This is ultraviolence

3. Майами. Они остановились у подъездной аллеи дома с видом на пляж. Петир припарковался и прежде, чем открыть двери автомобиля, переглянулся через оба плеча. — Оставайся тут, – сказал он, и Санса кивнула. – Скоро вернусь. Снаружи было жарко, а внутри салона ещё хуже. Хотелось бы ей, чтобы он оставил кондиционер включенным, ведь она чувствует, как пот выступает в тех местах, где голая кожа ее ног касается кожаных сидений Мерседеса. Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как они покинули Нью-Йорк. Детективы в участке сказали им, что они могут идти, и Петир свободно поведал им о своих намерениях: что уже запланировал деловую поездку за границу, а Санса отправляется с ним в качестве юриста. Детективы пожелали им удачного полета, даже не моргнув глазом, попросили оставаться на связи на случай, если раскроются новые подробности. То были деньги, то была настоящая сила – говорить наглую ложь и заставлять их принимать её за истину. Она все ещё не понимала, почему им необходимо было вот так убегать. Она лгала ради него в Нью-Йорке, подтверждала каждое слово из его истории, защищала себя так же, как и его. Пока спектакль продолжался, Петир был чертовски убедителен, а её голос дрожал, когда она описывала, как пальцы Лизы вцепились ей в голову, как потели её ладони, когда она глядела вниз в бездну Парка Авеню с крыши. Длинные рыжие волосы, зацепившиеся за ногти её тёти, подтверждали слова Сансы. Она была готова убить за горячий душ и еду, нормальную, а не купленную на заправке. Она видит, как Петир быстрым шагом возвращается к машине; второй комплект ключей болтается в его руке. Он выглядит ужасно: темные круги под глазами, волосы спутаны, брюки помяты из-за целого дня езды. Она могла лишь предположить, что выглядит точно также: жирная кожа, грязные волосы и смазанная под глазами тушь. – Хорошо, – сказал он, открывая дверь машины, соскальзывая обратно на водительское сиденье. - У нас есть место, где мы можем остановиться на пару ночей, пока не улетим в Австрию в понедельник. – Могу я задать один вопрос? – спросила Санса, когда он повернул ключ в замке зажигания и выехал на дорогу. Она пыталась быть вежливой, но из-за событий последних сорока восьми часов ее нервы, скорее, напоминали оголенные электрические провода под напряжением. – Что мы делаем? Почему мы в Майами? Почему мы собираемся в Австрию? Почему мы так сбегаем, когда всё отлично, и никто ничего не подозревает? В чем, черт возьми, состоит твой план, Петир? Он покачал головой, явно измученный. – А ты как думаешь, Санса? – Я не знаю. Я прокручиваю это в своей голове снова и снова, но я не могу думать. Я чертовски устала и напугана. Я даже сомневаюсь, знаешь ли ты, что делаешь. Ты просто заставляешь нас куда-то двигаться. И я в ужасе от того, что они могут узнать правду, и тогда мы... – Ты действительно такого плохого мнения обо мне? – огрызнулся Петир. – Если ты до сих пор не поняла очевидного, то, Санса, мы во Флориде, потому что СМИ Нью-Йорка уже начали распускать слухи о том, что мы как-то связаны со смертью Лизы; потому что за последние 24 часа все кабельные каналы транслируют в эфир события того вечера; а пресса уже сутки бьется в дверях наших пустующих квартир в надежде, что мы выйдем вместе, выглядя подозрительно, словно наш бурный роман длится уже давно, и мы замыслили убийство твоей тети ради страховой выплаты. У нас нет никаких знакомых во Флориде. Мы в Майами, потому что никто не ожидает, что мы будем здесь. Благодаря этому у нас есть пара дней в запасе, чтобы привести дела в порядок, проще говоря, использовать время с пользой. И я удивлен, что ты все еще не поняла, почему мы летим в Австрию, ведь ты потратила последние два года на изучение процессов международной экстрадиции. Но если тебе нужно объяснение, пожалуйста. То, чем мы сейчас занимаемся – спасаем собственные задницы, маскируя все под обычный бизнес. Хотя, у меня, действительно, запланирована командировка в Вену на этой неделе. – Ох, – тихо произнесла Санса, не способная добавить что-либо ещё. – Мне жаль, если я был слишком груб, – вежливо сказал Петир. – Но ты должна понять. Мы сейчас находимся в невероятно затруднительном положении. Возможно, сейчас нам не о чем беспокоиться благодаря нью-йоркской полиции, которая, как и большинство правоохранительных органов, абсолютно не выносит СМИ, требующих составить мнение о проводимом расследовании, прежде чем факты предъявят сами себя. Но, в случае если таковые факты раскроются и опровергнут наши показания, и я не знаю, как, но уверен, что нечто подобное может произойти, в наших же интересах быть в месте, где нас, скорее всего, не найдут. Особенно сейчас. Следовательно – Майями. Санса оглядывается на автомобили вокруг них: седаны среднего класса и кабриолеты ярких цветов, море красных "Мустангов" и белых "Миат" с опущенным верхом. – Имеются ли другие причины выбора Майями? – У меня есть... связи. – Следует ли мне волноваться об этих связях? Петир одаривает её взглядом, который ей хорошо знаком, отчасти по-кошачьи любопытный, отчасти веселый, а изгиб губ вот-вот превратится в улыбку. Он крутит руль и сворачивает налево, спрашивая: – Ты доверяешь мне? Она хмурится. Ответ, если быть честной – нет. – Должна ли я? – Хороший ответ, – говорит Петир. – Мой ответ на твой вопрос – нет, тебе не нужно волноваться. Вэйл владеет инвестиционными вложениями многих легальных клиентов. Никаких подпольных организаций. Лишь полное право оставаться в загородном доме некого ресторатора всякий раз, когда я в городе. Сансе не нравится эта игра. Наводящие вопросы и уклончивые ответы заставляли её думать о том, что Петир ведет свою игру, тихо манипулируя ею. Но было во всем этом что-то доставляющее удовольствие – не то, как он играл с ней, словно с игрушкой ради собственных странных потех; а те острые ощущения и чувство опасности, которые сопровождали их игру; то, как он реагировал, когда она отступала назад, вместо того, чтобы продолжить игру. Эта нездоровая игра, дарующая ей маленький кусочек власти, заставляла её лицо загораться румянцем, а сердце биться быстрее. Она ненавидела то, что так любила это. – Хорошо, – сухо произносит Санса, скрестив ноги и положив руки на колено. – Мне бы не хотелось думать, что я пустилась в бега с каким-то преступником. Спустя секунду он понимает, что это шутка. Он усмехается, низко и грубо, его голос хрипит от недостатка сна. Она ненавидит то, что любит это. * Дом в стиле Майами, но стоит сказать, что это чистой воды халтура. В прихожей расположен массивный, высотой достигающий потолок, аквариум, винтовая лестница ведет к расположенному на втором этаже балкону. Санса отступила в ужасе – настолько безвкусен был декор. Там же в зале – люстра, инкрустированная кристаллами размером с ее кулак. Это отвратительно. Но дом расположен на длинной, уединенной улице в закрытом жилом комплексе, а двор выходит прямо к воде, так что навряд ли CNN удастся обнаружить их здесь. Если Петиру и не понравился дом, то он этого никак не показал. – Тебе нужно принять душ, – сказал он, кладя сумку с ноутбуком на кресло в форме женской наманикюренной руки. – А я приготовлю обед. Только не слишком долго. У нас есть дела. – Петир? – Санса чувствует себя глупо, задавая вопрос, но она не знает, как еще иначе сказать. – У меня не было времени, чтобы собрать вещи, понимаешь, это – всё, что я могу надеть... Он ударяет себя по лбу. – Ну конечно. Прости. Одень что-нибудь из гостевых спален, а после обеда мы поедем по магазинам. Нам обоим понадобится одежда на предстоящие пару дней, я только сейчас подумал об этом. – Ох, тебе не обязательно делать это, – говорит Санса. Ей никогда не нравилась идея о том, что кто-то другой будет покупать для неё одежду. У нее был весьма своеобразный вкус. – Ты уверена? – спрашивает Петир. – Если ты намерена покупать одежду сама, я только «за», но ты должна воспользоваться моей кредиткой. Я просто хочу, чтобы твой счет был неактивным, насколько это возможно, в течение следующей недели. Если кто-то будет отслеживать твоё местонахождение, я не хочу, чтобы им сразу стало ясно, что мы вместе. – Даже несмотря на то, что мы вместе должны покинуть страну? – Пока не наступит понедельник, Санса. И, конечно же, мы не должны быть здесь. – Ладно, – она пожимает плечами. – Но мне все ещё кажется, будто ты играешь роль моего спонсора. – Что за глупости. У тебя достаточно средств, чтобы позаботиться о себе самой, милая. Ванная комната наверху, прямо по соседству – гостевая спальня, – он поворачивается на пятках и шагает прочь из комнаты, пока Санса, пребывающая в лёгком изумлении, скрещивает руки на груди и направляется в ванную. К счастью, второй этаж оказался не таким броским, да и душ был прекрасен, по крайней мере, так ей казалось, пока она его принимала. Он был выполнен полностью из стекла, и Сансе понадобилось время, чтобы понять, как он работает. Зайдя внутрь, она позволяет потокам горячей воды струиться по ее телу и смывать грехи последних сорока восьми часов. Она выдыхает, потирая красные глаза и плотно сжимает веки. Она очень, очень устала. Ей хочется выпить чашечку кофе и, наконец, выспаться, и оказаться где угодно, но только не там, где она сейчас. Она хочет стереть воспоминания обо всем, что произошло с ней в последние пару дней. Она хочет домой. Но не просто в Манхэттен – через весь север штата, в Винтерфелл. Она хочет лежать, закутавшись в плед, возле очага в большой гостиной, подперев голову подушками и читая Джейн Остин. Хочет смотреть наверх, на сосновые бревна под сводчатой крышей. Хочет, чтобы Леди и Лохматик, свернувшись калачиком, лежали рядом. Хочет, чтобы её родители были в комнате по соседству, погрузившись в свои книги, в то время, как Джон, и Арья, и Робб, и Бран снаружи играют в футбол, а Рикон копается в мутном прудике, веселя остальных; его руки и рот красные и липкие от мороженого. Ей хочется рисовать акварелью пейзажи озер и балерин в своей комнате. Хочется провести целый день в саду с сестрой, плетя венки из одуванчиков, рассказывать секреты, смеяться и никогда не взрослеть. Она хочет быть где угодно, но только не в этом стеклянном душе в Майами с человеком, резавшим фрукты внизу, которого она не должна любить, чья любовь к ней волнующая, опасная и неправильная. Он разбудил её худшую, темную сторону. Он хотел её сильнее, когда она становилась порочной, коварной и жестокой. Она ненавидит то, что любит это, любит наблюдать за тем, как, он плетет интриги, целью которых было разрушить целые империи. Но всё ещё относился к ней так, словно она сделана из хрусталя. Она ненавидела то, что они теперь принадлежали друг другу, что отныне связаны вещами, которые они увидели и сделали, и спланировали. Теперь она знала, что никогда не сможет вернуться. Лучше стать единым целом с человеком, чьи манипуляции и ложь она знала, чем провести остаток жизни с незнакомцем, убеждая того, что она хорошая и чистая душой, когда в действительности, она такая же, как и люди, от которых она убегала. Возможно, теперь она всегда будет убегать. Лучше иметь кого-то рядом с собой, кого-то, кто знает, что он делает – каким, несомненно, был Петир. Она даже не осознавала, что плачет, пока не выключила душ, а её щеки оставались влажными от слез. Когда она вошла в кухню, закутанная в мягкое полотенце с еще влажными волосами, лежавшими на её плечах и ниспадавшими до спины, Петир сделал чашечку кофе и стакан воды со льдом и ломтиком лимона, которые уже ожидали её, а он продолжал копошиться в огромном, безупречно-чистом холодильнике из нержавеющей стали. – Тут не так много нормальной еды, – сказал он. – Но зато есть немного фруктов, если хочешь, или мы можем подождать и пойти в ресторан… Она прерывает его поцелуем в губы. Это первый раз, когда они касались друг друга с тех пор, как ЭТО произошло, и она отчаянно нуждалась в этом – хотела вспомнить, почему она здесь. Он реагирует кратким удивлением прежде, чем скользнуть рукой вниз по её спине. Он останавливает её там, тяжелую и такую привычную. – Я люблю тебя, – она выдыхает ему в губы. Он вздыхает и притягивает её ближе, обнимая обеими руками за талию, углубляя поцелуй – резкий и грубый. Он прикусывает её губу, когда та проводит рукой по его подбородку, а другой скользит к его волосам. Даже босая, она такая же высокая, как и он; отталкивает его к гранитной столешнице, разводя его ноги своим коленом. Это та часть, где она толкает и направляет его, придавая ему нужную форму, словно поделке из глины, потому что знает, как сильно он хочет её, всегда. Его борода жесткая, в сравнении с её мягкой кожей, и когда он хочет раскрыть её полотенце, она позволяет ему, потому что никогда прежде она не знала этой силы, столь мощной, что он резко втягивает воздух в легкие, когда полотенце падает на пол. Она стягивает с него мятые брюки и боксеры и начинает сосать, прямо там, на кухонном полу, впиваясь ногтями в его худые мускулистые бедра, приподнимаясь и опускаясь на всю длину его члена. – Ты нужен мне, – выдыхает она прежде, чем вновь принять его ртом, в то время, как он стонет от приближающейся разрядки, теряясь в спутанных проклятиях. И после того, как проглотила, она поднимается, чтобы снова поцеловать его в губы, грязно и непристойно, прекрасно зная, что его не заботит собственный вкус на ее губах, и все же ей нравится его молчаливое согласие. – Ты слишком хороша для меня, малышка, – прошептал он с обожанием, и она самодовольно ухмыляется в ответ на его поцелуй. Она слишком хороша для него, а он слишком плох для неё. Он заполняет ядом пустоту внутри неё, учит выплёвывать его на других. Он ядовитый змей, а она когда-то была голубкой, но теперь она становится все больше похожей на гадюку, которой он научил её быть.