Кокон

1. Олаф Кальдмеер открывает глаза и тут же видит сидящую подле его кровати милую девушку. Она улыбается ему. Губы изгибаются немного смущенно и испуганно, но в глазах отражается искренняя радость. В комнате светло, и солнце весело играет и переливается на ее каштановых волосах. Кальдмеер уже почти не чувствует боли в плече, а еще, он сам не знает почему, но тоже очень рад видеть эту юную особу. Он улыбается в ответ и пытается протянуть к ней руку… И неожиданно понимает, что тоже знает ее! Ужас иглами пробегает вдоль позвоночника и замирает острым ножом, ударив в самое сердце. Он знал её… его…. Это Руппи. Руперт фок Фельсенбург, его верный адъютант… такой юный, по сути, еще мальчишка… был им, раньше. До плена. Кальдмеер резко распахнул глаза и дернулся вперед, но сильная боль пробила плечо и не дала ему подняться, а чьи-то заботливые руки мягко, но крепко прижали к кровати, не позволяя пошевелиться. — Мой адмирал, — проговорил взволнованный голос рядом. — Пожалуйста, лежите. Вам нельзя делать резких движений… Руппи… голос Руперта. Олаф слышал его, зажмурив глаза от липкого, мерзкого иррационального страха. Он силой воли разогнал ненужные эмоции и заставил себя посмотреть на адъютанта, чтобы убедиться, прав ли его ночной кошмар, или это всего лишь горячечный бред, последствия ранения. — Мой адмирал? — Руппи обеспокоено всматривался в его лицо. — Мне позвать лекаря? — Не надо, — Олаф попытался успокаивающе улыбнуться юноше и, протянув руку, легко потрепал его по голове. — Все хорошо, это всего лишь плохой сон. Дурной сон. Кошмар, повторяющийся каждую ночь, настолько реальный, что еще с четверть часа невозможно прогнать его образ. То, что Руппи не тронут, было сказано Кальдмееру в первый же день плена, когда он очнулся в этом доме. Руперт фок Фельсенбург — граф, наследник своего рода и родственник кесаря, он полезен для обмена. Ему обещали не вредить, но стоит ли забывать, что при приказе о полном уничтожении Западного флота никто не интересовался титулами, званиями тех, кто находился на потопляемых кораблях, и не заботился выгодой от пленных… Так не слишком ли легко изменилось отношение к ним? И не сменится ли вновь? Будь Кальдмеер в сознании, он бы не сдался сам и не позволил бы другим. Он ценил жизнь, но в условиях постоянной, хоть и необъявленной, войны, слишком часто видел, как попавшим в плен раненым не давали даже права поединка. Как и права убить себя. И, если бы не Руппи, который с таким отчаянием и надеждой смотрел на него, Кальдмеер, возможно, нашел бы способ «уйти», не проверяя правдивость обещаний своих тюремщиков. Вражеский вице-адмирал Вальдес, чьими «личными трофеями» они оба теперь стали и в чьем доме их поселили, не спешил предъявлять свои прав. Разве только забегал пару раз, сверкал счастливой улыбкой, интересовался состоянием Олафа, называя его «дорогим гостем», и исчезал. Это пугало своей неопределенностью, но на любые вопросы Вальдес отшучивался или отвечал уклончиво и рассказывал совсем об ином. Обещая, что серьезный разговор состоится не раньше, чем Олаф сможет нормально сидеть, а еще лучше — ходить. И, когда лекарь позволил Кальдмееру подниматься с кровати, тот первым же делом попросил аудиенции у своего «тюремщика». Как адмирал поверженного флота, он был готов принять любую свою судьбу. И, хотя в глубине души маячила надежда, что, может быть, есть хоть маленький шанс на возвращение домой, он всеми силами пытался заставить ее молчать. Лучшее, на что он мог рассчитывать — это позволение убить себя. Главное, чтобы не тронули Руппи, о других попавших в плен он даже не мог заставить себя думать: те картины, что вставали перед глазами, заставляли его жалеть о том, что Альмейда не убил их всех. *** Вальдес явился так, как влетает в распахнутые окна ветер, как глоток соленого воздуха после пыльного города, и на какое-то короткое время Олаф даже почти забыл о своем положении. В первую очередь он получил ответ о своих людях и очередное заверение, что выжившим ничего не грозит, а по весне начнутся переговоры, а там, кто знает, может, и родина примет. Почему-то рядом с Вальдесом появлялось странное чувство, что и правда все будет хорошо… Однако странная эйфория, внезапно образовавшаяся в душе, быстро ушла: Кальдмеер не любил обманываться. Вальдес был врагом, в чьей абсолютной власти он теперь находился. И с какой бы непринужденностью он не разливал вино по бокалам, рассказывая южные морские байки вперемежку с новостями о пленниках и о неутихающем шторме, он им оставался. Тем не менее, Олаф поймал себя на желании улыбнуться. Не столько на слова, сколько на интонации голоса. Он не знал, сколько в словах вице-адмирала было правды, но ему хотелось верить, ведь для того, чтобы дать надежду, много не надо. Кальдмеер закрыл глаза — другого разговора он ждал. Тяжелого и унизительного. Но никто не спешил его добивать, скорее наоборот, в нем всячески пытались взрастить веру в лучшее. Зачем она ему? Почему сейчас? Чтобы она приросла, а потом отобрать с последними остатками чести? — Да я вас утомил, адмирал цур зее? — Вальдес, нахмурившись, отставил бокал, из которого не столько пил, сколько размахивал им; в его историях тот перевоплощался, не меняя своей формы, то во флагманский фрегат, то в неприступные скалы, то в далекие земли, до которых он однажды обязательно доберется. — Вам стоило сразу же сказать мне об этом. Я совершенно не желал навязывать свое общество в ущерб вашему самочувствию. Кальдмеер устало улыбнулся. — Боюсь, я пока не готов к длительному пребыванию в веселой компании, прошу простить меня. — О, вам совершенно не стоит извиняться, — Вальдес раскланялся и исчез так же легко, как появился. Только Олафу потом еще долго чудилось его присутствие в комнате. Есть такие люди, которым не надо много времени, чтобы войти в душу и занять в ней уголок, увеличивая его все больше и больше. Страшные люди. Олаф Кальдмеер всегда предпочитал держаться от таких как можно дальше. Он обернулся к скрипнувшей двери и обнаружил в проеме взволнованного Руперта. — Проходи. — Мой адмирал? — тот прикрыл дверь и подошел так, словно подкрадывался. — Что он вам сказал? — Ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться, — как можно увереннее сказал Кальдмеер и почти сам поверил своим словам. Он сам говорил своему адъютанту, что рад быть живым. Это было правдой. Но какова будет цена этой жизни? Руперт улыбнулся и подошел ближе. Иногда Кальдмееру казалось, что тот никогда не задумывался над возможным исходом плена, верил талигойцам на слово и больше всего на свете переживал за здоровье адмирала. Кальдмеер так не мог, и мысли его метались между памятью о погибших, пересмотром собственных решений и возможными перспективами будущего. *** Быть запертым в четырех стенах становилось невыносимо. Но, хотя Вальдес предлагал прогуляться в город или к морю, Кальдмеер никак не мог расслабиться в обществе этого человека. Его шутки и манера говорить, хоть и не были агрессивны, все время задевали адмирала за живое. Упоминая о пленных матросах, Вальдес всегда немного не договаривал, уклончиво отвечал об их с Руппи дальнейшей судьбе. — Вы же понимаете, что почти никто не сдался? Олаф кивал, признавая, что так и было. — А сдавшиеся? Не увидят более дома, так ведь? — уточнял он очевидное. — Отнюдь, — весело возразил Вальдес. — Насколько я знаю. Все, кто выжил, в порядке. В порядке можно быть по-разному. И, если вчерашний матрос кесарии теперь чья-то жена только оттого, что не смог уйти в бою, он ведь «в порядке». Олаф потер шрам. Если бы он был один на один с Вальдесом, он бы спросил все, чтобы знать и не быть в полном неведении. Но страх за Руппи заставлял проглатывать вертящиеся на кончике языка слова. — Вы сегодня выглядите гораздо лучше, адмирал цур зее. — Вам бы стоило хоть иногда улыбаться, уверен, у вас красивая улыбка. — О! Вам явно идет эта рубаха, подчеркивает цвет глаз. Странные фразы. Олаф слышал подобные в молодости, когда в нем еще видели потенциальную пару. И оттенки в голосах говоривших были похожи. Но Вальдесу не надо ничего говорить, он уже победил. Если хочет, то почему не берет, если нет, то зачем Кальдмеер и Руппи нужны ему в его доме? Зачем он приходит каждый вечер? Кальдмееру было тошно от этой неопределенности, а неожиданная и неуместная забота от победителя пугала. За нее надо было, как минимум, быть благодарным… *** — О, пожалуйста, не вставайте, мой дорогой адмирал цур зее, — Вальдес без стука буквально ввалился в комнату. Сложно было вот так сходу разобрать, был ли он нетрезв или в очень хорошем настроении. В руках у него тускло поблескивала бутыль «крови». — Как же я рад вас видеть! Прекрасный собеседник, только вы меня поймете, мой дорогой гость! Он рассмеялся сказанному, а может, каким-то своим собственным мыслям. Весело и немного зло, а потом неровной походкой направился ко второму креслу в комнате. — Вы себе и представить не можете, как иногда утомляют бесконечные родственники, которые совершенно точно знают, что мне нужно в этой жизни, причем гораздо лучше меня, — он в отчаянном жесте взмахнул рукой. — Да что там лучше меня. Они просто знают, и, естественно, я кругом неправ! Кальдмеер развернул свое кресло от камина к собеседнику и устроился напротив. Он не хотел пить, его тяготило общество Вальдеса, но он изобразил участие на лице и безразличным тоном спросил: — И чего же от вас хотят ваши родственники? — Не все родственники, — поправил его Вальдес. — Точнее, все мои родственники уже смирились со мной. Почти смирились. А вот тетушка Юлиана… с ней сложно договориться. Ее бергерское занудство невозможно пересилить или направить в более полезное русло, — он шутливо изобразил страх и снова оскалился в улыбке. — Жуткая женщина. — И чего от вас желает ваша почтенная родственница? — Кальдмеер сложил руки на груди и постарался думать о том, что обычно Вальдес не позволяет себе задерживаться дольше приличного. — Чтобы женился! — с наигранным расстройством воскликнул Вальдес и эмоционально вскинул руками. Кальдмеер внутренне вздрогнул, но тут же собрал свою волю в кулак и стиснул зубы. Теперь он услышит правду. Давно пора было произойти этому разговору. Странная у Вальдеса манера сообщить пленнику о его будущем, но он победил, он может себе позволить любое поведение. — Кошмар! — Вальдес откинулся на кресле, увлеченно что-то высматривая на потолке. — Мой дорогой адмирал, я еле-еле унес оттуда ноги! Страшная-страшная женщина! Вот скажите, господин Кальдмеер, что вы говорили родственникам, когда они заводили все эти бесконечные разговоры про поединок? Но его собеседник не ответил. Он медленно встал и по-военному вытянулся, цепляясь здоровой рукой за спинку кресла, как за опору. — Господин Вальдес, — негромко позвал он. — Мне нужно знать, кого из нас двоих вы планируете оставить себе. На зов Вальдес резко сел и уставился на адмирала, а когда услышал продолжение, то подался вперед так сильно, как только возможно, и в глазах его было настолько много удивления, что оно не могло оказаться настоящим. — Если это возможно, я бы хотел предложить себя. Руперт… для обмена, если таковой случится, будет полезнее. А я… — на мгновение Кальдмеер замолчал и провел пальцами по шраму. — Я, конечно, далеко не молод, но хотел бы просить вас… — Хватит! Пленный адмирал и предположить не мог наличия у своего «тюремщика» такого голоса. Обычно он говорил хоть и громко, но немного смешливым тоном. А тем голосом, что он услышал сейчас, стоило отдавать приказы идти на смерть. Тяжелый и подчиняющий, не терпящий пререканий. — Как скажете, — спокойно ответил Кальдмеер и замер в ожидании. — Дорогой адмирал, — напряженно начал Вальдес. — Уверяю вас, я не собираюсь иметь ничего общего с этой варварской традицией. Я понимаю, что так устроен мир, что иначе люди перестанут существовать, но лично принимать участие в подобном не буду. Меня устраивает моя жизнь, — он резко выдохнул и продолжил спокойнее: — Садитесь, давайте отпразднуем мое счастливое освобождение от заботы родственников. — Конечно, — Кальдмеер мягко опустился в кресло, почти не чувствуя своих ног. Он попытался расслабиться, но волна недавнего ужаса свернулась где-то в животе, скручивая внутренности, не давая вздохнуть полной грудью. А потом в его поле зрения попал бокал с красным вином. — Вы слишком много переживаете, — Вальдес улыбался и был очень близко. — Выпейте. Вкуса не чувствовалось совсем, страх хоть и не давил больше, так и не ушел до конца. Спрятался где-то под сердцем, нашептывая о том, что Бешеный — безумец и говорить может все что угодно, и сделать тоже. Вальдес сказал, что не будет принимать участие, но не обещал, что пленников не обратят. Кальдмеер пил, прикрыв глаза. — Почему вы не женаты, адмирал? — вырвал его из нерадостных мыслей голос Вальдеса. — Поглядеть на Руппи, на других, что сдались ради вас, невольно понимаешь, что вас любят. Так почему адмирал цур зее до сих пор один? Кальдмеер поднял глаза на Вальдеса, тот улыбался, но как-то нерадостно, а скорее серьезно. — Боюсь, я просто не приспособлен для семейной жизни, — нейтрально ответил он. — И я не мог позволить себе выпасть из жизни на флоте почти на месяц. К тому же, верные и надежные люди должны быть рядом, а не дома. — Вы уклоняетесь от ответа. — Вальдес подлил ему еще вина и приблизился поближе. — Расскажите правду. Вы влюблены в кого-то не своего статуса или уже принадлежащего кому-то? Или предпочитаете ни к чему не обязывающие интрижки с вдовушками и не очень верными женами? Перевести тему не выйдет, отшутиться тем более. Сказать, что тема просто неприятна? Кальдмеер смотрел на Вальдеса, который замер в азартном ожидании, и понимал, что, пожалуй, этот человек стоит того, чтобы хоть иногда отвечать на его вопросы. — Мне не нравятся мужчины, — и, не обращая внимания на удивленную усмешку собеседника, пояснил: — Я не воспринимаю красивого юношу, как возможную жену. Для меня женщина — это женщина, мужчина — это мужчина. Пожалуй, вы правы насчет вдов, но у нас это не поощряется. Я бы сказал, сильно осуждается. И, если в юные годы я мог себе позволить подобную связь, то чем выше поднималась моя карьера, тем меньше поводов для сплетен мне стоило иметь. — Вам признавались? — не унимался Вальдес, а в глазах его синим огнем горели шалые искры. — Вам признавались в симпатии… любви? — Да, — коротко ответил Кальдмеер. — И я считаю, что продолжать эту тему дальше не имеет смысла. — Конечно-конечно, — согласился собеседник, но по лицу его быстро пробежала тень разочарования. — Так что вы отвечали родственникам, когда они говорили о поединке? — Ничего. Я не считал нужным пояснять свое мнение. Сначала шутили, что я боюсь проиграть, потом сетовали на карьеру и постоянные плавания. Но это не имело значения тогда, а сейчас — неважно тем более. Повисла тишина, но Кальдмееру в ней было уютно: он больше не видел в резких движениях Вальдеса затаенной угрозы, теперь и голова должна перестать болеть так сильно. Кальдмеер прикрыл глаза, а когда открыл, то понял, что после всех волнений и переживаний, еще ослабленный болезнью, так и уснул в кресле в совершенно неудобной позе, заботливо укрытый теплым одеялом. За окном стояла беспросветная ночь. *** Время незаметно шло вперед, и Олаф чувствовал, что с каждым днем дышать ему становится легче, постепенно уходил страх, а душу теребила только память об умерших. О том, что будет по возвращении на родину, или вероятности, что он окажется бесполезным для обмена, Олаф Кальдмеер старался не думать вообще. Вальдес уговорил его сходить к морю, а через день сделать небольшую прогулку по городу, словно поставив себе целью вытащить пленника из нерадостных мыслей. И постепенно начинало казаться, что у Вальдеса совершенно нет иных дел, кроме как тратить свое время на вражеского адмирала. Это смущало, но уже не беспокоило так, как раньше. Теперь его странные шутки казались издевкой над традицией, а не попыткой унизить, да и к прежнему разговору они уже не возвращались впредь. Теперь Олаф ловил себя на том, что ему в радость общество Вальдеса. Что он говорит с ним каждый вечер и не может наговориться. Что благодарен судьбе за эти обманчиво мирные дни, несмотря ни на что. А перед отъездом в Старую Придду, протягивая на прощание руку, Кальдмеер словно впервые посмотрел в глаза Вальдесу и подумал, что рад тому, что теперь они сойдутся только как враги. И это после нескольких месяцев, во время которых весь его мир медленно, но верно сворачивался спиралью вокруг этого человека. Если вообще встретятся когда-нибудь. Слишком легко умел залезать тот в душу, руша привычный порядок вещей. Слишком часто, сам того не замечая, заставлял о себе думать. Но у Вальдеса, похоже, были свои планы: вроде и отпустив гостя, он все равно отправился следом. Непрерывно шутя о том, что от него «не избавиться так просто», что ему «все равно было скучно», что он «не может так просто бросить своего гостя». Между всеми этими отговорками, льющимися сплошным потоком, не нашлось паузы, в которую Кальдмееру удалось бы сказать, что, на самом деле, он очень рад обществу Вальдеса. И, покидая чужой, но неожиданно гостеприимный край, единственное, о чем жалел Кальдмеер, что так и не смог лично поблагодарить за найденную шпагу и за проведенное вместе время.