Приключения в Стране Советов

Ночь я решила провести в кабинете, свернувшись калачиком на оттоманке. Меня не страшил завтрашний парад, не страшила речь, которую я должна буду толкнуть перед солдатами. Больше всего, напряженно вглядываясь во тьму, я ждала звонка из дома. Не моего дома, конечно, хотя услышать голоса родителей в холодной трубке образца 1916 года я бы точно сейчас не отказалась. Речь шла естественно о семье Льва. О Наталье Ивановне, о Леве и Сереже, о Нине и Зине. Все эти имена вдруг обрели для меня тела и мнения. И даже вопреки делам и вечным заседаниям я не смогу долго убегать от них, потому что мне было искренне их всех жаль. Ибо я вряд ли стану заменой мужа и отца. Тем более Наташа точно поймет, что я изменился. Она почует…Или? Пусть почует? Пусть примет, что привычного Льва для нее больше нет, чем я буду пугать ее неизвестностью и гипотетическими изменами. Так-то лучше, быть может, она станет мне союзницей и осведомителем. А это всячески лучше, чем она возненавидит меня за то, что я избегаю встреч с ней. Обнимая подушку, я твердо решила после парада зайти к ней. Действительно, ведь они же в кремлевских квартирах, что это я запамятовала. Утром, едва забрезжил рассвет, я была разбужена Мишей и тотчас отведена в скрытое в недрах моего кабинетах помещение, где меня уже ждала дымящаяся ванна и столик с банными принадлежностями. Вымывшись и одевшись в приготовленную чистую и наглаженную форму и блестящие сапоги, я только хотела бежать к автомобилю, как меня остановил еще один служитель наркомовской милости. Бриться мне, слава Богу, не доверили, иначе я рискнула бы предстать перед товарищами солдатами в бинтах. Цирюльник оказался рукастый и сделал свое дело на «отлично». Окромя усов и бороды, я весь светился гладко выбритой кожей. Позже был подан завтрак, который я почти мгновенно опрокинула в себя. Завершив свой облик фуражкой и шинелью, я глянула еще раз на себя в зеркало и, морально пооргазмировав, решила выступать. - Иду на вы, - ухмыльнулась я Глазману, на что он вполне серьезно отдал честь. В приемной меня ожидали, судя по всему, несколько молодчиков из личной охраны, пара человек из Высшего военного Совета, которыми собственно и были мой будущий заместитель в реввоенсовете Склянский и знакомый мне лишь по фамилии Константин Мехоношин. Глядя на меня с немым восхищением, оба они отдали честь и покорно двинулись за моей спиной. По бокам шла охрана. Как выйти из Кремля я уже примерно знала, поэтому мы не заплутали и не опозорились перед общественностью. У белых ступеней Большого Кремлевского дворца стояли открытые глубоко неизвестной мне марки автомобили. Воздух был промозглым, колючим, еще не освободившимся от дыхания зимы. Весна выдалась на редкость поздней, и снег еще лежал бесформенными кучами среди деревьев. …Мы ехали сквозь Москву, неприветливую, будто бы закопченную, грязную, на удивление хлипкую. Казалось, что достаточно легкого толчка, и дома посыплются на брусчатку сгнившими досками, пылью известки и хламом креплений. И все-таки даже такая, столица завораживала. Улицы были оживлены, по тротуарам тянулись люди, доносилась музыка, говор, смех. Вопреки пугающим белогвардейским описаниям пришедшая власть не задушила на корню жизнь русских людей. Все продолжалось и лишь расцветало. Парад решили провести на Ходынском поле, туда еще с раннего утра стянули части Московского гарнизона. Изнуренные маневрами, солдаты держались расслаблено, однако стоило нашему кортежу двинуться по окружной дороге к выстроенным трибунам, как все поле в едином порыве вздрогнуло. Всколыхнулось. И неровные шеренги мигом прибрались, согбенные спины выпрямились, руки вскинули винтовки. Такое преображение заставило меня вплоть до самой трибуны ехать с повернутой головой. Я не могла наглядеться на это скопление людей. Я попросту никогда не видела подобного. Сколько здесь было? Десять тысяч или более? Борясь с собой и стараясь не проявлять чрезвычайно вычурного внимания к собственной же армии, я доехала до трибуны и покинула машины. Голая земля ледяной коркой скрипела под ногами. Ко мне подошли несколько человек, кажется, среди них был Бонч-Бруевич, хотя, не зная его в лицо, я могла и ошибиться. Они доложили, что парад готов начаться, стоит лишь мне того пожелать. И я пожелала, тут же переспросив все ли высшие чины в сборе. Оказалось, не хватало Вацетиса. Да и быть его сегодня не должно было ввиду неких безотлагательных дел. Притворившись, будто сама их ему создала, я взобралась на трибуну и, опустив руки на перила, оглядела поле. Солдаты сливались в единую безликую массу. Я едва могла разглядеть бороды и усы первых рядов, а что до глаз, плотно сжатых ртов, перебитых переносиц…Людей не было. Была одна толпа. Пусть организованная, подвергнутая муштре, однако, клянусь, я была готова попятиться от нее. И вдруг по левую руку от меня началось движение. То же отразилось и по правому флангу. Шеренги сдвигались, расступались, образовывая широкий проход посредине. - Товарищ наркомвоен… - раздался голос у меня над ухом, - может, вы скажете речь?... Я не обернулся, дабы уставиться в глаза говорившему. Лишь ледяные мурашки побежали по моей спине. Речь…Бильбо, речь! И даже шутка про столь любимую сагу не смогла заставить меня хоть сколько-нибудь воспрянуть духом. Он безнадежно пал. - Вы…уверены, что здесь меня хоть кто-то услышит? - Вас всегда слышно, - разлилась теплота в голосе человека. – У вас потрясающий дар. И тут я обернулась. На меня смотрел невысокий мужчина в песне с большими щегольскими усами. - Что же вы… - наклонил он голову, с едва заметным беспокойством глядя на меня в упор. – Не теряйте время, Лев Давидович. - Спасибо, - прошептала я одними губами. Воистину, этот человек поддержал меня, и упавший дух воспарил. Едва ли не до хруста сжав деревянные перила, я вдохнула и выкрикнула в тишину Ходынского поля. - Товарищи солдаты Красной армии! - в голове зазвучала запись фонографа. – Старая царская Россия была скована железным обручем насилия и произвола. Во время последней Великой войны этот обруч сломался. Развалился на куски, являя нам новую страну, свободную от гнета и страдания. Но даже теперь, когда заключен мир с немцами, когда война для нас закончена, и ничего, казалось бы, не должно мешать строить счастливую мирную жизнь, нам грозит новый враг. Он хочет вернуть царский трон, хочет вновь преклонить Россию под ярмо… - красноречие внезапно не подкинуло мне очередного синонима, но удалось вывернуться, - сделать нас всех снова рабами. Неужто вы хотите этого сами?! Вернуться к боли, к голоду, к разрухе? Нет! Не бывать этому никогда. Сегодня мы собрались здесь, чтобы дать понять себе, что мы есть сила. Великая сила. Которая не даст себя сломить. А лишь будет множиться и укрепляться. Я приветствую вас, товарищи солдаты, и горжусь вами. Вы сильны. Вы едины. За вами правда и вся страна. Не посрамите ее! Воскликнув последнее, я в ужасе замолчал. И когда все поле ответило мне одобрительным гулом, сердце мое продолжило биться. Я победил. Я сказал то, что воодушевило их. Парад начался. Заметив, как тяжко я дышал, вышеупомянутый усач легонько тронул меня за рукав шинели. - Великолепно. Вы единым броском подняли боевой дух гарнизона. Я восхищаюсь вами! Честно признаться, я не понимал, что есть его восторг – лесть или искренняя радость. Поэтому благоразумно решил промолчать. И вдруг что-то нарушилось в четкой ритмике шеренг и полков. Старшие командиры бросились куда-то вглубь поля, раздались шум и крики. - Что там происходит? – помрачнел я. – Что за возня? - Сейчас разберемся, - отозвались военные. Очень скоро перед трибуной оказался некий командир. Лошадь его так и пританцовывала под уздой, несмотря на твердую руку. - Товарищ наркомвоен, - доложил он, - полк латышских стрелков покинул парад. - Что? – вскрикнул я. – Как же так? - Они выражают свое недоверие к вам. - А кому же они выражают свое доверие? - Вацетису, - угрюмо отозвался командир. Известие ударило мне в самый тыл. Не хватало, чтобы стрелки подвели меня так на поле боя. - Предатели…Они клялись Советской власти в верности! Паршивые псы! Их немедля надо придать трибуналу! – ощерился я, чувствуя, как неуемная злоба закипает внутри. Я не чувствовала прежде такой острой, искрящейся ненависти. И даже понимая всю тщетность, не могла избавиться от нее. Окажись полковой командир прямо передо мною, рука бы, не дрогнув, вырвала из кобуры маузер и выстрелила ему в лоб. И я знала тогда, что даже самой сентиментальной частичкой души я бы не раскаял…ся в содеянном. Истерика отступила. Я соображал: твердо, молниеносно, без лишней чувствительности. - Либо они подчиняются мне как наркому военных дел, либо весь полк будет предан суду и казни. Я не потерплю, особенно в столь грозное время, чтобы солдаты как шлюхи бегали от одного командира к другому. Есть единое командование Советской власти. И если они не признают его, то пусть пеняют на себя. Арестовать солдат и выдвинуть обвинение! Конечно, я немного испугался той легкости, с коей я огласил приказ, но окружавшие меня люди, похоже, не заподозрили ничего. Несколько военных отдали мне честь, поклявшись, что тотчас исполнят все, и исчезли. Парад продолжался. Эксцессов не повторялось. Почему эта чертова солдатня не любит меня, не боготворит?!...Ах, да. Я же еще ничего не сделала для них, не раздала конфеты и браунинги, под страхом расстрела каждого десятого. Это же так много и одновременно мало для начала почитания великого Троцкого. Они хотят Вацетиса, они разворачиваются и под недоуменные взгляды других солдат уходят, демонстрируя неповиновение и презрение к моему назначению наркомом военных дел. Вот ведь мерзавцы. А вдруг остальные тоже уйдут? Если бы я только знал, что он сделал тогда. Просто усмехнулся и продолжил наслаждаться ровными шеренгами рождающейся армии, или, вскочив на капот автомобиля, громогласно обвинил их в предательстве революции, сказал о чванстве, о… Меня дернули за рукав. - Не пытайтесь их остановить, это пустое. Сегодня они скандируют фамилию Иокамыча, а завтра как миленькие будут вытягиваться по струнке при звуке вашего имени. Главное, знать, как развернуть все… Я весь похолодел. Человек, говорящий мне это, шептавший в самое ухо, будто прочел мои мысли, и голос его, вкрадчивый и ехидный, был абсолютно нереален. Он стоял позади меня, возвышался и смотрел льдистыми серыми глазами. Льняные волосы трепал ветер, и если бы не шрамы, избороздившие левую половину его лица, то я бы точно решил, что передо мной герой собственного романа. Но, приглядевшись, я понял, этот человек, появившийся будто из неоткуда, вряд ли напоминал благородного красавца-офицера. Скорее одной своей кривой ухмылкой он являл образ некоего гестаповца, ей-Богу. Одного из героев моей подруги, которая…Надеюсь, ты не попала в такую же передрягу как я, Настя. Но с нашим везением, кто знает, что могло произойти… Молчание тянулось слишком долго, и, видя, как я внимательно рассматриваю его лицо, неизвестный, еще более кособоко скривившись в улыбке, произнес: - Галиция. 1916 год. Разорвался снаряд. Мне снесло половину лица, думали, не восстановят. Один толковый врач взялся пересаживать на кровавое месиво кожу с живота. Прижилась. Как видите, все не так уж плохо. Только вот видеть наполовину не привык, - и в лучах солнца левый искусственный глаз заблестел. - Любопытная история, - сглотнул я. – Если вы находитесь здесь, на параде, а тем более вас пропустила охрана, мы, видимо, неплохо знакомы с вами, товарищ. - А вот и нет, - тряхнул он головой. – Товарищ Подвойский прислал меня именно сегодня для представления вам в качестве военного специалиста. Поэтому у вас плохая память, товарищ нарком. Я Георгий Викентьевич Саломон. Бывший штабс-капитан, ныне большевик и ваш новый военный советник. Надо будет как можно быстрее позвонить Подвойскому и спросить, откуда он вообще вытащил этого…Саломона. Признаться, он сразу нагнал какое-то неприятное, гадостное чувство. То ли от покореженного багрового лица, то ли от чрезмерной наглости, которую он проявлял в разговорах со мной. Но, может, такие люди и нужны стране? Как там Ленин заметил, что всякий мерзавец нам сейчас полезен. Больше Саломон и слова не проронил. Мы досмотрели парад, я толкнул еще одну небольшую речь о славном деле, на которое отправляются гордые солдаты Красной армии, что лишь острым штыком и пламенной верой в революцию мы разобьем противника, и никто больше не посмеет нарушить спокойствие мирной жизни. Уезжали мы с Саломоном в одной машине. Всю оставшуюся до Кремля дорогу я клял себя, что не проявил твердость и не выкинул эту образину вон из салона. Он сидел повернутый ко мне своим красным, бугристым лицом, и зрелище, доложу я вам, не смотря на всю мою антибрезгливость, было не из лучших. Я не говорил с ним. Лучше бы рядом со мной ехал тот приятный усач, поддержавший мое красноречие. Должно быть, это был родной брат Бонч-Бруевича, бывший царский генерал, который одним из первых военных перешел на платформу большевиков. С ним можно было обсудить грядущие планы, аккуратно выведать уже отпущенные приказы, а с этим…Мне попросту казалось, что подле меня едет шпион. Засланный агент любой контрреволюционной силы. И от этого говорить вообще не хотелось. Саломон повернулся ко мне, дабы посмотреть живым глазом. Он у него был серый, большой, и взгляд какой-то пронзительный, впивающийся прямо в лицо. - У вас есть какие-либо поручения ко мне, товарищ наркомвоен? - Когда они появятся, я вам сообщу, - ледяным голосом отозвался я. – А пока… Что таки «пока», я решил промолчать, чертов интриган. И больше не проронил ни единого слова, пока мы не вернулись в Кремль. Коротко попрощавшись с Саломоном, я ринулся в кабинет и тут же попросил Глазмана соединить меня с Подвойским. - Николай Ильич, - добродушно начал ворковать я в трубку, надеясь, что между нами были достаточно теплые отношения, - доброго дня. Сегодня на параде ко мне имел честь подобраться товарищ Саломон…И я как-то не слишком расположен к данному субъекту. Вы уверены, что он тот, кому следует доверять? В телефоне что-то зашуршало, закашляло, захмыкало. И после этой чудной симфонии Подвойский наповал убил меня: - Но так это же вы сами сделали его советником. WHAT?! Что?! Да…так сойти с ума недолго, граждане! - А вот и нет! – с дебильным оптимизмом отозвалась я. – Он сам, цитирую, заявил, что вы приставили его ко мне именно сегодня в качестве представления военным специалистом. - А вы сами выбрали его, опираясь на несколько десятков досье, - уныло протянул Николай Ильич. – Согласитесь, Лев Давидович, это дело уже в вашей компетенции. Если Саломон - двурушник и контра, его надо срочно арестовать, не допуская его до работы с документами или иными важными вещами. - Все верно, просто хотелось уточнить его слова, а то, знаете ли, подозрительная он личность все-таки…До свидания! И я бросил трубку на рычаг, мысленно поражаясь тому количеству косяков, которые случились со мной. То ли еще будет…Впереди меня ждала душераздирающая встреча с Наталья Ивановной Седовой, моей женой и матерью моих же детей. Путь мне к квартире указал младший сын, Сережа. В некоем коридоре он бросился мне навстречу. - Папа, папа! Здравствуй! - и лишь за полметра он внезапно остановился как вкопанный, с ужасом в серых глазенках уставившись на меня. Вот значит, какой я папка. Строгий и суровый настолько, что дети боятся обнимать. Надо бы исправлять такую скучную ситуацию. - Сережка! – счастливо рассмеялся я и оторвал мальчика от пола, слегка подкинув вверх. Это оказалось непросто, ибо парень весил не один десяток килограмм. Однако мой позвоночник не сломался, грыжи не выпали. Ребенок повеселел. - Мама дома? - Да, конечно! Пойдем! Она очень скучает… - и с этими словами он схватил меня за руку и потащил вперед. Квартира, принадлежавшая нам, была помпезна как тронный зал. Мрамор, лепнина, ковры, картины…Чудилось, будто здесь не живут, а только пробегают на цыпочках в бахилах и смахивают пыль с барельефов. Перед самыми дверьми в нашу спальню, я попросил Сережу поиграть и оставить нас с мамой наедине. Тот послушно отправился восвояси. Наталья оказалась перед зеркалом, огромным, обрамленным красивой витиеватой рамой. Она расчесывала свои короткие волосы, и я, увидавший ее по сути впервые такой близкой и домашней, невольно застыл, залюбовавшись. - Лева? – ее высокий голос разлился в тишине. – Ты пришел… Она встала, порывисто, скоро. Но тут же осадила себя. Будучи душевно не меньшей женщиной, я легко поняла, что случилось. Она была обижена на меня. И даже обрадовавшись моему приходу, она не могла сменить гнев на милость. - Говорят, ты устроил вчера у Зиновьева фурор своим танцем, - холодно продолжила Наташа. – Хотя это все еще не укладывается у меня в голове. Танцем. Ты, Левушка. Ты никогда не танцевал. Ты даже с неохотой выходил на вальс со мной в Париже, помнишь? Вечер того дня, когда мы познакомились... Враждебность исчезла из ее голоса, она превратилась в кроткую, хрупкую женщину, с мечтательным выражением вспоминавшую первую встречу с мужем. И от этого я вся поплыла тоже. В ту минуту я боготворила ее, восхищалась ею, а на самом деле мечтала оказаться на ее месте. Сколько они пережили? Сколько тысяч верст проехали навстречу друг другу и рука об руку? Перед сколькими опасностями оказывались?... - Я помню, - голос мой дрогнул. – А еще я помню, когда тебя арестовали в 1905 году, ты была беременна, ждала Леву, а меня отправили в ссылку в Сибирь. Снова. Помню, как бежал оттуда и как встретил тебя потом на одной станций, - я шагнул к ней, - это было самым долгожданным моментом. Я так…скучал. Прости меня… Столь скомканную речь стоило финализировать. И, повинуясь некоему внутреннему порыву, я подошел и поцеловал ее. И по тому, как ее губы впились в мои, я понял, что она готова простить мне все. Даже измены. Даже других женщин и вечные отсутствия. Только потому, что она любит меня. И от этого я завыл. Закричал внутри себя в голос, зная, что мне придется ради своих интересов растоптать ее мир. Сломать его. Дать Наталочке понять, что человека, которого она любила столько лет, нет. Но я не мог… А еще я не могла запросто целоваться с женщиной. Что это вообще за девиация?! Я отлепилась от нее и, держа за плечи, аккуратно отстранила прочь. Крепись, Давидович, надо рубить. - Наташа…Я не тот человек, которого ты знала все эти годы. Определенные события заставили меня измениться до неузнаваемости. И метаморфозы не проходят для меня бесследно – я не могу тебя обманывать. Ты веришь… - затаила я дыхание, - в переселении душ? Что я могла ожидать? Что она послушно кивнет мне в ответ и выслушает до конца историю, похожую скорее на дешевый бульварный романчик, чем хотя бы на сюжеты Герберта Уэллса. Смешно. Как и стоило того ожидать, лицо ее сначала побледнело, а после приобрело красноватый оттенок. - Лева, ты болен? Что за странные вещи ты спрашиваешь? - Наташа, выслушай меня. Три дня назад со мной случилось необычайное. Знаю, это покажется бредом сумасшедшего, но… - я села на стул и принялась нервно барабанить пальцами по столешнице, - я не из этого мира. И я не Лев Троцкий. Меня зовут….ладно, это не имеет значение сейчас. Я из двадцать первого века, из 2014 года. И сюда меня привела абсолютно непримечательная…попойка. В общем! - трахнула я ладонью по столу. – Мы нажрались как свиньи, а на следующее утро я проснулась здесь, в этом мире! Благо, я изучала историю, так как очень ее люблю, и кто есть Лев Троцкий, знаю, поэтому мало-мальски справляюсь. Однако не уверена, что не проколюсь где-то. И мне нужна помощь. Точнее поддержка, советы всякие. Наташа, ты согласна помочь? Я подалась к ней с таким энтузиазмом, что она невольно отпрянула. А после, воздев глаза к потолку, прижала руки к груди. - Пожалуйста, я умоляю, скажи мне, что это все сюжет для некоего рассказа. Что все перечисленное и высказанное тобою есть выдумка, а не то, что ты сошел с ума… - Ты думаешь, Лев бы написал столь бездарный рассказ? – спросила я. – Да и шизофрения какая-то уж больно оригинальная, думаю, спорить ты с этим не будешь. - Пожалуйста, - повторила Наталья, и в голосе ее возникли уже нотки истерии. – Прошу, прекрати это… - Наташа, - я встала и буквально подхватила ее, ибо ноги отказались держать бедную женщину, - не могу прекратить. Если бы я знала, как вернуться домой, в 2014 год, я бы давно уже смоталась, ибо при всех положительных сторонах вашего мира, мне мой милей и привычней. Только вот с Феликсом бы я переспал… - ляпнула я напоследок, мысленно матеря себя на все лады. - С Дзержинским? – вскрикнула она. – Кажется, я поняла, чем тут пахнет… - Боже, неужели ты думаешь, что я столько тут тебе сказала, дабы просто сбежать к кому-то? Не держи меня за дурака, да и себя пожалей. Я пошутила про Феликса… - А как тогда понять то, что ты называешь себя в женском роде? - Так я же девушка! – брякнула я, и тут же руки мои отяжелели под весом упавшей в обморок Натальи. Аккуратно уложив ее на диван, я поискала по комнате хоть что-то отдаленно напоминавшее нашатырь и, обнаружив духи, сунула их ей под нос. - Лева… - слабо простонала она, разлепляя веки, - Левушка, что это было?... - Ты упала в обморок, - деревянным голосом отозвался я. – Как ты себя чувствуешь? - Левушка, - ее ладонь прижалась к моей щеке, - мне…приснилась такая несуразица! Будто ты… - Забудь, - прервал я ее. – Это сон, помутнение сознания, не более. Лежи, отдыхай. Мне пора. - Когда ты вернешься? – ударил мне в спину ее полный волнения голос. – Ты стал так мало бывать здесь… - Я не знаю, Наташа. На меня навалилось слишком много дел…Я уже ничего не знаю. И не дождавшись ее ответа, я позорно поспешил сбежать из квартиры. Произошедшее подействовало на меня ушатом ледяной воды. Никто не поймет меня. Только лишний раз посчитают сумасшедшим. Поэтому поиски отдушины и разговоров придется свернуть как можно быстрее. Пока в эту самую отдушину ко мне не пробралась какая-то гадина. Вроде Саломона.