This is ultraviolence

4. В международных водах (или воздушном пространстве, в зависимости от обстоятельств) Три дня в Майами тянулись слишком долго. Когда они садятся в самолет, который доставит их в Париж, откуда они потом отправятся в Вену, Санса невероятно устала от жары, шума, ярких красок и солнца. Кожа приобрела розовый оттенок от того, что она провела вчерашний день у бассейна на заднем дворе, и с каждым утекающим днем Санса становится всё более и более параноидной. Она покрасила волосы в каштановый в той безупречно чистой ванной, съёживаясь от отвращения, намазывая химикаты, которые, наверняка, погубят её естественный рыжий цвет. Когда она смывала краску в душе, что становилась темной, ржаво-красной, утекая в канализацию, Санса почувствовала, будто потеряла часть себя. Петир побрился, и его одежда была более аккуратной, чем обычно, практически повседневная, в цветах хаки и с пуговицами, без галстука или рубашки. Новую одежду Санса купила на распродаже в Нордстоме, она отказалась от ярких цветов и всего укороченного, характеризующего Майями, предпочитая в основном чёрный. Она купила пару очков для чтения, не потому что нуждалась в них, а потому что никогда прежде не носила ничего подобного, и они помогли бы скрывать её лицо. Впервые взглянув в зеркало, Санса едва себя узнает, но он все не может налюбоваться ею такой. Он слегка меняет планы, сворачивая с дороги, чтобы купить ей целую полку нижнего белья в Agent Provocateur, и одевает её в черные кружева и пояс с подвязками во время их последней ночи в безвкусном доме. Она соблазняет его у бассейна в мерцающем лунном свете, сбрасывая своё новое чёрное платье на землю и размазывая красной помадой их лица. Каким-то чудом, вальсируя мимо охраны, у них не возникает проблем с управлением транспортной безопасности. – Счастливого полета, мистер Бейлиш, – говорит один из охранников, возвращая их паспорта. – Как и Вам, мисс Старк. В зале ожидания первого класса они заказывают напитки, перед тем как уйти на посадку, уже почти десять часов утра; проворный Петир кладет руку на её колено и сжимает, пока она не посылает ему резкий свирепый взгляд. В самолёте Санса откидывает кресло назад и накидывает на колени кашемировую шаль. Она одета в длинную свободную юбку, в тон топ и кожаную куртку сверху – эстетический выбор, который никогда бы не сделала в Нью-Йорке, где она была милой девушкой, одетой в нейтральные и светлые лилово-розовые тона. – Выгляжу ли я так, словно нахожусь в трауре? – она спрашивает Петира. Он осматривает её, когда она приподнимает брови, не совсем двусмысленно, но и не так невинно. – Конечно, – отвечает он. – Твои любовь и уважение к тёте вполне очевидны. – Хорошо, – говорит она. Затем открывает свою книгу, исторический документальный рассказ о Войне Алой и Белой Розы, которую она купила в газетном киоске аэропорта, надевает очки для чтения так, чтобы глядеть поверх них. * Где-то над Атлантикой, дернувшись, она просыпается. Петир сидит прямо рядом с ней, и она может видеть страницу полную писем на экране его ноутбука, оттуда, где сама лежит. Это лист имён: взглянув, она замечает Тайвина Ланнистера, Русе Болтона и Оленну Тирелл в верхней части списка. Она зевает, а затем садится прямо. Петир ловко переключает вкладки на пустой бланк сообщения. – Хорошо спалось? – спрашивает он. – Ты отключилась на пару часов. Санса пожимает плечами, потирая нос в том месте, где ощущалась боль от её новых очков. Петир должно быть снял их, пока она спала, потому что он достаёт их из своего кармана и протягивает ей обратно. Она берет их, но не спешит надевать. Вместо этого, она небрежно держит их, обводя оправу линз указательным пальцем. – Что мы будем делать? – тихо спрашивает она. – После того, как прилетим туда. Петир приподнимает брови. – Я организую несколько встреч с клиентами в Вене. Ты будешь присутствовать вместе со мной в качестве помощника юрисконсульта. Это деловая поездка, Санса. – Потом? Он качает головой. – Конец истории. Обсудим это позже. Санса закатывает глаза. Она понимает, почему он поступает подобным образом, и знает, что глупо задавать столь провокационные вопросы на трансатлантическом перелёте, но она разочарована и совершенно измотана от того, что он всегда на два шага впереди неё. Она хочет ответов,а не пустых слов, которые вовсе не удовлетворяют ее любопытства. – Да, – говорит она решительно. – Обсудим. Она откидывается назад и касается пальцами ожерелья на шее, которое Петир старательно отстегнул с шеи Лизы, опустившись на колени перед её телом. Ожерелье, которое её мать так желала на протяжении многих лет, если верить словам тёти. Разве оно не было её по праву? Они лишили её всего – её мать, её отца, её сестру и её братьев. Первая любовь матери забрала её невинность и достоинство слишком рано, его семья лишила её ощущение самой себя, оставив лишь пустую оболочку. А её тётя отобрала у Сансы единственную вещь, в которой она не сомневалась – знание того, что она была не только Старк, но и Талли: такая же сильная, решительная и подвижная, как река в Ирландии, откуда и происходила её семья. На протяжении многих лет она гордилась этим фактом, и эта мысль помогала ей в самые тяжелые времена, когда она лишилась всего, что связывало ее со Старками. Тётя Лиза с её визгливым голосом и авантюристской натурой, годами, при помощи скрытой агрессии и едких колкостей о её весе, её лице, её одежде, медленно истощала эту гордость. И она ненавидела свою тётю. Ненавидела её. Разве она не должна? Ожерелье было единственной семейной реликвией, которую её мать хотела унаследовать. И то, что Петир отдал ей его, не было ошибкой. Он не ошибался, долгое время называя её Кэт, но она по-прежнему знает. Её имя, благоговейное в его устах, когда он произносит его, но всё чаще использует "хорошая девочка" и "сладкая", и "дорогая". Безопаснее, она полагает, но гораздо менее интимно. Она переворачивается на бок, отвернувшись от него в полностью откинутом кресле, и цепляется двумя пальцами за нитку жемчуга вокруг шеи. Возникает чувство, словно оно может затянуться и задушить её до смерти в любой момент. Она чувствует его руку на своём боку, не поглаживающую и не движущуюся, просто неподвижно лежащую – утешительный жест. Она такая тяжелая. 5. В Вене. Это та часть Европы, которую Санса не очень хорошо знает, и поэтому держится вблизи Петира, когда они проносятся по улицам. Его немецкий заметно лучше её, хотя она схватывает все быстрее и быстрее в эти дни. Теперь она полностью поглощена мыслями об этом и позволяет Петиру направлять себя. Они должны были вылететь спустя четыре дня, но опоздали на свой рейс после выезда из отеля, и вместо этого взяли такси до новой квартиры, которую Петир, по всей видимости, приобрел для некой цели на прошлой неделе. Аренда под именем человека, имя которого Санса никогда раньше не слышала – Донтос Холлард, но его квартира хорошо оборудована, с современной мебелью и прекрасным видом из окна спальни. Петир организует отпуск от Вэйл для них обоих под видом длительного отпуска в Европе, и они проводят первые пару недель, спешно прогуливаясь по всему городу, радостно, если не нервно. Здесь в Вене, она – Алейна, хотя и знает, что большинство австрийцев не знают, либо их вовсе не заботят новости о продолжающемся полицейском расследовании, прошумевшем на весь мир. Санса-Алейна пьёт турецкий кофе в кафе, бродит по прекрасным музеям и дворцам, и учится заново дышать. Петир не тратит все свободное время на работу, лишь изредка проводя телефонные совещания по американскому времени, большую часть времени он следует за ней. Её удивило то, как много он знает об искусстве и живописцах, а если он чего-то и не знал, то Санса была рада уточнить, восторженно отвечая на любые темы касательно периодов живописи и ее истории. Он пристально смотрит на неё, тем кошачьим взглядом с недоумением на лице, пока она краснеет и бормочет: – Извини, должно быть, это не так интересно для тебя. – Если это интересно для тебя, я восхищен. Она улыбается, и они двигаются в зал полный работ Эгона Шиле. После пяти недель воздух становится морозным. Она стремится в осенний Нью-Йорк, но сильнее она жаждет вернуться в свой настоящий дом. Она хочет вернуться в Винтерфелл. Она говорит об этом Петиру одной ночью, когда они лежат, свернувшись калачиком в их мягкой кровати, на заднем плане немецкие новости, а он поглаживает её волосы. – Я скучаю по нему. Скучаю по сельской местности. Скучаю по английской речи. Скучаю по утренним прогулкам, песням птиц, воде и деревьям, не по этим... городским звукам. Я хочу вернуться. – Мы арендуем местечко в Альпах, – говорит он успокаивающе, но Санса качает головой. – Нет, – говорит она. – Мы поедем домой. Или, по крайней мере, я. Ты не можешь вечно держать тут меня. – Я не хочу держать тебя тут. Я хочу держать тебя в безопасности. – Ты хочешь себя держать в безопасности , – шипит она, подстрекая, побуждая его разозлиться. Боже, ей бы так этого хотелось. Он не показывает свой гнев рядом с ней, никогда не краснеет от злости, просто остается спокойным и расчетливым, даже когда он весь кипит изнутри. – Ты боишься, что они узнают всю правду о тебе. Признай это, Петир. Это то, чего ты всегда хотел – быть в целости и сохранности в маленьком любовном гнёздышке с девушкой, которую ты всегда любил, но это не моя мать, Петир, это я. И я хочу домой. – Тогда иди, – говорит он. Может ей показалось, или она действительно слышит намёк на гнев в его холодном тоне? – Смерть Лизы признали суицидом. Ты это знаешь. Речь идет не о моём собственном будущем. А о твоём. Но прости, что я хочу, чтобы ты была жива. – Жива и заперта в чужом городе? – спрашивает Санса; сейчас её голос чуть громче, чем обычно. – Во-первых, ты вряд ли заперта. Как мне кажется, ты вольна гулять по городу как тебе вздумается. Но кроме того, не знаю, заметила ли ты, Санса, но в этом мире есть люди, готовые убить любого с фамилией Старк, и кое-кто из нас заинтересован в том, чтобы ты оставалась в целости и сохранности подальше от всех этих опасностей! – Он определенно теряет хладнокровие. Санса стискивает зубы, когда он, непоколебимый, продолжает. – Русе Болтон и Тайвин Ланнистер хотят смерти всей твоей семьи, включая тебя. Твоя сестра не сбежала из школы-интерната, она была похищена и, возможно, убита бывшим агентом из охраны семьи Баратеонов. Кэт и Робб погибли из-за взрыва на свадьбе, Бран и Рик случайным образом умерли из-за пожара в доме, а твой отец наткнулся на пулю из штурмовой винтовки – ты думаешь, проклятие, о котором они говорят, настоящее, или это какое-то забавное совпадение? – Конечно нет! – Санса кричит. – Но ты должен позволить мне делать эти выборы самой! – Твои выборы убьют тебя, Санса. Она перекидывает ноги через край кровати и тихо вышагивает к окну, глядя в сторону восточной части окраины Альп. Она остается там, молчит в течение долгого времени, пока, наконец, не поворачивается к Петиру, который сидит на краю кровати в своих боксёрах и футболке, он выглядит обиженным, но до боли серьёзным. – Я хочу домой, – говорит она серьезно, и он вздыхает. – Ладно, – говорит он. – Мы улетаем на следующей неделе. Но я остаюсь с тобой, понятно? Это не игра. Ты движущаяся мишень и даже не осознаешь, сколько людей заинтересовано в твоей смерти. Санса кусает губу прежде, чем вопрос слетает с языка: – Хорошо, почему ты вкладываешь столько усилий в сохранение моей жизни? Он оглядывается на Сансу, ошеломленный её прямотой, и немного горбится, будто вопрос физически ударил его в грудь. – Разве я не должен? – спрашивает он. – Санса, ты должна понять. Я люблю тебя. Я забочусь о тебе. Не только как о Талли или Старк, а о Сансе Старке, девушке с твердым мнением о кейнсианской экономике, вине и фламандских художниках, о политике и выпечке. Когда в последний раз ты слышала, чтобы кто-то говорил подобное? – Ты понимаешь, как ловко ты манипулируешь людьми? – Санса вздыхает. – Клянусь, должно быть, ты делаешь это, даже не задумываясь. – Так и есть, – соглашается Петир. – Потому что это моя природа. И твоя тоже, можешь не сомневаться. Я видел, как ты флиртовала с барменами ради бесплатной выпивки, уже имея нужные отговорки, когда забывала кошелек или документы. Видел, как ты спорила с охранником музея, который велел тебе снять свой рюкзак. Ты такая же плохая, как и я, в этом отношении. Ты решаешь, что тебе нужно, и совершаешь сделки, чтобы получить это, не обращая внимания на человеческие законы. Ты заставляешь меня беспокоиться, злиться, и за это я люблю тебя ещё больше. Ты единственная, кто подходит мне. И он прав. Реальность ситуации поражает её, оседает в желудке, словно кусок льда, и вместе с тем оживляет ее. Она стремительно пересекает всю комнату, крепко целует его, садясь на колени и обхватывая его руками. Они созданы друг для друга, Королева Червей и Туз Пик, Яго в отутюженном костюме и леди Макбет в жемчугах, разве что он в чёрной футболке, а она в прозрачной черной сорочке; и осознание того, что она производила на него такой же эффект, как и он на неё, каким-то образом, оно раскрепощало её. Они трахаются без притворства или манерности. Санса сдергивает его футболку и исследует шрам на его груди своими губами. Петир откидывается на кровати и притягивает её к своему лицу, позволяя ей тереться о себя, пожирая её с еще большим желанием, чем обычно. Она держит его за волосы, заставляя выгибаться. Когда она, наконец, скользит по его телу и насаживается на него, он стонет, чувственно, отчаяннее, чем она когда-либо видела. Ей доставляло огромное удовольствие срывать маски с его практичной персоны, таким образом, наслаждаясь каждым вздохом и стоном, испускаемый его ртом. То, как его пальцы впивались в её бёдра, то, как он откидывает голову назад, вонзаясь своими бёдрами в её, то, как она падает ему на грудь, яростно целуя; её вкус всё ещё на его губах, пока он сильнее проникает в нее, заставляя тихие хнычущие звуки вырываться из её рта, и она бы провалилась сквозь землю, если бы кто-то другой услышал их. – Я люблю тебя, – произносит он. – Ты порочная девчонка, сирена, королева, и я люблю тебя. Ее тело настигает экстаз, сильный, чем когда-либо. В ту ночь они засыпают вместе, в объятиях друг друга, ноги сплетены на помятых белых простынях, и, постепенно проваливаясь в сон, она впервые за долгое время, чувствует себя в безопасности. * На следующей неделе они вылетают, квартиру вычистили и освободили, упаковав все вещи. Её новая чёрная одежда – все, что она хочет носить в данный момент, хотя её новый цвет волос начинает выцветать, и когда-нибудь, она полностью его смоет. Они приземляются в аэропорту Кеннеди и берут такси до Орлиного Гнезда на первой и семьдесят девятой. Они съездят в Винтерфелл на этой неделе, возможно, чтобы просто посмотреть, там ли он еще. Она не будет жить там целыми днями, возможно, Вэйл нуждается в ней, они действительно нашли в ней опору для своего юридического отдела перед тем, как она уехала в Европу с исполнительным директором, и она уверена, что за несколько лет работы она станет главой департамента или устроится в другую компанию с большим потенциалом. Но эти выходные она, безусловно, проведет дома, установит камеры слежения и, возможно, наймет пару человек для того, чтобы следили за имуществом, и будет приезжать каждую пятницу, рисовать и писать, создавать свой собственный оазис. В Винтерфелле всегда должен быть Старк, так говорил её отец, и отец её отца, и каждый Старк перед "Позолоченным Веком", и она вернется туда, восстановит его, бросая вызов врагам её семьи. В её пустой квартире уже лежит слой пыли, и вещи лежат не на своих местах, будто полиция приходила и уходила, не найдя ничего примечательного. Теперь у Сансы нет желания возвращаться в свою квартиру. Она падает в кресло в его гостиной, свернувшись калачиком со своим ноутбуком, когда он приносит ей бокал вина и двигает кресло через всю комнату. Она наблюдает за ним боковым зрением, частично из любопытства, частично по привычке. Ей кажется, что она замечает, как он делает то же самое. – Ты наблюдаешь за мной? – спрашивает она, дразня, и по-прежнему наблюдает за ним периферическим зрением. Он улыбается, поднимает свой бокал вина к её и виновато кивает. – Прости, – говорит он. – Старые привычки. Она не отвечает, вместо этого делает ещё один глоток вина. Хороший вкус. У него всегда был хороший вкус.