мне виконта, – попросил он, вкладывая в руки Августу записную книжку – и заодно беря его ладони в свои. – Скажи ему, что я плохо себя чувствую. Это поможет ему не сомневаться.       – Хорошо, – Август почувствовал себя растерянным. – Так значит, ты не спустишься?       – Прости, нет, – Анталь покачал головой – и на мгновение отвёл взгляд, точно услышал что-то. Но всё было тихо. – Я хочу с ним поговорить наедине, – продолжал он, глядя Августу в глаза. – Мне кажется, у него случилось что-то… или пусть уж он скажет, что ничего, чтобы я не волновался. Не объясняй только этого ему. Пусть просто придёт сюда… а ты успокой, пожалуйста, его возлюбленного, ладно? Пусть он не чувствует, что им пренебрегают. Он вчерашний студент, а тут мы… ему непросто с нами. Хотя с виконтом они, конечно, должны быть счастливы, потому что друг к другу тянутся. Как дети, – он задумчиво улыбнулся. – Жаль, что есть что-то ещё…       – Что-то ещё? – Август совсем потерял нить его рассуждений.       Анталь снова покачал головой. И попросил:       – Позови его ко мне.       – Хорошо, любовь моя, как скажешь, – согласился Август, понимая, что более вразумительного ответа не дождётся. На Анталя что-то нашло. А тут ещё доброволец… да и в самом деле, как будто он всегда был целиком и полностью от мира сего! Ведь нет же. Он потомок Батори. Это может объяснить всё. Волноваться не о чем.       Но кто бы вынул тревогу из сердца… Как стучался Август в спальню, так и вышел из неё – неспокойный.       А когда спустился в гостиную, вспомнил, что даже причесаться забыл. Зато записную книжку в кармане халата принёс с собой. Молодец!       Но не сбегать же обратно?       – Прошу всех меня извинить, – сказал он, – но Анталь зовёт вас, виконт. Всё хорошо, просто он чувствует себя неважно и просит нас провести время без него, – он улыбнулся. – Третья дверь направо – спальня; вы увидите её, я оставил её открытой, – сказал он виконту, когда тот подошёл ближе. – Идите, не бойтесь. Ваш спутник не будет грустить, я присмотрю.       Герберт явно хотел возразить. Август очень даже его понимал. Что такое ревность, он знал прекрасно – и как она на самом деле сообразуется с реальностью, и как стыдно за неё потом, по здравом размышлении, бывает. Конечно, когда действительно есть что терять.       Видно, это как нельзя более касалось виконта фон Кролока и его юного возлюбленного, потому что Герберт сказал: «Простите, я скоро вернусь», – обращаясь более всего к своему прелестному голубоглазому Альфреду. Он ведь так и сказал – «мой Альфред». Какое чудо! Наблюдать за влюблёнными Август обожал как никто.       Когда Герберт ушёл, он, сделав знак Генриху не вставать (и не уступать кресло), уселся на диван рядом с Альфредом и, улыбнувшись, чтобы лишний раз не пугать впечатлительного юношу, спросил:       – Так вы прибыли к нам из Кёнигсберга?

***

      Третья дверь направо действительно была открыта, и оттуда лился неяркий свет. Герберт сглотнул. Легко сказать «пойти поговорить»! Где взять на это сил?       Приём, который оказал ему Анталь с самого начала, его напугал. Он вспомнил тот панический страх, который испытывал перед ним в бреду, во время своей болезни… теперь бы он сказал, что бояться охотника на ведьм естественно, даже когда тот пытается быть кем-то другим.       Но Анталь, кажется, был не только охотником. То, что он сказал… то, как он приблизился…       Герберт не думал увидеть его таким. Герберт не думал услышать от него такие слова. То есть он помнил прекрасно: Анталь странный… правда странный. Достаточно того, что в мире, где столько эгоистов, он всегда выглядел как образец самопожертвования.       Встретиться с ним снова лицом к лицу было как…       И что, теперь ещё и разговаривать?       Герберт оглянулся. Лестница осталась позади. Можно было спуститься вниз… о Люцифер, да можно было и вовсе незамеченным ускользнуть из дома! А потом, когда выяснится, что до Анталя он так и не дошёл, а просто исчез, потом, когда поднимется переполох, как-нибудь потихоньку найти и умыкнуть Альфреда. И бежать…       Куда бежать ещё дальше? Назад к Фредерике? Назад в замок? Назад куда?       Герберт вздохнул. Некуда ему было бежать.       А впереди была открытая дверь.       Он шагнул к ней, остановился на пороге…       Ужас.       Во-первых, он понял, что Анталь успел куда-то выйти. Его в комнате не было.       Во-вторых, он никогда не видел такой спальни. Всё просто кричало о том, для чего вообще нужна эта комната. Любовное гнёздышко!       Прежде всего, здесь была кровать. Роскошная, с резной спинкой, с тяжёлым пологом из тёмно-красного шёлка, она занимала большую часть комнаты, как будто ничего другого (кроме банкетки в изножье, удобных стенных шкафчиков и туалетного столика с трюмо в прекрасной резной раме – у Герберта в спальне был похожий, от Бадени подарок!) было и не надо. Но размер кровати – это ещё ничего. Главное, она явно была общей, и Герберт, который достаточно знал об обитателях дома, сразу понял, которая половина чья.       Справа на тумбочке стояла золочёная лампа с амурчиками, порхающими над гирляндой из роз.       Слева – светильник-шар из матового стекла, похожий на полную луну и замкнутый в бронзовую оправу из двух рыбок. Луна в Рыбах. Последний раз за трактатами по астрологии Герберт сидел сто лет назад, даже больше (хотя для Альфреда карту рождения нарисовал – не хватало только разобрать её), но всё равно прекрасно помнил, как важно для Анталя и то, и другое.       Герберт замер, не в силах ступить ни шагу. Получается, эти двое до сих пор спят вместе? Вернее, нет, не спят… спать можно в саркофаге и прекрасно высыпаться. Эта комната – не для сна в первую очередь она устроена. Совсем нет! Получается, спустя столько лет эти двое до сих пор друг другу интересны? Настолько, что даже рискуют разоблачить себя?       И даже Анталь согласился?       Значит ли это, что и у них с Альфредом тоже…       Он почувствовал странный холод, вдруг коснувшийся его виска. Словно сквозняк, лёгкий и неуловимый поток прохладного воздуха, скользнул по его щеке, очертил профиль… устремился в грудь, в самое сердце, и привычно там улёгся.       Повернитесь.       Герберт повернул голову: Анталь, скрестив руки на груди, глядел на него с другого конца коридора. Лунный свет падал на него сквозь высокое полукруглое окно…       Стать объектом наблюдения! Герберт не рассчитывал на это. Точнее – совсем не на это он рассчитывал!       Ему словно подставили подножку, и от этого ощущения – слишком сильного, вышибающего дух! – у него закружилась голова. Герберт зажмурился; а когда открыл глаза – Анталь стоял рядом.       И смотрел на него так, словно никуда не уходил. Никогда.       – Как я скучал без вас! – прошептал он, вдруг подаваясь вперёд.       Герберт охнуть не успел – Анталь обнял его крепко, так крепко, словно разом сдавила вся тяжесть прожитых в разлуке лет.       Как их было много! Герберт всхлипнул, понимая, что просто не может перенести… Как же он перенёс?       Он расплакался – потому что Анталь был рядом, такой же, совсем такой же, как его оставил, и в то же время нет, и это было больнее всего.       Но главное – плакал он не один.       – Ох… у меня и платка-то нет, – признался Анталь, поискав по карманам. – Где я всё время их теряю, кто бы знал… Простите меня! – он рукавом утёр слёзы. – Хоть Агошт этого не видит. Ну, пойдёмте!       Он потянул Герберта за собой. Виконт не успел спросить, куда – просто решил, что к окну, где светлее, но оказалось, что в комнату рядом.       Это тоже была чья-то спальня – скромнее, синяя (по цвету обоев с золотыми цветами и задёрнутого бархатного полога у кровати), но тоже в целом небольшая. Резного туалетного столика с венецианским трюмо здесь не было, стоял другой, скромнее, и зеркало всего одно, но зато имелся камин, украшенный изразцами: золотистые раковины-гребешки в белых завитках, будто в морской пене, на лазурно-синем фоне плитки. Герберту понравилось.        – Это твоя комната? – спросил он, удивляясь, зачем бы Анталю вторая спальня. Для приличия, разве что.       – Нет, – Анталь затворил за ними дверь. – Ваша.       По спине у Герберта пробежал холодок.       – Моя? – он развернулся, стараясь, чтобы голос у него не срывался. – Ты шутишь?       – Нет, – Анталь взглянул совершенно искренне. – Я не шучу. На самом деле, конечно, это гостевая спальня, но гости – вы и ваш возлюбленный… как его имя?       – Альфред, – ответил потрясённый Герберт. – Послушай, возможно, за последние двести лет нравы изменились и теперь гостеприимство принято предлагать подобным образом, но это…       Анталь вздохнул.       – Сколько же лишних слов вам нужно, – заметил он с укоризной. – Ну хорошо, если я вам только предложу, вы останетесь?       – Здесь? – Герберт оглядел комнату. Она ему нравилась, хотя была теснее, чем у Фредерики в мансарде, но здесь тоже была вторая дверь, за которой он теперь разглядел ванную… и, минуту, почему он вообще должен соглашаться?! – Это… это слишком неожиданно, – вымолвил он наконец. – Я не знаю, что скажет тётушка Фредерика, это просто невежливо…       – Ну вот видите, – Анталь улыбнулся. – Сначала вы будете искать компромисс с собой, потом, вероятно, с женщиной, которой ничем не обязаны, а потом ещё наверняка захотите спуститься вниз и узнать мнение остальных. Так что я просто говорю вам: это ваша комната, вы здесь гость, оставайтесь. Конечно, вместе с Альфредом: ему здесь понравится. Впрочем, ему и у нас в подвале понравилось бы: главное, чтобы с вами. Хотя вы и сами знаете.       – Не знаю, – настороженно возразил Герберт. – Да я над этим даже не задумывался!       – Не задумывались, – Анталь улыбнулся, – и всё же знаете. Над знанием не нужно думать, оно просто существует. Настаёт момент – и вы его получаете. Это происходит само, без всяких ваших раздумий. Просто время пришло. Ваш отец не угадывает грядущее – он его знает. Вы тоже что-то такое можете, вероятно… и уж, конечно, можете знать настоящее, – он вздохнул. – Простите меня: времени очень мало, а если б вы знали, сколько всего я должен вам сказать! Останьтесь, – попросил он, беря Герберта за руки. – Я очень боюсь, что у нас может просто не оказаться другой возможности. Вы будете вынуждены вернуться, нам придётся бежать или что-то ещё… Я не знаю, как вас убедить: над вами я не имею власти. Ваш отец готов был ко мне прислушаться, но не вы. Хорошо, конечно, что вы такой упрямый, но это ведь значит, что помочь я вам тоже ничем не смогу. Да и нужна ли вам, в самом деле, моя помощь?       – Нужна! – тихо отозвался Герберт, не давая всколыхнувшимся подозрениям убедить себя. – И ещё… я рассказывал о тебе Альфреду…       – Правда? – Анталь взглянул на него с каким-то странным, затаённым лукавством, словно всё на свете знал. Герберт вспомнил себя в двенадцать, на лестнице в башне.       «Я бы тогда и внизу вас подождал...»       – Правда, – нахмурился он, сердясь на воспоминания. – Я прощения у тебя хотел попросить…       – Передумали? – Анталь улыбнулся. Герберт снова, как много лет назад, чувствовал на себе взгляд Немезиды – только эта Немезида смеялась, потому что искренне любила его, может быть, как своё собственное дитя. «Я дал клятву, что мой род прервётся на мне», – вспомнил он опять.       Что-то несправедливое в этом было. То есть Анталь сам решил, но разве…       – Не передумал, – Герберт мотнул головой. – Помнишь, тогда, с письмом… я сказал, что ты завидуешь мне…       – А… да, припоминаю, – Анталь глубоко вздохнул. – Вы решили, что я обиделся на вас?       – Что значит «вы решили»?! – Герберт взглянул на него. – Ты же со мной почти перестал разговаривать! И смотреть… и всё…       Анталь покачал головой.       – Давайте сядем, – предложил он, усаживая Герберта на сундук, очень похожий на тот, что стоял в спальне виконта в замке, тоже в изножье кровати. – Неправильно вы меня поняли, я вам скажу, совсем неправильно…       – Ты же плакал!       – Плакал, да. Только не от обиды – от горя и отчаяния, вот от чего. Когда вы мне столько всего сказали и ничто вас не остановило, я понял, что свою судьбу вы для себя выбрали и я для вас либо недруг, которого вы прогоните, либо тень, которая будет наблюдать ваше медленное угасание. Лучше было остаться тенью: мне несложно это. Так я мог хотя бы облегчить ваш смертный час, который растянулся почти на три года… только ваш отец не позволил мне остаться до конца. Знал, наверное, что не пущу я его к вам, когда вы будете умирать.       – Стал бы он тебя спрашивать! – фыркнул Герберт.       – Стал бы, – ответил Анталь очень серьёзно. – Я же Батори. Один раз я заставил его повернуть, когда он только обратился, а в этот раз готов был стоять насмерть перед вашей дверью или даже замуровать его в саркофаге. Сложно устроить, но можно ведь.       – Как?       – Всегда есть способы, – Анталь пожал плечами. – А что, вы кого-то замуровать хотите?       – Я… – Герберт вдруг ясно, очень ясно подумал о тётушке Лоренце. О Генрихе с разодранным горлом на окровавленном снегу. Об отце, яростно шипящем: «Ни-ко-гда!» Хотел бы он?       А поможет?       Он не знал этого.       – Что вас так тревожит? – спросил Анталь.       – Отец, – Герберт не стал распространяться. – Мы оставили его в замке… я волнуюсь за него, ясно?       – Почему?       Герберт взглянул на него. Он что, не понимает, что хватит спрашивать?       – Не скажу! – коротко бросил он. – Ты пытаешься выведать у меня это с самого начала! Не хочу я об этом говорить! Неужели не ясно? Зачем тебе вообще надо это знать?       Анталь вздохнул.       – Я же помочь вам должен… что вы, как будто я вам враг какой, – он помолчал, будто собираясь с мыслями. – Перед тем, как вы пришли, я видел во сне вашего отца, вас и ещё… пламя вокруг. Белое пламя. (Герберт замер.) Ваш отец – или те силы, которые заботятся о вас не меньше, чем он, хотят, чтобы я помог вам.       – Силы? – спросил Герберт. – Что ещё за силы? Не бывает никаких сил! Говори яснее.       – Почему? Очень даже бывают, – возразил Анталь. – Не думаете же вы, что ваш дар достался вам по чистой случайности? Нет-нет – вас наделили им. А теперь, вероятно, он может принести вам вред или сделаться орудием в нечистых руках… так или иначе, вы в опасности, а вероятнее всего, не только вы. Поэтому вы останетесь. Здесь вам точно не угрожает ничего, а за весь прочий мир я, к сожалению, никак не могу поручиться.