Мама для Леголаса

                    Сначала была песня.       Мужской грубоватый голос напевал нечто среднее между молитвой и колыбельной. Потом появился образ. Прекрасное лицо эльфа, острые напряженные уши, требовательные глаза, глядящие с такой теплотой, как никто на нее не глядел, может быть, только лишь мать. Золотые локоны обрамляли лицо, рассыпались по схваченным золотыми доспехами и синим плащом плечам. Потом вернулась память.       — Глорфиндейл… — прошептали запекшиеся губы. — Ты… Победил меня?       Песня продолжалась. Глорфиндейл чуть свел брови и качнул головой, взглядом приказывая молчать. Песня баюкала и успокаивала, возвращала силы, вдыхала жизнь в обожженое тело.       Пришла боль. Сразу. Тело горело. Банни всхлипнула и выгнулась в руках витязя, как ужик на раскаленной сковородке. Было впечатление, что обожжено все ее существо. Но боль ушла так же резко как и пришла, а упругость в руках и ногах, сила в связках, гибкость в позвоночнике — осталась.       Она раскрыла глаза и жадно вдохнула лесной воздух. Перед глазами перестали плясать разноцветные пятна, а Глорфиндейл замолчал. Банни осторожно пошевелилась. Она обнаружила витязя, сидящего в траве на лесной поляне, усыпанной какими-то желтыми цветочками. Она полулежала на его вытянутых ногах, а кольцо его рук не давало упасть.       — Я боялся, что ты не вернешься, — прошептал Глорфиндейл. — Я слишком долго боролся с Тенью, которая вытеснила тебя. Ты сильная. Ты не ушла к Мандосу и не затерялась в междумирье. Но ты была так долго в беспамятстве, что я решил, будто навсегда тебя потерял.       — Галадриэль помиловала бы тебя, — прошептала Банни. Говорить громко сил пока не было. — Я всего лишь творение, а ты великий воин. Я слышала о тебе. Ты самый древний, да? Тот, кто проснулся на берегу озера? Перворожденный?       Глорфиндейл усмехнулся. Кто ей сказал такую чушь? Потом отвел глаза.       — Я не боялся кары со стороны Владычицы. Она велела доставить тебя ей… Любой ценой, живой или… Мертвой, — ответил Глорфиндейл.       Банни похолодела.       — Почему — мертвой? — горько прошептала она. — Я лишь хотела обезопасить Лихолесье от взгляда Ока и избавила любимых существ от своего присутствия. Я вытащила королеву.       — Твои заслуги известны, — улыбнулся Глорфиндейл. — Но ты не должна была попасть в руки Саурона. Тебя создали, как оружие…       — Знаю. Азог не отдал бы меня, — отмахнулась девушка.       — Я боялся не поэтому, — в голосе эльфа появились новые нотки. Он натолкнулся на ее вопросительный взгляд и пояснил: — Я боялся, что отправил к праотцам такое милое существо как ты.       Банни удивленно распахнула глаза. Он ее назвал милой?! И тут она почувствовала, как эльф наклоняется над ней. Что ему нужно? Она не успела обеспокоиться, как почувствовала легкий поцелуй, словно ее щеки коснулось крылышко бабочки.       — С возвращением, — сказал Глорфиндейл. — Ты теперь стала другой. Твоя сила, которую давала тебе Тень, ушла безвозвратно. Тень, овладевшая твоим телом, это не то, ради чего тебя создавали, это не твоя магическая мощь, не твое особое могущество. Наверное, ты сможешь вспомнить миг, когда произошло подселение. Сейчас, после исхода Тьмы из твоего тела, в тебе долен был остаться источник Света. Но я его не ощущаю. Возможно, леди Галадриэль ошиблась и ты не смогла при рождении унаследовать способность к ментальным битвам. Тогда, значит ты стала обыкновенной девой, не оружием. Внешне ты тоже изменилась. Увидишь себя в зеркало — глазам не поверишь.       Банни с сомнением посмотрела на свои руки. Потрогала уши. Пошевелила ногами. Не нашла никаких видимых изменений. Уши все такие же, слегка заостренные. Волосы — те же. Она подтянула ноги и попробовала встать. Глорфиндейл подпихнул ее, и Банни поднялась на ноги. Витязь легко вскочил.       И тут Банни удивилась. Она была гораздо ниже эльфа, примерно ему по пояс. А сейчас ее макушка была ему по грудь. Нос напротив солнечного сплетения. Девушка изумленно воззрилась на эльфа.       — Тебе, наверное, будет тяжело свыкнуться с этой мыслью, — произнес Глорфиндейл. — Но в тебе больше нет гномьей крови.       — Куда же она делась? — опешила Банни.       — Исчезла вместе с Тенью. Проклятья мертвых камней и заброшенных земель более не потревожат тебя. Ты теперь обычная. Самая обычная. У тебя больше нет сил и способностей. Ты не оружие. А возвращающая песня всем помогает подрасти. Я ранее и сам был меньше ростом.       Это было настоящим откровением. Банни в шоке смотрела на эльфа.       — Отведи меня обратно, пожалуйста, — попросила Банни. Ей было необходимо осознать произошедшее. — Просто оставь, где взял. Ни к чему я теперь ни Трандуилу, ни леди Галадриэль. И Саурону я больше не нужна. Верни меня оркам!       Глорфиндейл грустно посмотрел на девчонку. Она ничего не понимала. Зачем она оркам без своих сил? Что она будет там делать? Ей бы в Ривенделл, в тихую гавань, и заниматься мирным делом. Пусть сидит, гобелены вышивает.       — Исключено. — Жесткий рот эльфа сжался в узкую полосу. Он не собирался долго сюсюкаться со своевольной девушкой. — Сперва везу тебя в Кветлориэн, к Владычице. Потом — куда она скажет. Мой конь пасется на лугах к северу отсюда. Мы туда подойдем пешком.       И снова — дорога. По пути Банни удрученно молчала, сердце сжималось от сомнений и отчаянного страха. Раньше она осознавала свою уникальность, знала, что ее будут друг у друга вырывать и эльфы и гномы, и орки не дадут ей пропасть. Понемногу до нее дошел весь ужас ситуации. Никто. Она никто и больше никому не нужна…       Спустя несколько часов они свернули из леса и вышли на равнину. Витязь свистнул, и к ним подлетел, как на крыльях, белоснежный конь.       — Это Асфалот, — представил Глорфиндейл Банни своего верного друга. Конь церемонно наклонил голову и взглянул на удрученно молчащую девушку. Обеспокоенно запрядал ушами. Что-то было не так. Он не встречал таких грустных дев. Глорфиндейл с удивлением наблюдал, как Асфалот подошел к девушке, ткнулся ей в плечо мягкими губами. Банни среагировала — отдернула плечо, упакованное в шипастый орочий наплечник.       А потом прижалась к лошадиной шее, обняла коня, который доверчиво стоял и не двигался. Стало чуть легче. Глорфиндейл двинулся было к ней, но Асфалот повелительно фыркнул губами на витязя: «Не мешай. Пусть обнимается. Так надо». Глорфиндейл погрозил пальцем Асфалоту и присел на валун.       Банни наконец выпустила Асфалота из объятий. В голове от объятий с живым существом стало легче и яснее. Так бывало и раньше, с детства в критические моменты Банни нужно было обнять что-то или кого-то, чтобы успокоиться, прийти в себя. Кролика, кошку, пса или даже подушку. Маму. Это лучше всего помогало — обнимашки с мамой. Мамочка… Губы Банни сами скривились. Не надо про маму. Трандуил. Вечно юный ада. Так захотелось к Трандуилу, что даже сердце заболело. Но… он же предупредил, как накажет ее по возвращении. Нет, обратно ей ходу нету.       Глорфиндейл сидел и с нарастающей тревогой смотрел, как мечется душа замершей Банни. Как конь пытается привести ее в чувство. Вздохнув, витязь встал.       — Нам надо ехать. Обниматься будешь в Кветлориэне. Я любезно предоставлю тебе для этого коня на весь день, — пошутил он.       Банни замерла. ЧТО он сказал? Большего оскорбления она еще не слышала. Ей предоставят на весь день коня, чтобы она обнималась с ним? Это намек, что такая великовозрастная барышня еще не встретила своего суженого? Банни оскорбилась и обиделась так, что горючие слезы закипели в горле, не давая нормально вздохнуть.       По-своему расценив то, что руки девушки высвободили шею Асфалота, а сама она отошла в сторону, Глорфиндейл без задней мысли порадовался, что может продолжать путь, и вскочил в седло.       Девушка стояла, отвернувшись. Его слова как нельзя более точно поставили точку в ее размышлениях. Она. Никто. Не нужна. Ни-ко-му. Без родины. Без родных — потому что она создавалась не как внучка или дочь, а как оружие. Без гномьей крови она теперь никто для Эребора.       Кто она теперь? Куда ей податься? Всю жизнь обнимать ей теперь… коней! Да и то, если их любезно предоставят.       Он издевается над ней. Такой прекрасный, такой древний. Был невесомый поцелуй в щеку? Наверное, это ритуально — так встречают всех с того света. Этот поцелуй ничего не выражал. Он просто выполняет задание. Чтоб она была послушной, назвал ее милой. Только в каком месте она милая?       Как ужасно ее будущее. Она не полугномка больше, значит, у гномов делать нечего. Она не хоббит, в Шире ей тоже делать нечего. Она больше не сможет дарить надежду Трандуилу. И она боится наказания за самовольный уход, вернуться в Лихолесье — полностью проигравшей, ободранной, как липка? На посмешище эльфам? Нет, там ей тоже больше делать нечего.       Что теперь она сможет сделать на пользу Лихолесью? Быть и дальше орчонком Леголаса, его диким орчонком, над которым подсмеивались остальные эльфы? Они снова будут обсуждать гномью уродливость ее фигуры, ее неуклюжесть на тренировках?       Идти к людям? К Барду и просить прибежища там? А нужна она ему? И она ничего не умеет, чтобы выжить среди людей. Но, может свою вторую половину она найдет именно среди людей? Она выросла, давно выросла, порой уже гложет беспокойство, что так никого и не встретила на своем пути. Были моменты, когда она думала, что любит Килима — но он ее брат по крови, кузен. И Филим тоже кузен. Если в ней нет больше гномьей крови — может ли она встретиться с Килимом и попробовать завоевать его любовь? А как же? Тогда ее сожрет Тауриэль. Заживо. Банни помотала головой. Эребора больше нет. Даин привык считать ее дочерью, но теперь они чужие.       О, Глорфиндейл, лучше б дал умереть! Она бы сейчас не думала, не мучилась.       Черный пароль. Только одна надежда — что ее приемный отец Азог не убьет ее, потерявшую свои способности, а примет обратно. Что орки будут ее слушаться, не из-за ее сил, а из-за клятвы верности, которую они принесли ей, когда она произнесла Черный пароль?       Мысли молниями мелькали в ее мозгу. Грустные, безнадежные мысли и горечь и обида сковывали дыхание.       — Чего стоишь? Цветочками любуешься? — прогрохотал сверху голос витязя. — Иди сюда, давай руку.       Глорфиндейл, восседая на Асфалоте, тихо любовался девчонкой. Нет, она не была красавицей. Но вызывала ощущение, доселе неизвестное эльфу. Она напоминала время, когда кипела жизнь в Гондолине. Девушка была проста, как цветок на его гербе. Мила, и от нее веяло нежностью и спокойствием.       Одинокий и грубоватый, Глорфиндейл и мысли не допускал, что ему нравится эта Банни. Вот еще! Настоящую любовь найти — сотни тысяч лет может не хватить. Да и вообще, он убежденный одиночка. Но он хотел понять, почему от нее веет чем-то родным, почему с ней рядом он чувствует умиротворение и покой, словно он вернулся домой, в свои покои в Гондолине. Ее остаточная магия? Видимо, в ней все дело. Но — как приятно… Девчонка… Гондолин… Дом…       — Ну, идем же, — повторил золотой витязь гораздо мягче, слегка поворачивая Асфалота, и побуждая коня подойти вплотную к девушке, стоящей со странно замеревшей спиной. Плечи ее чуть подрагивали. Она… Плачет?       Глорфиндейл бесшумно сполз с коня и, подойдя вплотную, осторожно положил руки деве на плечи.       — Что слу… — Она не дала закончить, развернувшись в его руках, как разгневанная кошка. Глорфиндейл отшатнулся от неожиданности, и только это спасло от мощной оплеухи: сжатая ладошка Банни прошла в полудюйме от лица витязя.       — Что случилось? — гневным дрожащим от слез голосом спросила Банни. — Ты еще спрашиваешь, что случилось?       — Посмотри на меня! — Она раскрыла руки в стороны, показываясь витязю вся, как есть. В коротких, словно обгрызенных, штанишках из гнилых орочьих тряпиц, в кожаном нагруднике с металлическими вставками, в наплечниках и наручах, из которых торчали зубы-шипы. — Ты смеешься надо мной? Давай, смейся еще! Ржи! Это ты меня лишил шанса стать полезной Трандуилу! Он ждал, когда я стану сильнее самого Моргота! Все ты, проклятый! Если бы ты не украл меня, я не потеряла бы контроль над тьмой внутри меня!       Глорфиндейл опешил, а потом разозлился.       — Ненормальная! — Ладонь витязя не промахнулась, в отличие от девичьей ладошки. На щеке остался пунцовый отпечаток. — Приди в себя! Я спас тебе жизнь! Это ли твое спасибо?!       В любовных эльфийских сказаниях на этом месте прекрасная дева должна грохнуться в обморок от переживаний, подкрепленных оплеухой. Банни же озлилась по-настоящему.       — Только для этого я гожусь, когда не использую своих сил, да? — выкрикнула она, сжимая кулаки. — Меня можно бить, как хочешь! Я слабее, не отвечу! Меня все бьют! Приложи и ты руку! Давай, не стесняйся, сделай меня мальчиком для битья! Знаешь, как это тонизирует и развлекает?!       Если бы Банни услышала, что она несет, она сама ужаснулась бы своим словам. Но она была близка к истерическому смеху и вовсе не соображала, что говорит, кому и зачем. Бешенство и ярость захлестывали ее сознание, наотмашь било осознание собственного бессилия. Ах, с каким бы наслаждением она порвала бы этого гондолинца на кусочки! Как шарахнула бы по нему толкающей плоскостью!       Сила не сила, но нечто невидимое хлынуло от взъерошенной девичьей фигурки и ударило в грудь Глорфиндейла. Витязь отлетел назад и рухнул навзничь. Волосы рассыпались веером по траве. Секунду он лежал, глядя в ясное голубое небо с одиноким кудрявым облачком. Соображал, что произошло. Потом вскочил и взгляд его, обращенный на Банни был страшен.       Кулачки Банни разжались. Она попятилась, увидев, как засветился изнутри Глорфиндейл. Его безжалостные глаза впились в глаза девчонки, и она не выдержала, опустила взгляд.       — Мне все показала в зеркале воды владычица Галадриэль. Я знаю каждый твой шаг, каждое действие, которое ты совершила когда покинула Шир. Говоришь, тебя били? Я видел! — грохотал словно гром, голос воителя. — Но вспомни — хоть единожды ты получила несправедливо?!       Банни вскинула глаза. Вся ее злоба ушла в выпущенную силу. Она начинала приходить в себя, и тихое торжество заливалось в ее сердце. Никуда не делась та сила, на которую рассчитывал Трандуил.       — В чем ты обвиняешь меня, мерзкая девчонка? — надвигался Глорфиндейл. Банни опустила голову и стояла, ожидая расплаты за дерзость. Глорфиндейл несколько секунд внимательно смотрел на девчонку. Девчонка явно расстроилась из-за потери своих способностей, наверное ей нравилось быть исключительной. А теперь она считает, что никому без них не нужна. Сочувствие кольнуло фэа эльфа. Он, в отличии от Банни, был нужен, всегда нужен, в самых сложных напастях шли к нему. И все его любили... А если б он - вот так? Без своей боевой мощи - простой обычный эльф? А может быть, сила в девчонке есть, но не пробужденная за ненадобностью? Зачем пробуждаться Свету, если до сих пор дева успешно пользовалась Тьмой? Стоит, ждет расплаты за наглость.       — Дерись со мной! — приказал воитель, сильно толкая девушку в плечо. Банни приземлилась на пятую точку, и сидя, запрокинув голову, посмотрела на Глорфиндейла. Он не шутил. Из ножен заскользил огромный, под стать воину, меч.       — Защищайся, глупая девчонка! Или, клянусь, я убью тебя!       Было в его взгляде такое, что Банни поверила. Оскорблений этот гондолинский воин не прощал. Гондолинская закалка диктовала уничтожить обидчика, кем бы он ни приходился самой Галадриэли.       Банни перепугалась. Витязь взмахнул мечом. Девушка моментально вспомнила уроки Леголаса. Руки в упор за голову и обратным движением — вскочить на ноги! Получилось! А теперь сальто назад, перекат и боевая стойка!       В глазах Глорфиндейла мелькнуло удовлетворение, но Банни было не до того. Она вспомнила сияющий щит, вставший перед Глорфиндейлом во время битвы с Тьмой. Воитель вновь занес меч. Резко опустил его прямо на Банни, желая рассечь ее надвое. Тело само выставило упругое поле, бесцветный невидимый щит, в отличие от радужного — глорфиндейлова. Банни не думала, как это происходит. Она только хотела выжить. Только выжить, чтобы Глорфиндейл ее не убил.       Глорфиндейл снова взмахнул мечом. Если бы Банни не была так напугана, она бы заметила, что воин бьет не в нее, а рядом, только делая вид, что нападает. Но делал вид он так правдоподобно, что Банни не сомневалась в худшем. И решила напасть сама.       Она взвизгнула и взмахнула сомкнутыми ладонями. Рассекающая молния сорвалась с ее ладоней наподобие невидимого меча. Она метила ударить по мечу Глорфиндейла. Обезоружить!       Эльф перекатился вбок, и молния вспорола землю, выворотив растения корнями наружу. Банни снова взмахнула руками. Она поняла принцип мгновенного вызова своих сил — того, что не понимала раньше.       Гондалинец напал снова, метясь обрубить ей ноги. Банни подпрыгнула, приземлилась на руки, тут же перекатилась и встала в боевую стойку. Она хотела жить. Сейчас тут не было насмешек лихолесских эльфов по поводу ее неуклюжести и хлестко лупящей по ногам стрелы рассерженного Леголаса. Ее не заставляли сотый раз отрабатывать не получающиеся у нее перекаты. Она все делала сама, после большого перерыва, без разогрева, просто очень хотела жить. Вот самый великий стимул.       Гондолинец гонял девчонку, как зайца. Она успевала отпрыгивать, приседать, перекатываться и все по-новой, успевала отражать невидимыми щитами страшные удары глорфиндейлова меча, который так или иначе не задел бы волоса на ее голове. Она атаковала, и порой витязь еле успевал отразить атаку. Это пугало и радовало.       Но силы Банни подходили к концу. Она давно уже дышала со всхлипом. И настал момент, когда Банни уклонилась от меча, не сумев выставить щит, споткнулась, силы оставили окончательно, и она шлепнулась носом в траву. Меч витязя врубился в почву в сантиметре от ее плеча. Банни лежала в ногах Глорфиндейла ничком, прижавшись виском к траве и уже равнодушно смотрела, как гондолинец медленно вытягивает из земли меч.       Удара, завершающего эту схватку, не последовало. Послышался шорох ткани и звук убираемого в ножны меча. Банни подняла голову и увидела у себя перед носом носки сапог Глорфиндейла.       — Рази давай, — буркнула она. — Сколько я ждать буду.       Брови Глорфиндейла подлетели вверх. Схватка ничему не научила? Или она окончательно поверила в то, что вот-вот расстанется с жизнью.       — Сдаешься? — ехидно спросил гондолинец. — Но учти, проигравшего я серьезно накажу. Как тебя еще ни разу не наказывали.       Страх тут же острым ножом продрал внутренности Банни. Она сделала над собой усилие и, оттолкнувшись от земли ладонями, поднялась.       — Я тебе не проиграю. Ты меня не тронешь, понял?       Глорфиндейлу больше всего на свете захотелось схватить за шкирку эту девчонку и вытрясти из нее всех ее тараканов. Но он сдержался.       — Продолжаем сражаться?       Банни кивнула.       Витязь просто ее толкнул. Ладонью в плечо. Она же была такая уставшая, что не смогла увернуться или перекатиться и тут же встать на ноги. Она с размаху села и скривилась. Под попу попал булыжник. Схватила булыжник, и Глорфиндейл еле успел отклониться: камень просвистел возле виска. Зарычав, гондолинец прыгнул на девчонку и смял ее, навис сверху, над схваченной, обездвиженной, покоренной. Теперь, как бы ни дрыгала ногами Банни, она не могла вырваться.       — Ты проиграла. Я победил. — Но он не спешил отпускать Банни. Приятное ощущение — слабое тело, мягкое, покорившееся неизбежному. Чему неизбежному? Он еще не придумал. Но все равно — приятно. Не хочется отпускать.       — Подтверждаешь свой проигрыш? — грохотнул прямо в ухо Глорфиндейл.       — Подтверждаю, — выдохнула пришпиленная к земле Банни. — Руки… больно… очень.       Глорфиндейл с сожалением разжал стальной захват. Банни встала, отряхиваясь. Она не знала, куда деть глаза. Зря наорала на Глорфиндейла. Никуда не делась ее сила. Работает, и еще как.       Витязь тоже поднялся с земли. Он, в отличие от Банни, даже не запыхался.       — Прости меня, — вытерла рукой под носом Банни, не поднимая опущенной головы.       Глорфиндейл возвышался над виноватой девчонкой. Что с ней делать? Орчонок. Эльф закатил глаза. С чего он взял, что она ему напоминает Гондолин? Однако что-то не давало вот так запросто встряхнуть ее и выдрать за уши до поросячьего визга. Почему-то это ему претило.       — Ладно, живи, — неохотно сказал витязь. — Я тебя прощаю.       Банни ожидала всего, чего угодно — отсечения головы, жестоких побоев, того, что ее оставят без пропитания на всю дорогу. А он — взял и простил…       Грубость бы она вынесла. Она к этому привыкла. А вот ласковый голос, прощение безо всякого наказания, подействовали на огрубевшее сердце так, что в груди стало томительно и горько. Девушка всхлипнула и облапила торс эльфа, прижавшись лбом к его солнечному сплетению, затянутому в золотой доспех.       — Ы-ы… — послышался скулеж.       Глорфиндейл обалдел и несколько секунд размышлял, оторвать ее от себя или обнять в ответ. Стало жаль ревущую, и он неловко приобнял вздрагивающие плечи руками.       Мало-помалу Банни выревелась и успокоилась. Глорфиндейл, стоявший сперва в позе засушенного морского конька, под конец освоился и по-хозяйски оглаживал вздрагивающие плечи и спину. Когда девушка затихла, ворчливо заметил:       — Все слезы теперь у меня внутри доспехов. Хоть снимай и сушись.       Это рассмешило Банни, представившую, как внутри Глорфинделовых лат булькает соленая водичка. Она заулыбалась.       Глорфиндейл облегченно вздохнул, отлепил от себя девушку и взлетел в седло. Асфалот все это время пасся поодаль. Он нимало не сомневался, что дерущиеся помирятся и поедут. Ему, коню, оставалось только подождать. Оказавшись под привычным всадником, Асфалот совсем успокоился.       Гондолинец протянул руку Банни и вздернул ее наверх, усадил на коня перед собой.       — Норо лим, норо лим, Асфалот! — услышал конь привычный клич хозяина-друга. Прижал уши и сорвался с места.