The List

      Я помню поезд. Это было одно из немногих воспоминаний, которое не тянуло за собой череду непонятных образов, пытающихся завладеть моим вниманием. Думаю, Капитолий не видел необходимости в том, чтобы делать что-то с воспоминаниями о поезде.       Я был благодарен, ведь я мог насладиться поездкой, несмотря на то, где она всегда заканчивалась. Я любил смотреть на пейзаж Панема, мелькающий за окном. Все эти картины, формы, цвета, которых я никогда не видел в Двенадцатом. И, конечно же, когда мы возвращались, я снова увидел горы. У меня возникало ощущение, что я возвращаюсь домой. Я видел «настоящие» горы во Втором, Седьмом и вокруг Капитолия. Они были столь огромны и величественны, что рядом с ними я чувствовал себя крошечным. Горы в наших краях были мягкими и пышными. Зелеными и сиреневыми, порой покрытыми туманом, а иногда яркими. Они окружали долину, и мы всегда были в их объятиях. Ни разу в жизни я не испытывал такого чувства, которое могло бы сравниться с ощущением, которое переполняло меня, когда я снова увидел их.       Хотя, может, однажды и было что-то подобное, но я не помню.       Список, которым составили мы с доктором Аврелием, казалось, прожигал в моем кармане дыру. Список того, чего мне следует избегать.       Я встречался с ним каждый день, начиная с того самого дня, когда меня вытащили. Я ожидал чего-то радикального, вроде того, что делали в Тринадцатом, с морфием и видеозаписями. Но мы лишь составляли списки. Списки того, что мне нравилось, что я ненавидел, что смешило меня, того, что огорчало меня в хорошем смысле, того, что просто огорчало меня, и так далее. Они должны были помочь мне вспомнить. Было так много всего, что я забыл. Или того, что стерли из моей памяти.       Я пытался не думать об этом слишком много.       После того, как мы составили список того, что я когда-либо делал, или же того, что вызывало во мне какие-то чувства, когда я пытался представить ,что делал это, я должен был повторить все это, не важно как. Чаще всего мне приходилось просто сделать что-то, например, испечь буханку хлеба или завязать шнурки. Это было просто и почти не вызывало во мне никаких чувств.       Более абстрактные воспоминания чаще вызывали во мне смешанные чувства, и довольно часто приходилось вовлекать в это кого-то еще. Сотни раз мы играли с «Правда или Ложь». До убийства Коин и всем из этого вытекающим Хеймитч заходил ко мне почти каждый день. Иногда заглядывала Делли, и мы, оба будучи сиротами, разговаривали о наших семьях. Бывало, заходила Джоанна, которая постоянно делала из меня клоуна в своей грубой, но в какой-то степени милой манере. Но она всегда возвращалась во Второй, где она могла крошить людей (по крайней мере, так она заявляла). Думаю, наши общие воспоминания для нее были столь же болезненными, как и для меня, если не хуже. Но она все равно приходила. Энни научила меня танцевать, хоть этого и не было в моем списке. Она лишь сказала, что это может быть чем-то важным. Часто ко мне приходила Эффи. Большую часть времени она молчала, а я держал ее за руку, пока она пыталась сдерживать слёзы.       Однажды пришел Гейл. Лишь однажды. Это было странно. Почти что нереально. Мы разговаривали о школе, даже обсуждали девушек из Двенадцатого. Понятия не имею, почему он пришел. Глядя на него, казалось, что он на ногах уже несколько дней, а на лбу у него красовался порез. После того, как он ушел, у меня был самый ужасный приступ с момента окончания войны. Но уже на следующий день я вспомнил, как звали моего учителя истории, вспомнил запах сентябрьского дождя и еще сотни других мелочей.       С каждым днём я вспоминал все больше и больше. Иногда воспоминания были обрывочными и такими же непонятными, как созданные Капитолием. В такие дни, чтобы успокоиться, я запирался на кухне и целый день пёк. И всегда были голодные люди, так что результаты такого успокоения никогда не пропадали даром.       Иногда я чувствовал себя прекрасно, и весь мир будто бы становился другим. Я записался в рабочий отряд, так что я не только отвлекался сам, но и помогал окружающим. Жители Капитолия все еще относились ко мне как к знаменитости (я все еще был популярен, хотя сейчас суть этого очень сильно изменилась), но я не обращал на это внимания и вел себя с ними так, как и со всеми остальными. Все мы были слишком разбитыми, чтобы волноваться о чем-то настолько бессмысленном.       Иногда я целыми днями сидел в своей комнате, запутавшись руками в своих волосах, так яростно пытаясь не вспоминать длинную косу, маленькие пухлые губы и теплые руки, что обнимали меня во сне. В такие дни Доктор Аврелий мало говорил.       В конце концов, мы воспроизвели все, что я мог бы делать до того, как стал пленником, и появился новый список. Семь вещей, которые вызывали приступы. – Пит, – медленно сказал Доктор Аврелий, – я не собираюсь указывать, что тебе стоит делать. Если ты продолжишь избегать всего того, что находится в этом списке, то, возможно, в ближайшем будущем у тебя практически прекратятся инциденты. Инцидентами он называл приступы. Думаю, в этом был смысл, ведь слово приступ заставляло меня вспоминать что-то. Доктор сделал долгую паузу, как и всегда. Мне показалось, что он завершил свою мысль.       Но это было не так. – Возможно, у тебя получится избегать этого до конца твоих дней. Но сейчас я, возможно, переступлю за границы дозволенного мне, как врачу, и посоветую тебе научиться справляться с этими вещами.       Затем он сказал, что я могу идти. Туда, куда я захочу.       На следующий день я первым же поездом отправился в Двенадцатый. Когда я увидел родные горы, я достал список из кармана и перечитал его, хоть и знал все пункты наизусть. Кровь. Осы. Взрывы. Псы. Боль. Гейл. И в самом низу, мелкими буквами. Китнисс.