The List

      Каждое утро я просыпаюсь с восходом солнца. Кажется, эту привычку не искоренить. Даже в самые тяжелые времена в Тринадцатом, когда я не помнил, как испечь хлеб или же почему мне вообще хочется его испечь, мое тело было готово сделать это тогда, когда рассвет только занимался.       Я проснулся, когда поезд начал замедляться, подъезжая к станции. Тем утром я заметил цветы на опушке леса. Их яркий и радостный желтый цвет не желал покидать мои мысли, пока я доставал свой багаж. Доктор Аврелий говорил, что когда что-то не выходит из головы, это означает, что моя психика пытается что-то вспомнить. Другими словами, Пит, у которого были мнения и вкусы, и который был похож на цельную личность, говорил другому Питу, который иногда просыпался среди ночи, видел слова на листе бумаги, понимал, что это слова, но при этом не мог прочитать их, что ему следует обратить на это свое внимание. Эта ментальная икота, по заверениям Доктора, будет происходить все реже и реже по мере того как настоящие воспоминания стабилизируются. Но если что-то не выходит из головы, важно понять, как заставить это оставить тебя в покое.       Я вернулся в свой дом, занес внутрь те вещи, что стояли на крыльце, и, взяв с собой тачку и лопату, о которых я не помнил совершенно ничего, покинул Деревню Победителей. Эти маленькие сюрпризы были приятным дополнением к столь обширному нарушению памяти. Возможно, единственным приятным дополнением, однако у меня не было причин, чтобы огорчаться по этому поводу.       Я никогда раньше не уделял много времени садоводству, да и вообще не занимался этим. По крайней мере, я не мог вспомнить чего-то подобного, но непонятным мне образом я выкопал шесть кустов и привез их в Деревню Победителей. Было только шесть утра, и я предположил, что все еще мирно спят в своих кроватях. Я заставлял себя сфокусироваться непосредственно на идее всех и не переходить на личности, не допускать пугающих меня мыслей о ком-то конкретном. Я бы посадил эти кусты, зашел в дом, распаковал все вещи и потом...       Пожалуй, потом я бы попытался начать жить.       Но, когда я опустился на землю, чтобы посадить первый куст, едва слышный звук открываемой двери одновременно со щелчком моей искусственной ноги привлек мое внимание. И почти ничего больше. Я хорошо помнил этот звук. Бесшумные шаги около меня.       Это была она.       А потом я вспомнил, как чувствовал себя, будучи тринадцатилетним мальчиком, который на уроке математики сидел рядом с ней. Я ломал голову, пытаясь собраться с мыслями и сказать хоть что-нибудь, но все, что приходило мне на ум, было не тем, что нужно, поэтому я промолчал, так же, как и делал это все восемь предыдущих лет, так же, как и делал бы следующие три года. Сейчас самым сильным моим чувством было неудобство, смешанное с сильнейшим стыдом, который хорошо знаком каждому тринадцатилетнему мальчику. – Ты вернулся, - сказала она.       Я поднял взгляд на нее, и моя реакция на ее хрупкое тело, безумный взгляд и спутанные волосы была смесью двух совершенно противоположных мыслей: она так красива, и она едва на человека походит. Как обе этих мысли могли быть настоящими? Я не мог понять, какая из них поддельная. – Доктор Аврелий не давал мне покинуть Капитолий до вчерашнего дня, – отвечаю я, пытаясь размеренно дышать и сохранять спокойствие, как он меня и учил. – Кстати, он просил передать, что не может продолжать притворяться, что занимается с тобой. Иногда тебе следовало бы отвечать на звонки.       Ее пальцы запутались в ее волосах. Она выглядела как дикая напуганная лань. – Что ты делаешь? – последовал внезапный вопрос.       Что я делал? Что это были за кусты? Почему я сажал их у ее дома? Желтые цветы, желтые цветы, желтые цветы...с четырьмя лепестками...       Первоцвет*. – Сегодня утром я был в лесу, где и выкопал их. Для нее. Мне показалось, что можно высадить их перед домом, – попытался сказать я, уже сожалея о своем решении.       Мягко говоря, ее реакция меня озадачила. На ее лице сменилось не меньше пятнадцати выражений, начиная с неловкости, которая затем перешла с легкий гнев, который она всегда испытывала, когда понимала, что сделала неправильные выводы. Завершило все это выражение признательности, смешанное с удивлением, что вкупе выглядело, будто она наконец осознала все, и последнее выражение постепенно растворилось. Я же с удивлением для себя обнаружил, что все эти эмоции были мне очень хорошо знакомы, что было немного странно для человека, который, просыпаясь утром, не помнил имена людей, которых раньше видел каждый день. Конечно, у меня не было ни малейшего представления о том, почему она именно так реагирует на происходящее.       Но она не знала, что происходит у меня в голове, поэтому, быстро кивнув, она убежала обратно в дом. Вскоре я услышал, как она издает весьма забавные звуки. Что-то стеклянное разбилось. Затем я услышал звук льющейся воды. Окно в ванной было открыто. Я попытался заставить себя перестать слушать, это было уже практически чересчур, однако я не смог остановить неясные вспышки, что всплывали одна за другой в моем сознании. Изгиб ее оголенного плеча в том платье для интервью. Ее обнаженная кожа, когда она забиралась под одеяло. Запах ее волос. Такой же, как и всегда. Я знал, что это не остановить, но, к счастью, мои мысли прервала женщина, Сэй, как я потом вспомнил. Она была рядом. Хоть мы и не разговаривали до этого, она обняла меня, прежде чем войти в дом. – Завтра ты мог бы испечь хлеб, – сказала она, перед тем, как закрыть дверь.       Позже, когда я прятал тачку и лопату, Китнисс вышла на крыльцо с луком в руках. По ее одежде было видно, что она собирается на охоту. Ее заплетенные в косу волосы были чистыми, а кожа розовой, будто бы она ее усердно терла до этого. Она направилась прямо в лес.       На следующее утро я испек хлеб, который как раз собирался занести Сэй, когда Китнисс спустилась по лестнице, видимо, собираясь снова пойти на охоту. Никто ничего не сказал, но вместо того, чтобы уйти, как я и собирался, я сел за стол, и мы вместе позавтракали в тишине. На следующий день я снова занялся выпечкой с утра, после чего снова сел к ней за стол. Постепенно это стало чем-то обыденным. Недели летели одна за другой. Мы мало разговаривали до того, как она отправлялась на охоту. Но это было невероятно. Совершенно точно это стоило того, чтобы просыпаться ни свет ни заря каждое утро.       Сейчас уже полдень. Я сижу на крыльце и пишу ответ на письмо Делли, которое только что получил. Интересное чтиво, скажу я вам. Моя дорогая подруга встретила такую же заблудшую душу без семьи в Капитолии. Они проводят много времени вдвоем. Делли кажется, что она влюбилась.       Ее зовут Джулия.       Сказать прямо, это был неожиданный поворот, однако прежде всего я почувствовал, что беспокоюсь о ней. Я пытаюсь написать ответ и при этом не звучать чересчур шокированным или же любопытным, но тут я слышу странный звук, судя по всему, доносящийся с усыпанной гравием дороги, ведущей к Деревне Победителей. Это может быть только один человек.       Я пытаюсь не обращать внимание на то, что мое сердце начинает биться быстрее, пытаюсь сосредоточиться на письме, думая, стоит ли мне извиниться перед Делли за то, что я был слишком подавлен, чтобы заметить, что ей нравятся девушки (или хотя бы девушка), хоть мы и знаем друг друга всю жизнь. Я чувствую себя ужасно из-за того, что не замечал за ней этого. Может, она не хотела, чтобы я знал? Может, она и сама не знала? Все, что я знаю, это то, что она была рядом, когда мне это было нужно, когда никого больше не было, и все, что она заслуживает, это наилучшего обращения, какое только может быть. Я решил повременить с извинениями: история Делли это ее история, сперва я должен дать ей рассказать мне ее полностью, прежде чем извиняться за что-то. Тут я вижу темный силуэт впереди. Он постепенно увеличивается, пока я не различаю силуэт огромного животного, и рядом с ним виднеется голова, покрытая темными волосами.       Мало того, что она подстрелила оленя, вместо того, чтобы отдать его мяснику, она притащила его сюда. Я не уверен, почему она поступила именно так, но тут я вижу ее глаза. Ее улыбку. В ней столько гордости, что на мгновение у меня перехватывает дыхание.       Я встаю, а листы бумаги медленно падают к моим ногам. Прости, Делли, я подниму их позже. Я хочу подбежать к Китнисс, поднять и закружить ее. Я хочу показать ей, как я счастлив, как я горд за нее. Не потому, что я хотел оленины, хоть я и уверен, что она будет превосходной, но потому, что нужно быть идиотом, чтобы не заметить важности этого момента, чтобы не заметить, что эта маленькая победа означает, что Китнисс (моя Китнисс, поправляет тихий голос в моей голове) только что доказала, что ее усилия не были напрасными.       Это дало начало чему-то более ужасному.       Я вижу это до того, как понимаю, что именно я увидел. Она забирается на холм, и вот она: на ее шее, на ее майке, на груди (что делает все еще хуже), капает с туши оленя.       Пятна крови.       Она на ее руках. Я вижу следы на виске. В один момент ее беззаботная улыбка становится злобной, хищной.       Нет...       Время будто бы останавливается, как и всегда, и моей последней мыслью перед тем, как волна сумасшествия накрыла меня, было Пожалуйста. Не сейчас.

***

      Приходя в себя после подобных случаев, я обычно долго не могу понять, где нахожусь. Сейчас последнее занимает у меня несколько секунд, прежде чем я вижу камин, который определенно выглядит как камин в моей гостиной. Я принимаю сидячее положение так быстро, как только могу. В кресле, что стоит рядом с диваном, сидит Хеймитч. Иногда я не могу вспомнить, что происходило во время приступа. Сейчас именно такой случай. – Я сделал ей что-нибудь? – было первым моим вопросом. Я отчаянно хотел узнать ответ, хоть и боялся его с каждой секундой все больше.       Он покачал головой.       Я закрываю глаза, тут же испытывая облегчение, но тут отголоски воспоминаний настигают меня. Я закрываю лицо руками. Я все разрушил. Она была так счастлива, а я все уничтожил. – Она в порядке?       Он фыркнул. – Почему бы тебе не пойти на кухню и не спросить у нее лично? Она готовит тебе ужин.       Ужин? Китнисс? Китнисс Эвердин?       Я качаю головой, пребывая в недоумении. Хеймитч, кажется, понял, что я хочу узнать больше о случившемся. Он вздыхает и начинает объяснять: – Я услышал крик. Проснулся. Вышел и увидел ее, трясущей тебя за плечи и кричащей «Ложь!», пока ты не отключился. Помог ей донести тебя сюда, где ты, собственно, и проспал еще несколько часов. Парень, тебя в Капитолии что, камнями кормили? Хоть ты и выглядишь худым, весишь ты целую тонну. – Ты хочешь сказать, она не расстроена? – Не могу сказать, что она не потрясена, но ты не пытался причинить ей вреда или сделать что-то в этом духе. Я не уверен, что именно произошло, но вы двое были чертовски шумными, – сказал он, после чего достал флягу и сделал глоток. – Почему Китнисс готовит мне ужин? – я впервые назвал ее по имени за все эти несколько недель, что прошли с момента моего возвращения домой. – Смею предположить, что она голодна и решила, что ты тоже будешь не прочь съесть чего-нибудь, когда очнешься. Кроме того, она до ужаса гордится этим оленем. Думаю, она хочет его поскорее попробовать.       Это не тот ответ, которого я ожидал, и мы оба знаем об этом. – Тут хороший ментор должен был бы спросить, не хочешь ли ты обсудить случившееся. Не то чтобы я горел желанием, но раз уж я здесь... – Там была кровь. На ней. Много крови. – Ох, – Хеймитч задумался на минуту, – я знаю все о твоем списке. А она в курсе? – Ей не обязательно знать.       Он приподнял бровь. – Тебе не кажется, что сегодняшнее маленькое представление говорит о том, что ей, как раз-таки, стоит знать?       Конечно же, он прав. – Она не должна узнать, что она в нем. Однако этой ситуации можно было бы легко избежать, если бы ты сказал, что не переносишь вида крови. – Я должен научиться справляться с этим, – говорю я, чувствуя себя жалким.       Хеймитч смеется, от чего мне становится еще хуже. – Да, но это будет делом небыстрым. Думаю, в данном случае сочетание ее и крови было немного чересчур. Плюс к этому, она говорила, что до этого ты выглядел счастливым, очень счастливым, а, значит, ты был уязвим. – Это просто унизительно. – Парень, это твоя жизнь. И мы все хотим тебе хоть чем-нибудь помочь. В тебя что, кто-то вселился? С каких пор тебя беспокоит что-то подобное? Разве не ты должен быть чувствительным и в ладах со своими переживаниями? Если Китнисс было плохо, ты всегда был в центре событий, помнишь?       Я киваю. – Так что дай ей шанс. Должно быть, он увидел сомнение в моем взгляде, поскольку далее его голос немного смягчился. – Хорошо, я понял. Она не отреагировала так, как реагировала на одержимого идеей убить ее Пита из Тринадцатого. Но я тебе уже тысячу раз и до, и после говорил, что ты можешь вести себя лучше, чем этот дикий кот, что шипит на всех, – он кивнул в направлении кухни, – но пока ты не особо-то и стараешься. Так что либо ты будешь с ней откровенным, либо ты будешь вечно избегать ее, потому что вид крови сводит тебя с ума, а эта девчонка зарабатывает на жизнь охотой.       Я с трудом сглатываю, но ничего не говорю в ответ. Хеймитч встает и направляется к двери. Уже около нее он останавливается и добавляет: – Подумай хорошенько, парень. Все знают, что ты сюда не просто так приехал.