Мой персональный Стокгольм

Выходя из бара, я сильнее кутаюсь в легкую кожанку. На улице моросит, и я думаю, что включать плеер и вставлять наушники в уши не такая уж и хорошая идея. Не только потому, что мелкие капли уже вовсю барабанят по моему лицу, а просто потому что моя паранойя велит держать ухо востро. На улице глубокая ночь. Мы с одногруппниками неплохо отпраздновали сдачу всех экзаменов и зачетов. Я чувствую себя счастливой, спокойной и немного пьяной. В кармане от тепла моих рук греется мобильник, а по носу бьёт сладкий запах моих же духов. Не нравится этот аромат слишком тяжелый для лета; чем я думала, обрызгиваясь им сегодня? Внезапно слышу шаги позади себя. Сглатываю и медленно, чтобы возможный нападающий не подумал будто я трусиха, поворачиваю голову. Никого. И вдруг мне хочется смеяться от своей собственной глупости. У страха глаза велики, а это всего лишь дождь бьёт по тротуару. Иду дальше и вдруг слышу стремительные шлепки по воде. Приторный аромат пиона и пралине сменяется тошнотворно-химическим запахом хлороформа. Брыкаюсь, ощущая, как грабитель сильнее прижимает к моим губам тряпку, и панически хватаю воздух. Это и была моя ошибка. Мои мучения длятся недолго. Вскоре я улетаю, чтобы потом проснуться в настоящем кошмаре. Мёртвые мысли стекают вместе с влагой по моим волосам. Я всё ещё жива. Открываю глаза и бьюсь в панике, потому что ничего не вижу. Меня ослепили? Ужас жёстким комом подкатывает к горлу. Дёргаюсь, но бесполезно. Тело болит, а это значит, что я уже долго лежу в такой позе. Разве лежу? Пытаюсь успокоиться и понимаю, что часть меня лежит на какой-то твёрдой поверхности. Стучу по ней ногтём и судя по звуку, это точно не металл. Может, дерево? Ноги упираются в пол, и когда мой мозг окончательно врубается, я всё осознаю. Я не ослеплена, на моих глазах повязка. Мои руки связаны и вытянуты вперёд, а при попытке двигать ими я слышу звякающие звуки. И, вообще-то, я стою раком. — Уже проснулась? — поднимаю голову пытаясь определить, откуда услышала этот звук. При других обстоятельствах я бы сказала, что голос у похитителя приятный. Он хватает меня за подбородок, поднимая мою поникшую голову над твёрдой поверхностью. Я чувствую на щеке его ментоловое дыхание. — Я скучал по тебе, Бонни. Чего? Я вновь обретаю дар речи, чувствуя несказанное облегчение. Меня просто спутали с какой-то Бонни. Что если у меня есть шанс выбраться из этого нетронутой? Я просто объясню ему кто я такая, пообещаю не сдавать копам, мы разойдёмся полюбовно и забудем друг о друге. — Меня зовут Эмма! — кричу я отчаянно. — Не Бонни, а Эмма! Отпустите меня, пожалуйста. Я не так за кого вы меня принимаете. Он отпускает моё лицо и, кажется, отходит. Я не чувствую его присутствия рядом и от этого становится легче. Внезапно похититель ударяет кулаком по столу, и я вскрикиваю, ощущая, как из глаз начинают течь слёзы. — Конечно, я знаю, что ты не Бонни! — орёт он. — Я психопат, а не идиот! Вы похожи примерно, так же как и я с Обамой. Я открываю и снова закрываю рот. Он сумасшедший. Я остервенело дёргаю руками, пытаясь избавиться от оков, удерживающих мои руки на месте. Ты попала в руки к маньяку и теперь остаётся только гадать, что он будет делать: насиловать или резать. А гадать долго не придётся. — Неужели ты не могла мне подыграть? — с укором спрашивает он. — Кто ты? — пытаюсь выиграть время, а может быть у меня получится завязать разговор и разжалобить его. — Меня зовут Кай. И я волшебник, — добавляет он как-то зловеще. — Что тебе сделала эта Бонни? — Пытаешь отвлечь меня? — говорит он, и я уверенна, что слышу улыбку в его интонации. — Она заперла меня в тюрьме. До этого я думал, что в тысяча девятьсот девяносто четвёртом году было скучно, но, знаешь, это ничто по сравнению с девятьсот третьим. Там кроме пыток над иссохшими вампирами ничего веселого нет. — Ты… больной, — пораженно вздыхаю я. Вампиры? Тысяча девятьсот третий год? Отчаянье накатывает с головой и я близка к истерике. Нет ничего, что могло бы вразумить этого человека. Он совершенно точно псих, а это значит, что меня ждёт что-то пострашнее смерти. Я начинаю всхлипывать и не могу успокоить это. Слышу как он досадно цокает и обходит меня. Напрягаюсь. Чувствуя его руки на своей талии, я прекращаю дышать. Парой молниеносных движений он расстёгивает их и стаскивает вместе с бельём. Я охаю и начинаю бессвязно кричать, рычать и вырываться. Эта чёртова цепь не поддаётся! — Не надо, пожалуйста. Не делай мне больно, — умоляю я. Я ненавижу физическую боль. Для меня она страшнее душевной, потому что внутреннюю агонию можно игнорировать и подавлять, а телесную нет. Когда мне было двенадцать в авиакатастрофе погибла моя мать. Я не думала, что буду жить после этого. Я не хотела существовать без неё. Но я научилась справляться с этим, давить это чувство. И вот, спустя восемь лет я на грани ужаса пытаюсь подготовить себя к тому, что всё равно не смогу пережить. — Но как иначе? — произносит Кай, почти нежно проводя руками по моим ягодицам. — Я должен наказать плохую девочку. Сквозь свои всхлипы я слышу быстрое шуршание и впервые в жизни начинаю молиться. Но всевышний, похоже, не умеет читать мысли или попросту тоже хочет наказать меня за столько лет атеизма. Воздух колыхает едва уловимый свист, и я кричу, выгибаясь как бесноватая, когда Кай с силой ударяет ремнём по моей заднице. Пальцы вцепляются в край стола, и по мне проходится ещё один удар. От моих криков, кажется, дрожат даже окна. Я начинаю рыдать в полный голос, когда шлепок за шлепком обрушаются на воспалённую кожу. Я так не плакала с тех пор как погибла моя мать и мне сейчас, как и тогда снова хочется покончить с собой. Я не знаю, как долго это продолжалось после, но прямо сейчас я отключаюсь благодаря всевышнего за это забвение. Я надеюсь, что больше не проснусь, и надеюсь он убьёт меня быстро.