The List

Хоуп танцует на могиле моего отца. Она кружит: изящные бледные кисти подняты вверх, темные косы рассекают воздух. Голубые глаза сияют от радости. Ее пухлый светловолосый младший брат пытается ее догнать, в его стальных глазах написано упорство. Она ускользает от него, хихикая. Он плюхается на землю, прямо на цветущие одуванчики. Белые пушинки взлетают в воздух, и ветер разносит их по Луговине. Мой отец бы был от этого в восторге. Я и сам с трудом могу в это поверить. Китнисс всегда была так непреклонна, говоря, что у нас никогда не будет детей, что мы никогда не сможем их завести. И я это принял. Но это не означало, что я перестал страстно желать их появления. Думаю, просто невозможно скрыть такое от кого-то, кто прошел с тобой огонь и воду, так что она всегда это знала. Всякий раз как в пекарню заходил ребенок, и она замечала, как я на него смотрю, ее глаза туманились чувством вины. Я всегда улыбался и просил ее прекратить это. Но однажды она сказала, что не будет делать новую инъекцию контрацептива, и спросила, что я теперь собираюсь делать. Я закинул ее на плечо и понес вверх по лестнице, перемахивая через две ступени. Беременность ей тяжело далась. Нам пришлось убрать подальше портреты Прим и Книгу Памяти. И не единожды, вернувшись домой, я находил ее укрывшейся во тьме нашего шкафа в спальне. Она много часов проплакала в трубку, разговаривая с Энни и своей матерью. Чего уж я только не делал, но ничто не помогало совладать с ее ужасом и отчаянием, пока она не взяла на руки нашу кроху. Носить его ей было немного легче, но очень трудно пришлось уже мне. Осознав, что у моей дочери вскоре появится братик, я стал бесконечно тосковать по своим и часто бесцельно бродил по Луговине в одиночестве. Когда он появился на свет, я весь первый месяц просыпался по ночам, чтобы укачивать его, порой часами, и дать ему и Китнисс спокойно выспаться. Сейчас она сидит здесь, рядом, и задумчиво смотрит вдаль. Я знаю, что занимает ее мысли. Как мы сумеем рассказать им однажды, что покоится под дерном Луговины? Не могу знать этого наверняка. Но уверен, что, когда придет время, мы сделаем это вместе. Годы пощадили нас намного больше, чем многих других, возможно, вознаграждая нас за муки, пережитые в ранней юности. Но я лелею каждую морщинку, что оставляют на ее лице улыбки. Ведь это я так старался, чтобы она улыбалась. Двенадцатый сейчас процветает. Для замещения угледобычи у нас построили фабрику по выпуску лекарств из тех даров природы, которыми щедры наши леса и луга. Теперь на ней работает Вик. Он эту фабрику и запустил. Том фермерствует, как всегда и хотел, но еще и умудряется быть нашим избранным мэром по совместительству. Я и сам за него голосовал. Делли осталась в Капитолии с Джулией, и вместе они открыли клинику для душевнобольных. Делли там администратор, а Джулия – главный невролог. Я по ним скучаю, но они нередко нас навещают. Моя теща тоже приезжает повидать внуков аккурат раз в три месяца, как часы. К ней частенько присоединяется Энни с сыном. Он в свои девятнадцать тот еще озорник и выглядит в точности как его отец. Джоанна и Гейл наезжают с «официальными визитами», но, я думаю, это только повод. Их детям здесь явно очень нравится. Все мы, каждый из нас, все еще слегка надломлен. И некоторые больше других. Хэймитч стал выращивать этих жутких гусей, но пить при этом так и не бросил. Почти уверен, что нет ничего случайного в том, что ежемесячно прибывающая к нему партия выпивки почти всегда сопровождается тайным явлением Эффи, и я этому даже рад. Рори перебрался в построенный им самим уединенный домик в глухом лесу. В город он наведывается редко, и дети уже начали складывать легенды о нем - загадочном бирюке, живущем в самой чаще. Думаю, он так и не оправился от потери Прим. Да и никто из нас, наверно, не оправился. Кошмары посещают Китнисс с прежней регулярностью, так что нам остается лишь с этим смириться. Иногда бывают дни, когда она не в силах подняться с постели. Тогда я приношу ей сырные булочки и целую. Я прижимаю ее к себе и говорю ей, что люблю, а Пози, которая недавно стала учительницей, следит за нашими детьми. Это все, что я могу, и она говорит, что этого довольно. Должно быть, так и есть, ведь больше просто ничего не остается. Мои приступы тоже не прошли бесследно, но с той ужасной ночи девятнадцать лет назад я больше никому не навредил. Когда они приближаются - в те дни, когда я не могу справиться с ужасной тревогой - я сжимаю изо всех сил спинку стула и хватаюсь за него как утопающий за соломинку. Теперь приступы не такие сильные, как прежде, я даже не выпадаю из реальности. А когда приступ отступает, я сажусь за кухонный стол и дрожащими руками составляю список всего прекрасного, что у меня осталось. Или список тех чудесных вещей, к которым мне удалось приблизиться хоть ненадолго, или того, чем щедро одарила меня жизнь. А после этого я принимаюсь печь или рисовать. И постепенно тревога уходит. Наша жизнь по большей части блаженно не богата событиями. И когда порой я спрашиваю вслух, на самом ли деле это чудесное бытие и есть моя жизнь, моя дочь морщит нос, который ей достался от матери, и глядит на меня глазами моего отца: - Ты такой глупенький, папочка. Конечно, это все на самом деле.